Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

Глава десятая
В середу хоронить, а он в окошко глядит

Рита долго молчала, прежде чем ответить.

– Призвала я Упырьева князя на их головы, – сказала наконец, а Крада охнула. – С этого все и началось. Голодные покойники заполонили всю округу. Очень подходящий для призвания момент выдался. Нечисть, которую Славия огнем и мечом выжигала, вглубь Чертолья ушла. Да ты и сама знаешь. К вашей Капи поближе. Упырям раздолье – гуляй-не хочу. Все Пограничье в их распоряжении.

– А с твоей сестрой… Что с ней стало?

– Сгубили… Перекинули на коня, да и увезли. Последний раз я ее видела почти неживую. Или неживую. В лице – ни кровиночки, белые пряди – красным красны, и рука свешивается – тоненькая, кисть узкая, а ногти до основания обломаны. Так билась, все о нелюдей источила. Как эту руку увидела, словно что-то в меня вселилось. Завыла, да и выплюнула с зубами и кровью проклятье. А вместе с ним и что-то из души харкнула.

Ведьма опять помолчала. Мертвенная чернота сошла с Ритиного лица, постепенно возвращалась нездоровая бледность. Ей было очень плохо, и переходы из воспоминаний в реальность только чередовали болезненные состояния, нисколько не облегчая их.

– Ты ночь не спала явно, – сказала Крада. – Отдохни…

Рита словно не слышала ее. Только достала из кармана еще одну самокрутку. Снова резко запахло жженой полынью.

– Я узнала о том, что проклятье подействовало, через много-много лет. Редко с людьми встречалась, не очень интересовалась происходящим в мире. И Волег родился, не до этого было. Ты же знаешь, что он – кречет?

– Знаю…

– Так вот, в нашей селитьбе крылатыми почти все рождались с незапамятных времен. У меня самой крыльев не было, ведуны и ведуньи этого дара лишаются. Волег родился, я все гадала: ведун или полетный? Так как две линии в нем одной слились. А когда поняла, что крылатый, не знала: то ли радоваться, то ли огорчаться. В общем, своих забот хватало. Слышала иногда: упыри расплодились, что крысы в урожайный год, да сначала не связывала никак. Не верила еще в свою силу. Что вот так проклясть могу. А потом… Там же и малые дети были, и девки молодые, и старики. Что они могли против вооруженной рати? Несправедливость это с моей стороны.

Рита обхватила голову, самокрутка выпала из ее рук, да так и осталась лежать, тлея и распуская уже приглушенный запах полыни.

– Проклятие оно же в два конца действует. Пришло время, и в меня ударило. Волег, как только подрос, стал на ту сторону границы летать. Возвращался задумчивый, сначала меня все про их проклятое око расспрашивал, а потом замолчал. Мне бы насторожиться, а я, дура, обрадовалась, что перестал голову чепухой забивать. А однажды как снег свалился, заявил: уходит в рать князя Славии. Уверовал он в неусыпное око. Да куда ему, крылатому? Его ж сразу, как первый раз обернется, – на костер. Там с этим разговор короткий. Погань все, что за рамки обычного выходит. Он от меня отрекся. Вот в этой самой избе и отрекся, прямо посреди горницы.

– Око ты в него зашила? – сглотнув, спросила Крада. – И первый раз, и… опять?

– А куда мне было деваться? – горько спросила Рита. – Так он обращаться не мог. Может, и не вычислять…

Волег – славийский ратай. Он лгал ей. А еще целовал, там, у озера. И она, Крада, уже с таким волнением о нем думала. Как же стыдно!

– Мне нужно с ним поговорить, – Крада вскочила. – Срочно!

Рита схватила ее за рукав.

– Ты не сможешь сейчас. Ночью я поместила око обратно. Он без сознания, и на восстановление потребуется время.

– Зачем?

К чему Крада это спросила? Как сейчас разница…

– Он должен вернуться назад, – сказала Рита. – Крада, послушай… Что бы ни случилось дальше, знай. Он не хочет для тебя ничего плохого. И готов даже жизнью… Да что там жизнью! Свободой ради тебя готов пожертвовать. А для птиц свобода, знаешь, важнее всего…

– Да при чем тут я, – с досадой уронила Крада. – Он свободой, значит, сперва для славийского князя пожертвовал. Мне соврал – заблудился, а сам у Капи… Что он там делал?

– Плохое, – понуро согласилась Рита. – Но думал – хорошее. Он до недавнего времени считал, что поступает правильно. И только недавно понял, что не прав. Ты можешь это простить? Подожди…

Она не дала Краде возразить:

– Просто подожди, не делай скоропалительных выводов…

– Каких? – Крада открыла рот, забыв на мгновение о своем негодовании.

– Скоропалительных. Ну, быстрых, необдуманных то есть. Подумай сама. Ничего плохого же не случилось?

– Ну… – задумалась девушка. – Меня изгнали из вест, но Волег здесь не при чем. Это вообще еще до его появления. Так что… Может, он передо мной не виноват ни в чем, но зачем он врал?

– А ты потом выслушай, как он все объяснит. И на спокойную голову все рассуди. Обещаешь?

Крада кивнула.

О чем сейчас говорить? Волег метался в бреду, лихорадка пятнами шла по бледному лицу. Крада уже видела его, несколько дней сгорающего в жаре, но сейчас это было гораздо страшнее. Он вскрикивал: то в беспамятстве звал маму, то начинал кричать хрипловато и пронзительно по-птичьи. Его пальцы вдруг начинали твердеть и гнуться желтыми когтями, нос отвисал шишечкой и загибался клювом. Потом все возвращалось к человеческому облику, а затем – корежилось по-новой.

И злость, когда она видела его такого – раздавленного, беспомощного, под властью неведомого ей ока, – уходила. Без остатка растворялась в его боли ее ненависть. И желание наорать, ударить, потребовать объяснений.

Что тут объяснять? Око это – страшная вещь. Так людей ломать, даже для всеобщего порядка и справедливости… Нужна ли такая справедливость?

– Его шрамы на плечах, – прошептала Крада. – Зачем он?

– Перед зеницей ока кается, – ответила Рита. – Так славийцы наказывают себя за нехорошие мысли. Их око не просто видит события, но и читает в самой глубине души. Скажем, задумал славиец что-то украсть или о нечисти хорошая мысль у него промелькнула – вот и хлещет себя, через боль телесную прощение для души вымаливает. Как-то так…

– Они все? – удивилась девушка.

– Наверное, – ведьма пожала плечами. – Разве можно человеку все время о благополучии соседа думать? Нет-нет, да и захочешь чего-то для себя.

– Жалко его, – Крада произнесла это еле слышно.

Еще недавно ее разрывало от ненависти и обиды к Волегу, а сейчас в одно мгновение пронеслось в голове. Как они шли от Заставы, и ночевали рядом так близко, что она изучила его сонное дыхание, и как он вился кречетом вокруг ее горницы в Городище, пытаясь предупредить об опасности, как шагал все время впереди – сосредоточено сопящий, и ей было, на самом деле, уютно и безопасно за его спиной.

Батюшка говорил: быть благодарной моменту. Чтобы ни случилось в дальнейшем, стоит остановиться сейчас, и быть благодарной за время, когда с ним было хорошо. По-настоящему хорошо.

– Вот так вот, – печально сказала Рита, откинув полотно, прикрывающее сына и оглядывая повязку на груди.

На белой ткани выступили свежие пятна крови.

– А стал бы кощуном, помогал бы мне сказания о былой старине толковать.

– Что? – не поняла Крада.

– В кощунах – сказаниях, таятся древние секреты. Много тайн прячется в простых, вроде, историях.

– Я слышала про кощуны, конечно, – сказала с досадой девушка. – Я же в Капи росла, только и там последний кощун лет пятьдесят назад умер от старости. Всю жизнь читал, да всего несколько штук успел разобрать. А нового так и не нашли.

Рита кивнула:

– Редко среди птичьего племени рождается серебряный кречет. Еще реже среди кречетов просыпается финист. А среди финистов – кощун, способный читать между строк.

– И Волег…

– Именно, – печально кивнула Рита, поправляя повязку на его груди. – Он даже отказался учиться читать. Настолько ему виделось поганым все, что не связано с его новой верой.

– Но как же… – замерла Крада. – Ведь не только для него. Это же для всех людей. Мы и сейчас хорошо живем, а прочитай все кощуны – так ирий бы по всей земле наступил. Ой… Ну как бы ирий, простите меня боги всемогущие!

* * *

Волег приходил в себя, казалось, целую вечность. Иногда к нему возвращалось сознание, но ненадолго. Второй раз зеница никак не хотела врастать в кречета, словно мстила ему за недавнее отступничество. Хоть и невольное.

А еще Рита сказала, что в первый раз Волег был практически ребенком, поэтому перенес все гораздо проще.

– На детях, которые еще растут, все заживает быстрее, – сказала ведьма.

– И зачем ты опять на это пошла? – Крада вытерла тыльной стороной локтя лоб.

Она чистила свеклу, и все ладони у нее и выше запястья окрасились едким уже коричнево-малиновым цветом. Улизнуть от домашних дел в этот раз не получилось, и единственным утешением оставалась надежда: Рита расскажет что-нибудь интересное. На крайний случай – полезное.

– Это же Волег, – с досадой ответила ведьма, рассеянно перебирая клубки шерсти, которые она внезапно обнаружила в корзине под своей кроватью. – Он упрямый. Такой упрямый, пятерых меня занудством прошибет… Откуда она вообще взялась, эта корзина? И что я собиралась с этим добром делать?

Ведьма посмотрела на свет серый комок жесткой колючей шерсти.

– Он бы все равно это с собой сотворил. Только молча, мне бы не сказал. Летает далеко и высоко, на зрение не жалуется. Нашел бы кого-нибудь, кто согласился. Даже не сомневайся.

– В то, что он нашел бы, я не сомневаюсь. Ты-то как могла на это пойти?

– У тебя дети есть? – Рита посмотрела на Краду строго в упор.

– Знаешь же… Откуда?

– Вот и не умничай.

– А вдруг он в сознание так и не придет? – не унималась Крада. – Нас с тобой же у Ставра ждут, и Харя эта все глубже в Есею вгрызается…

– Ну, так и иди, спасай свою Есею, – буркнула Рита.

Как-то обиженно, чудно: по-детски.

– Я тебе скажу, что надумала, будешь сама ее со Ставровичей снимать.

– Но я и Волега отставить вот так не могу, – Крада закусила губу.

Сейчас она чувствовала себя в западне. Кречет своими славийскими игрищами заманил ее в неприятное положение. И его бросить нельзя, и за спящую девочку душа болит. Ну, немного еще, самую малость, Крада думала про обещанные монеты. Случись что с Есеей, еще и тут ославится: взялась за дело, да не выдюжила. Второго такого позора ей не то, чтобы совсем не вынести, но скрыться от него больше-то негде.

– Рита, – сказала Крада, меняя тему разговора. – А вот у тебя вокруг ягушки капищ я не видела. Ни одного. Неужели немилости богов не боишься?

Ведьма качнула головой, светлые, наскоро собранные на макушке пряди задорно рассыпались по плечам.

– Боюсь, а как же? Только если они против моего древнего проклятья людей, что смиренно приносили им требу, защитить не смогли, то, выходит, сила моя – выше?

Крада испуганно сжала в руке нож, которым чистила свеклу. Так, что костяшки пальцев побелели.

– Я с тобой от богов огребу, вовек не оплачу задолженное…

– А чего тогда спрашиваешь? – усмехнулась ведьма. – Я и сама толком не знаю, откуда во мне такая сила взялась.

– А если не знаешь, то как решила свое проклятие снять?

– Не снять, а исправить, – подчеркнула ведьма. – Только это в двух словах не расскажешь. Вообще-то, лучше своими глазами увидеть.

– Увидеть? – удивилась Крада. – А где?

– Недалеко, – Рита ухмыльнулась довольно зловеще.

– Так покажи! Чего мы сидим тут, пустяками маемся?

– С каких пор буряк стал ерундой? – ведьма покачала головой осуждающе, но в глазах плясал смех.

– Не ерундой, не ерундой…

– Ну… Ладно. Бросай эту свеклу, вымой руки и захвати с комода лампадку. Там темно.

– Да где же?

– Сейчас узнаешь.

Рита что-то негромко произнесла, скорее даже чуть присвистнула, и ягушка тихонько… присела. Под тканым ковриком у входной двери оказалась крышка подпола, а когда чудо-изба, подогнув лапы-пеньки, опустилась вниз, под ней аккуратно встал лаз в подземелье. Еще и с относительно удобным спуском.

Они погрузились в полутьму по лестнице, которая показалась Краде скользкой. Невидимые стены давили с двух сторон. От этого ощущения к мути и головокружению прибавилась невозможность нормально дышать. Если бы не Рита, она ни за что не полезла бы в подобный подвал.

Железная тяжесть и трупный привкус окружали со всех сторон. Стоячий воздух, от которого сразу засаднило горло. Запах, помимо желания, вызывал в сердце тревогу. И не только запах, но и звук: монотонное позвякивающее гудение.

Крада оглянулась, освещая тусклым светом лампадки пространство подпола. И все, что она видела перед собой еще не привыкшими к полутьме глазами, ей совсем не нравилось. Огромная пустая клетка, наполовину закрытая черным сукном, перекрученные мощные тросы, свисающие с невысокого потолка, горелая пыль, зыбкий пол под ногами.

– Ты можешь еще уйти, трусишка, – весело сказала Рита. – Я не заставляю, хотя от помощи не откажусь.

В чане возле закопченного, покрытого темными пятнами стола Крада различила несколько крошечных голов, ощерившихся кривыми зубами и затянутыми тонкой пленкой глазами. В прозрачной большой бутыли шевелились огромные жуки с устрашающими жвалами, в агонии они бились о стенки. От них и происходил этот монотонный жужжаще стеклянный звук.

Рита зажгла пару фонарей, сразу пусть и скудно, но осветивших странный подпол.

И Крада смогла уже различить целый ряд больших прозрачных емкостей, которые вытянулись вдоль дальней стены. Они были наполнены вязкой жидкостью, а в ней плавали существа, один взгляд на которых внушал смесь отвращения, тоски, жалости и ужаса. Язык бы не повернулся назвать их человеческими младенцами, но было похоже, что это – они. Сморщенные лица на непропорциональных по отношению к телам головах, черные точки на месте глаз. У одних узкие голые торсы, сращивая конечности, ненавязчиво переходили в подобие больших хвостов. Другие тесно жались к прозрачным стенкам огромных колб растопыренными перепончатыми лапами. У третьих в районе тощеньких, слабых шеек разверзлись жабрами чёрные отверстия.

Крада и в самом деле попятилась назад, отчаянно сопротивляясь желанию убежать. Но глаза наткнулись на другой угол, и она тихонько взвыла. Там в самых настоящих, пусть и довольно просторных, но клетках, сидели уже почти сформировавшиеся упыреныши. Человек… Штуки три. Каждый из них был похож на какого-то небольшого зверя. Они молчали, просто смотрели, не отрываясь и очень зло, желтыми глазами.

– Это… это…

Крада развернулась и, срываясь в панике почти с каждой ступеньки, полезла наверх. В спину ее толкала гудящая бьющимися о стекло жуками скорбная и смрадная пустота.

Только в залитой солнцем горнице прокашлялась и перевела дух.

– Ты с глузду съехала, – прошептала она. – Вот так?

Хвала богам, что Краду все-таки не вытошнило.

– Это мои попытки вернуть к жизни хотя бы детей, ставших упыренышами, – глухо произнесла Рита. В ее голосе не чувствовалось веры или воодушевления, а только одна непреходящая усталость. – Я беру часть живого и помещаю в неживое. Конечно, не могу трогать людей, но звери… Беру их искру в надежде, что она зажжет мертвое тело и вернет его к жизни. Если такой закон: живое на мертвое дает мертвое, почему бы не быть его обратного хода? Когда-нибудь правильное должно взять верх в этих несчастных созданиях.

Крада уставилась на ведьму широко открытыми глазами.

– Но каким образом? Ведь навь…

– Упыри не принадлежат нави, – твердо отчеканила Рита. – Они – вне закона всех миров. Никто из богов не имеет дела с Упырьим князем.

– Но почему ты их вот так… В темноте, в клетках? Я думала, что ты, Рита, хорошая…

Ведьма грустно покачала головой:

– Солнечный свет для них губителен. Помнишь того, за которым я гналась в нашу первую встречу?

– Еще бы!

– Не успела… Рассвет застал его на поляне.

– Он погиб?

– Погиб. Первые же лучи солнца убили. Поэтому подвал и клетки. Я пробовала держать их в горнице, соорудить какую-то более-менее приемлемую постель, но… Они не становятся людьми, Крада. Мои усилия, в конце концов, рвутся, загаживаются и превращаются все в те же грязь и мусор. А мои создания норовят удрать навстречу верной смерти. В них пропадает извращенный упырий разум, но не появляется человеческий. И даже звериное чутье становится тупым. Они вообще ничего не понимают. Даже ходить в определенное место, как кошку или собаку, их приучить невозможно. Гадят под себя.

– Зачем ты вообще этим занимаешься? Не думаю, что боги…

– Как раз боги и не создавали их такими. Это сделало мое проклятье. Вернуть все на места, мой долг. Неужели ты не понимаешь?

– Не понимаю, – призналась Крада. – Вот ты… как? Идешь, ловишь маленьких упырей и зверушек всяких, а потом режешь их на кусочки и сшиваешь в одно?

– Ну, очень грубо говоря, где-то так, – кивнула Рита. – Есть много важных вещей, которые ты упустила, но в целом – да. Ловлю, режу, сшиваю. Пока они все вскоре умирают, но я продолжаю работу. Делаю все лучше и лучше. Ищу жизнеспособные варианты.

– Но зверушки…

– Мне жалко всех, – сказала твердо Рита, ясно давая понять, что больше не хочет обсуждать эту тему. – А больше всего – соседей по селитьбе, которые из-за моего проклятия стали вот такими. Но жалеть – в этом нет действия. Изменит только то, что делаешь. К чему прикладываешь силы. И это не всегда так уж безобидно. А иначе… Явь тоже… Разве мы знаем, как творилась она?

– На крови и плоти древних щуров… – прошептала Крада.

– То-то же. Наша Явь – плоть и кровь. А людям, по большому счету, все равно, какие боги делают их счастливыми. У нас в Крылатом тех, кто попал в беду, называли злосчастниками. Крада, злое счастье – это как?

– Ни хорошо, ни плохо, – ответила, подумав, девушка. – Что-то… Иное.

– Это из темной, скрытой от наших глаз древности. Дошедшее только в непонятных для нас словах, смысл которых утерян, наверное, навсегда. Так ты мне поможешь?

– Но как?

– Нужно, чтобы вы с Волегом присмотрели за моими упыренышами, когда я в Городище пойду. Спасать Ставровичей. С моим «хозяйством» не сложно. Кормить, убирать, следить, чтобы не сбежали. Вы коров или кур наверняка держали?

Крада покачала головой:

– Откуда? Отец – ведуном был, я – вестой в Капи…

– Ох, ты ж… – Рита вдруг улыбнулась. – Не бойся, я покажу. На крайний случай, ягушка поможет. Вот только Волег оправится немного, так сразу и пойду…

Волег открыл глаза и попросил пить дня через два после того, как Рита посвятила Краду в свою тайну. Впрочем, сама ведьма, кажется, не очень-то и скрывала, да только мало кто согласился по своей воле подобное узнать. Есть в яви такие тайны, за покров которых лучше не заглядывать. Все равно не поймешь, только умом тронуться можешь.

Крада как раз омывало бледное лицо кречета. Испарина со лба сошла накануне, ей показалось даже, что на втянувшихся скулах заиграл чуть заметный живой румянец, когда веки кречета чуть дрогнули и приоткрылись.

– Дай… Пить…

Добре, не дал сразу в глаз, как когда-то Лизуну…

Все эти дни, пока она сидела у его кровати, вглядываясь то в неподвижный, то в мятущийся горячкой лик, Краду разрывали на части противоречивые чувства. Она сама будто билась в лихорадке вместе с парнем: то жаром сжигалась при воспоминаниях о поцелуях у озера, то тряслась ледяным ознобом от мысли, как ее вокруг пальца обвел славийский ратай.

А вот открыл Волег глаза, да все сомнения ушли. Осталась только жалость и желание помочь.

– Сейчас…

Она окунула тряпицу, которой протирала его лицо, в глубокую чашу с водой, поднесла к губам. Волег жадно ловил капли пересохшим ртом.

Наконец, отдышавшись, произнес:

– Опять… Перед тобой… Никчемный.

Крада поняла, что он стыдится своей слабости. Их первая встреча, и сейчас тоже… Разве захотел бы какой-нибудь бравый ратай, чтобы девушка видела его таким беспомощным хотя бы однажды?

– Я забуду, – пообещала она, сама не очень веря в свои слова. – Как только поправишься, так и забуду. Опять будешь сильный и быстрый. Вон у тебя когти-то какие – до сих пор плечо болит.

– Уйди, – сказал он с трудом. – Тяжело…

Крада поднялась и вышла. Серьезный разговор, после которого их отношения могут измениться раз и навсегда, она оставила на потом. Вот придет Волег окончательно в себя…

Только когда он пришел в себя, то сразу и пропал. Девушка несколько дней избегала встречи с кречетом, старалась держаться подальше от его горницы. Ей хотелось, чтобы все было как раньше – когда она не знала об обмане Волега. А теперь Крада и не знала, как быть.

А в одно утро она, наконец-то решившись, зашла к нему в горницу, а постель – пустая. И горница выглядит так, словно в нее никто возвращаться не собирается. Непонятно почему, но прямо чувствовалось: нет Волега вообще в ягушке. И в обозримом пространстве вокруг нее – нет.

Девушка выскочила на крыльцо:

– Рита!

Ведьма подвязывала яблоневые ветви, чтобы не обломились под грядущим снегопадом. Ягушка остановилась у озерца, кажется, до весны. И то правда хорошо здесь, красиво. И деревья вокруг полянки стеной стоят, если сильный ветер случится, то большую часть его мощи на себя примут. Можно с комфортом перезимовать. Озерце опять же – довольно глубокое, до дна не замерзнет, а ледок верхний прорубить, чтобы воды натаскать, не такая уж проблема.

Рита оглянулась. Белый чистый лоб светился под теплым платком, в который она закуталась с головы до груди. И концы еще на поясе узлами перехватила:

– Чего тебе, баломошная?

Но Крада по голосу поняла: Рита знает, чего ей. И принимает в том активное участие.

– Волег…

– А что с ним?

– Рита, не ври! Где он?

Ведьма врать не стала. Отряхнула свой шикарный платок от нападавшего с веток трухлявого мусора, не торопясь подошла к крыльцу.

– Ушел он, Крада.

– Куда⁈

– А куда все время и шел. В Славию, ко княжескому двору, чтоб этому лиходею и сильнику князю Наславу пусто было!

– Рита, – Крада, пронзенная догадкой, опустилась на крыльцо.

Она вспомнила тот разговор в ночи, когда ведьма и ее сын шептались при лучине.

– Ему… Волегу грозит что-то?

– А то! – вдруг горько выкрикнула Рита. – Смерть ему грозит. Во имя его проклятого ока.

Но тут же устыдилась порыва, взяла себя в руки.

– Не слушай меня, девочка. Это материнское сердце кровью исходит, преувеличивает. Не хочу я, чтобы он туда возвращался, с самого начала не хотела. Вот и придумываю. Может, все и к лучшему. Не справился он с заданием, так в княжескую дружину его и не возьмут. Вернется к нам Волег тогда.

Она постаралась улыбнуться, но вышло как-то кривовато.

– Давно ушел? – одними губами прошептала Крада.

– С вечера, как стемнело, – ведьма бросила на нее быстрый взгляд. – Не догонишь уже, даже не думай. И мест этих не знаешь, заплутаешь. Метель собирается! Шиш чащобный, Крада!!! Погоди! Шальная, ты…