Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Глава третья
Была бы изба новая, а сверчки будут

С утра Крада сразу засобиралась в став, пока Белотур не забыл своего обещания пристроить ее к ратайскому ведуну. Ее очень заботило, сколько монет за услужение просить. И стоит ли вообще просить или сами, сколько нужно, дадут? А сколько ей нужно?

У ворот караульные снова сразу не пропустили, а выручающей хартии у Крады теперь не было. Послали в став гонца, он вернулся с давешним непонятного чина дядькой.

– Белотур велел в лечебню отвесть, – сказал дядька, а Крада обрадовалась: с одной стороны, воевода не забыл о просьбе, а с другой – не стал пока неволить.

Она прониклась уважением и вообще теплым чувством к Белотуру.

– Дядька, – решилась по дороге спросить Крада. – А сколько монет получает ратай?

Он кинул на нее хмурый взгляд, но ответил:

– Смотря какой. Отрок – десять монет в месяц, гридень – двадцать, а старший – все тридцать будет.

«Попрошу для начала десять», – решила снова обрадованная Крада. – «Я ж здесь, вроде как, новобранец».

Пять монет – за постой с ужином, еще пять на жизнь остается. Можно лишний раз в батюшкин кошель не нырять.

Дядька с поспевающей за ним Крадой обогнули став Белотура, вышли на задний двор, за которым раскинулось большое поле – ристалище. Рядом с ним – еще одно, поменьше. По полю между врытыми столбами тянулись канаты, стояли соломенные и тряпичные ляльки на шестах почти в человеческий рост для тренищ мечников. Сейчас характерного звона не слышалось, а только крики старшего, подгоняющего отряд отроков, бегущих по огромному кругу.

Недалеко от ристалища дорога сворачивала в ворота особняка.

По меркам любой селитьбы ведун Белотура устроился просто шикарно. Жилой терем с высоким крыльцом стоял отдельно, в похожей на ратайские длинной и низкой избе он лечил недужников. К обитателям Городища – тем, кто побогаче и познатнее – выезжал в собственной повозке, запряженной небольшим серым коником. Это успел рассказать Краде дядька, имени которого она до сих пор так и не узнала.

Наверное, он то ли недолюбливал ведуна, то ли опасался, только распрощался еще на входе в особняк. Крада же быстро нашла во дворе словоохотливую быстроглазую девку, что прислуживала в тереме, и выяснила, что главный «сей час науками занимается».

Ратайский ведун – широкоплечий, высокий, с русой бородой – сидел в просторной горнице, окруженный столами с хартиями, свитками и заморскими книгами. Он писал что-то большим гусиным пером, и на мгновение Краде показалось, что она стоит в библии Капи перед Ахаиром, увлеченным записями. Такой же внимательный затылок, невидящий взгляд и пятна на пальцах. А еще запах – особая пыль, спящая в древних свитках, и камедь – смоляной дух вперемешку со слабым кисловатым ароматом ягодного сока.

Крада тихонько кашлянула. Ведун поднял голову, совсем как Ахаир несколько мгновений пытался понять: где он и что происходит, затем спросил:

– И?

– И я пришла, Крада, – растерялась девушка. – Белотур в помощь прислал.

– Крада… – он задумался, хмуря брови.

– Она самая…

А что еще можно было ответить?

– Грамоту знаешь? – сурово спросил ведун.

Крада кивнула:

– Обучена. Хартии и свитки даже могу читать.

Подумав, добавила:

– Если они только на языке Чертолья.

Внезапно с улицы в приоткрытые ставки ворвался крик, встревожив древнюю тишину лекарской библии.

– Лечец Трияр, – кричала та самая девка, что привела Краду в терем. – Там ратая принесли. В кровище весь, вот-вот отойдет…

– Пошли, – он подул на хартию, где только что писал, поднялся и быстрым шагом направился к выходу.

– Будешь в буквах помогать. Я все случаи записываю.

Крада с трудом за ним поспевала.

– Я крови не боюсь, – сочла нужным сообщить она.

Они пересекли двор и оказались в одной из длинных изб. На большой, выскобленный стол (совсем как у батюшки), двое перепуганных рослых ратаев укладывали третьего. Новобранец-отрок рубил дрова, топорище соскользнуло в руках в замахе, полоснуло по бедру, оставив глубокий, исходящий кровью порез.

Крада без всяких указов тут же принесла горячей воды, чистых тряпок, придержала края раны, пока Трияр зашивал ее тонкой иглой с шелковой нитью. Закончив, с одобрением глянул на Краду.

– Чувствую, привычно тебе, руки ловкие.

– Да не так, чтобы уж очень, – призналась Крада. – Сама-то я… Вот батюшка покойный хорошим ведуном был, много ему помогала.

– Ведуном, – хмыкнул дядька. – Это у вас в селитьбах ведуны, а здесь, в Городище – лечцы.

– А какая разница, дядька лечец?

– Что за «дядька»? Зови меня по имени: Трияр я. Никаких дядек. А разница в том, что ведуны ваши, кроме лечения, еще и волшбой занимаются, а лечцы только на науке основываются.

Крада быстро заморгала, оглянувшись на строй блестящих баночек, выстроенных на полках вдоль стены. Точь-в-точь, как батюшкины травяные настойки, только сами баночки у лекаря покрасивее будут. Но решила не спорить. Пока.

Здесь вообще все было привычно и напоминало те времена, когда батюшка еще не ушел из яви. Запах крови, мешающийся с едким ароматом целебных настоек и мазей, звяканье начищенных инструментов, бульканье непрестанно греющейся на печи воды.

И работа – привычная. Если Крада, что и забыла в голове, то руки все помнили.

Дни побежали. У входа в став уже не спрашивали Краду, кто она и зачем идет. Дежурные ратаи улыбались девушке, кто-то даже пробовал любезничать. Она была со всеми приветлива, но никого не выделяла. У Трияра ее всегда ждала куча работы, как с недужниками, так – к ее неудовольствию – с записями, что, впрочем, тоже стало весьма поучительным. Если бы Крада хотела стать лекаркой, то непременно возблагодарила бы богов за возможность постигать науку. Но она не хотела.

Однажды ее поймал во дворе Белотур, сунул в ладошку целых пятнадцать монет, покачал головой:

– Трияр очень хвалит тебя. Но почему в став не заходишь?

– Не хочу тревожить напрасно, – честно ответила Крада.

Ну, только немножко недоговорила, что боится: воевода запрет-таки ее в тереме. А это совсем было некстати сейчас, когда Крада вдруг заметила, что Ярка принялась куда-то надолго отлучаться и приходить за полночь. Она все собиралась поговорить с ней, но Ярка, еще совсем недавно такая открытая, вдруг взяла моду на вопрос прямо не отвечать, а отводить глаза и отмалчиваться, делая вид, что не слышит.

С одной стороны, Крада чувствовала себя немного виноватой, так как совсем забросила новую подругу, одинокую в Городище, а с другой… У Крады было целых два резона: Ярка не маленькая, и как-то прожила целую жизнь до встречи с ней. А второй: она же не просто так гуляет, вот они, монетки, в ладошке. Целых пятнадцать.

Только если Ярку оставить совсем одну сейчас, напрочь от рук отобьется.

– Ты заходи, – кивнул Белотур, поглядывая на рослого черногривого коня, которого вел к нему через двор конюх. – Тем более что… Кажется, мой младший какое-то время уже на тебя любуется.

Крада обернулась вместе с воеводой на крыльцо. Оттуда и в самом деле смотрел на нее, не отрывая глаз, светлый и долговязый, как молодой тополек, парень. Когда понял, что его заметили, застыдился и стремительно скрылся за фигурными балясинами.

Белотур только хмыкнул, но, кажется, тут же забыл, сел на коня и поехал куда-то по своим делам.

А на следующий день приехали заставские ратаи. Крада не решилась подойти, смотрела тайком из-за угла, как они весело обливались водой из ведер на холодном осеннем ветру. Фыркали, крякали, кричали, перебрасывались шутками. Раздетые по пояс, пропыленные дальней дорогой, замерзшие, но такие счастливые. У Крады заныло сердце, она знала их всех до единого, но ни к одному не могла подойти, чтобы спросить: как там дела в Заставе?

Нашли ли новую весту? Как поживает Чет? Надежно ли упокоился старый ведун Олегсей? И еще много-много других мелких новостей, которые сейчас вдруг оказались для нее так важны. Но на следующее утро заставская рать с большой частью городищевской выступила в Приграничье. Белотур все-таки собрал поход, чтобы навести порядок вокруг Яркиных Вешек и многих других селитьб, что страдали от мертвяков.

В городищенском ставе сразу стало в два раза тише, и теперь привычной суеты как-то даже не хватало. А через три дня вернулись несколько ратаев из тех, что ушли в поход.

Трияра как раз не было в лечебне, накануне он уехал в своей волшебной конной повозке куда-то за Городище – у знатного боярина не могла разродиться жена. На ежедневную лечбу он оставил Краду. Она приготовилась обработать уже привычные и почти всегда одинаковые раны или вправить не менее привычный вывих, и не чаяла каверзы, которая узлом на нити Мокоши ее поджидала.

Прямо на полу в перевязочной лежал, как мешок с картошкой, мертвенно-бледный ратай без каких-либо внешних повреждений, но с белыми от ужаса глазами. Он был вдоль и поперек обвязан толстой просмоленной веревкой. Еще двое с явным замешательством стояли рядом, бессильно опустив руки. Когда Крада вошла, посмотрели на нее с надеждой.

– Чего вы его так? – удивилась она. – Перепуганный – да, а вроде смирный. И где ранения? Крови не вижу.

На щеке у мужика виднелись три алых свежих царапины, ну, и все.

– Так он себя не помнит, – кивнул один из приведших мужика в лечебню.

– Как это? – удивилась Крада.

– Не в себе совсем, кидается, как лютый зверь. Или забьется в угол и рычит. Как бы чего не вышло. Либо кого-то покалечит, либо себя на Горынь-мост по дикости отправит. А у него жена недавно родила, дочь – совсем крошка.

– Веревки ослабьте, – сказала Крада. – Иначе руки-ноги почернеют, придется отрезать. Руки-ноги отрезать, а не веревки.

– Да как? – первый мужик уставился на нее. – Вырвется же, бед наделает.

– Просто ослабьте, – повторила Крада. – Но… Что случилось-то?

Один из сопровождающих ратаев развел руками:

– Тут… Мы и от Городища-то недалеко ушли, день да ночь с небольшим в пути. Все как обычно в походах. Нелюдь, когда рать идет, если она в своем уме, то не высовывается, а сумасшедшей, видимо, в тех краях не водится. Люд вечером от общего костра отошел, нет его и нет. Лизко…

Ратай кивнул на второго, растерянно глядящего на связанного Люда.

– Вот он, его сотоварищ закадычный. Пошел искать, увидел клок от ратной куртки на кусте, понял: что-то не так… Нашел под утро, еле догнал. У Люда морда перекошена, глаза, вон, посмотри, до сих пор – белые, от ужаса выкаченные, кричит дурниной, когда к нему Лизко попробовал подойти. Никого не узнает, отбивается, будто не сотоварищи ему помочь хотят, а шишиги лесные толпой навалились. Ничего не помнит, ни в чем не соображает. В общем, догнали еле-еле, скрутили. Так как отошли от Городища недалеко, наши десятники решили, что легче его обратно доставить, чем с собой непонятно еще куда тащить. Вот мы доставили, а теперь нам рать догонять нужно.

Несчастный Люд трясся постоянной мелкой дрожью, словно ему было очень холодно.

– Лечец Крада, – жалобно спросил его сотоварищ Лизко. – Ты ему поможешь?

Она не могла обещать, пока не поймет случившегося. А еще сомневалась, что даже Трияр сможет это определить. Опытный лечец берется только за повреждения телесные, но никогда не связывается с тем, где затронут дух, первооснова человека. И не собирается туда заглядывать.

– Не знаю, – честно ответила Крада. – Но я попробую.

Они вышли с надеждой в глазах и сердцах. Им совестно было оставлять Люда в опасности, но долг звал вперед. Крада наклонилась над пострадавшим:

– Ну, и что с тобой случилось?

Неожиданно он рванулся, запутался в веревках, мазнул по Краде затравленным взглядом.

– Ккккттт? Гддд? – невнятно промычал.

– Ты в надежных руках, – успокоила его Крада. Сама не очень веря в это.

Белые глаза. Беспамятство. Ужас от того, что ничего и никого не узнает.

Это говорил Бер, когда рассказывал о Чаяне, маме Крады, проглотившую стыть. Темную бесформенную нелюдь, которая засыпает весной и просыпается к середине осени. Ждет в лесу, подселяется в человека через вдох, заставляет забыть всю его жизнь до этого момента.

Ладно, хуже уже не будет. Не станет Трияр возиться с безумцем, отправит к родным, а уж те начнут искать походящего ведуна, который умеет работать с подселенной нелюдью. Но таких ничтожно мало. Пока найдут, Люд от тревожного сердца уйдет за Горынь-мост.

Как там говорил Бер? Жар и полынь. Вообще-то логично. И то, и другое помогает изгнать нечто, занимающее человеческое тело. Не любят их подселенцы. Она кликнула Стешку, расторопную девку, которую первой встретила на дворе лечебни, велела пожарче растопить баню.

Еще кликнула ратая, который сегодня дежурил при недужных, перетащить несчастного Люда в парилку. И Стешка, и ратай посмотрели, как на спятившую, но ничего не сказали. Выполнили все, что велено. Раз Трияр в свое отсутствие старшей назначил, так тому и быть.

Сама Крада между тем нашла среди баночек Трияра настой полыни, тут уж она точно не боялась ошибиться, так как запах этот нельзя спутать ни с чем иным.

В жарко натопленной бане бедного связанного Люда прислонили к стене, он сразу начал заваливаться на бок. Крада открыла бутылочку с полынным настоем и, задыхаясь от пара, вылила всю ее на каменку. От жара и горького тугого аромата в глазах потемнело.

Люд хрипел горлом, лицо его резко покраснело, на шее и руках вздулись черные вены. Из носа потекла кровь. Но белое беспамятство не уходило из глаз.

У Крады кружилась голова, густой полынный туман проникал в грудь и живот. Казалось, он теперь везде, рвет горечью изнутри, выворачивает, словно это Крада, а не ратай принял в себя стыть. Которая сейчас всеми – что у нее там есть: лапы? ноги? – цепляется за каркас души. Неужели все напрасно? Неужели Бер ошибся? Или она сама неверно поняла?

Крада, страдая от жары, судорожно думала, что еще может сделать. Идея пришла на самом пике отчаянья.

Она подтянулась на носочки, вывела на запотевшем окошке несколько рун. Те, что обычно подновляли младшие капены на сельжитских требах. Такие ли красовались на главном требище в сердце Капи, Крада не знала. Просто понадеялась на долю.

Еще она не знала, может ли простая банная каменка выполнять роль алтаря, и вообще – примут ли боги сейчас ее малую требу, раз отказались от главной, сакральной? Но Крада все равно вытащила из-за голенища один из своих неизменных кинжалов. С трудом задирая влажный, прилипший к коже рукав, она обнажила запястье и резанула по нему. Кровь зашипела на раскаленных камнях

Крада не стояла на ногах, она почти упала спиной на стену и, хотя старалась изо всех сил, но постоянно съезжала скользкими лопатками по мокрым бревнам вниз. Как сквозь мутную слюду видела, что Люда принялось выворачивать желчью – желтой, а потом черной, скручивая судорогами.

Его глаза заволокло странным синим туманом, в котором закружилась серебристая пыль. Она мерцала то сливаясь с темной синевой, то проявлялась на ее фоне неясными фигурами. Собиралась в какой-то образ, нервно вздрагивала, определялась, опять рассыпалась. Огромная птица, раскинувшая крылья, повисела мгновение перед Крадой и исчезла, уступив место неясной морде неведомого чудища с головой змеи и пастью, полной острых зубов. Размывшегося змея сменило одноглазое лицо, очень похожее на волота Перетопа, но только… Моложе что ли, явно посвежее, ясное, без страдальческой морщины навечно проложенной между бровей. А потом…

– Ты? – прошептала Крада, но звука собственного голоса не услышала, он потонул в тумане.

Нежный женский лик наметился только абрисом, лицо, так же как в блазени Ырки не проглядывалось, но то тепло и всепоглощающую любовь Крада почувствовала сразу. Неясный лик качался перед ней, сотканный из тумана, из него явившийся и в него же уходящий. На мгновение показалось, что кто-то дотронулся прохладной ладонью до измученного жаром лба, но тут же все растаяло, и загадочный, полный глубоких смыслов туман опять стал просто банным паром.

Зарезало в глазах, восстанавливая зрение, и Крада вновь увидела Люда.

Он шипел от боли, и через это шипение невозможно было разобрать слова, которые ратай еще пытался сказать. Внезапно Люд громко рыгнул и с кровью исторг из себя темное, перепутанное внутри какими-то нитями облако. Оказалось, что нити и держали его форму, как только они безвольно повисли, сгусток принялся распадаться на куски с тихим треском, в котором Краде чудился тонкий всхлип. Темные клочья разлетались по бане, смешивались с влажным, тяжелым паром, окрашивая его в зловеще-черный с красными прожилками.

Это размывшееся нечто, развеявшись, стало осыпаться угольной золой.

Пар медленно рассеивался. Когда видимость вернула все на свои места, Крада увидела, что Люд лежит на полу в собственной желчи. Он открыл глаза, в них светилась благодарность. Они уже не были белыми, и, честное слово, в тот момент Краде казалось, что она никогда в жизни не видела такого прекрасного карего цвета.

– Где я? – слабым, но ясным голосом спросил он.

И тут она сдалась. Ударила под коленки слабость, ноги подкосились. Перед тем, как сползти с лавки, Крада увидела, что в баню врываются Стешка, ратай и тот парень, который глазел на нее с крыльца, когда она разговаривала с Белотуром.

Стешка орала:

– Веста! Ведунья! Волшебница!

Ратай чуть притормозил на пороге, но, увидев ясный взгляд Люда, бросился к нему, а сын воеводы протянул руки к Краде, не давая ей упасть.

– Боярышня Крада…

В его глазах светилось восхищение, словно не взмокшая от пота и красная от жара расхристанная девка перед ним по лавке на пол сползала, а самая настоящая богиня красоты.

– Белотурович, – Крада и не знала его имени, помнила только, что это сын воеводы. – Ты-то как тут, в лечебне?

– Отец велел посмотреть на недужного. Ох и рассердился же он! Испугался, что зараза по рати пойдет, орал на ратаев, что Люда привели в самый став, о других не подумав. А оно… Ты просто чудо сотворила!

Баня наполнилась людьми, куда-то тащили уже освобожденного от веревок, бледного и слабого, но счастливого Люда, кто-то гомонил за дверью, кажется, в общий гул ворвался командный бас Белотура, но в глазах у Крады качалось и плыло.

Ее подхватили на руки, кажется, все тот же воеводин сын, куда-то понесли. Даже на холодном осеннем воздухе тело еще горело жаром, только на лбу осталось приятное ощущение прохладной ладони.

Очнулась уже в незнакомой горнице, чистой и светлой. Первый, кого увидела – лечец Трияр. Быстро опять закрыла глаза, притворяясь все еще беспамятной, так как не знала, чего от него ожидать. Но Трияр сразу заметил хитрость, рассмеялся:

– Вижу, что в себя пришла, притвора! Ну, ты, девка, и шальная! Надо же, в такую передрягу полезла. Я бы точно не рискнул с незримыми порождениями Мары связываться!

Крада впервые слышала, как он смеется.

– Потому что у вас наука, – осмелев, произнесла. – А здесь нужно не знать, а ведать. Там, где наука, куда мне с вами тягаться!

– Не потому что наука, а потому что опыта у тебя маловато, – уже строже сказал лечец и погрозил пальцем. Впрочем…

Заложив руки за спину, подошел к окну. Не глядя на Краду, вдруг произнес:

– У молодости есть свои преимущества: бросаться, не оглядываясь, на любую напасть. Весть о тебе по всему, считай, Городищу разнеслась. Только… Не делай так больше, Крада. Не лезь поперед всех в пекло…

– Да я бы и не полезла, только вас же не было, а откладывать – как?

На вопрос Трияр ничего не ответил.

– Тебя Белотур запереть в этой горнице хочет, – сказал. – Но ты все равно рваться на волю будешь, доля твоя такая. В общем, я отбил. Можешь возвращаться в лечебню.

Крада поднялась, чувствуя, как все еще немного дрожат от слабости ноги.

– А вот за это – добре, лечец Трияр. Что не выгнал, разрешил и дальше с тобой работать.

Возвращаясь к своему виталищу, Крада вдруг поняла: наступила очередная неделя – последний день в седмице, в который никто ничего не делает. Городище погрузилось в хмельное веселье.

Время после Осенин и до первого прочного покрова – самое тяжелое. Дни становятся все короче, прямо на глазах черная хмарь, чвакая загустевшими лужами, отъедает у света кусок за куском. Загадочный ранее свет фонарей теперь тускнеет, еле коптит сквозь промозглую осеннюю сырость. Знобит от запахов прелой листвы.

В Городище Крада особенно остро переживала и раннее-то самую нелюбимую пору. В эти мрачные времена люди сбивались в компании в поисках тепла и живы. Все едальни и постоялые дворы вечерами были переполнены.

А улицы – пусты. Крада слышала, как ее тихие шаги разносятся от мостовой, отражаются эхом от промозглых стен. Холодно.

Оставив позади темную предзимнюю хмарь, она поморщилась. Устала в лечебне, хотелось тишины, но у Лукьяны в этот вечер было многолюдно и шумно. Девушка с трудом нашла свободное место в углу, глазами поискала Лукьяну или Милоша. Их не было видно, зато целая толпа незнакомых, нанятых на вечер подавальщиков металась с блюдами и кружками туда-сюда из раскрытых кухонных дверей. Сквозь нестройный гам временами прорывался неприятный звук, который Крада затруднялась определить. Будто что-то кричало… Нет, даже не кричало, а скрежетало покалеченным горлом. Так могла бы надрываться мертвая птица, которой свернули шею, если бы птицы становились ходячими мертвяками.

Когда звук вырос, заполнил собой все вокруг, Крада поняла: все глаза гостей едальни устремились в одну точку. В углу у самого входа расположился древний старик в дряхлом зипуне. Лицо его сплошь заросло серыми волосами, которые уже даже не напоминали бороду, а просто висели вдоль щек, спускаясь к плечам поникшими патлами. На коленях старик, чуть наклонив к груди, держал бандурку. На крыловидном деревянном корытце блестела натянутая струна, которая и издавала под скрюченными пальцами пронзительный, заставляющий морщиться звук. Левая сторона бандурки заканчивалась жуткой головой неведомого чудовища – ребристой, с наростами и золотистыми глазами. Корпус украшала резьба – несущийся конь с развивающейся гривой и летящая птица.

Старик устремил поверх голов невидящий белый взгляд, пальцы двигались по инструменту уверенно, но наощупь. Он был слеп.

– Эй, – со злостью крикнула через всю трапезную Лукьяна, тут же появившаяся невесть откуда. – Я тебя покормлю, только заткни свою гуслу.

– Что? – вслух удивилась Крада, а какой-то мужичок, мочивший в хмельной кружке усы за соседним столом, ответил:

– Гусла. Струна. Никтор – блаженный, зачем-то играет на одной струне, а надо на…

Мужик повертел в воздухе растопыренной ладонью:

– На многих. У нас гусляров уважают, даже кулачные бои под тренькание гуслей проходят, только – настоящих, а не это вот…

Слепой гусляр между тем на мгновение остановил чуткие, невероятно подвижные пальцы и громко произнес, повернув голову в сторону Лукьяны:

– Я не побираюсь, а зарабатываю…

Ту же, словно прорвало плотину, по трапезной прошел рокот:

– Иди, зарабатывай в другое место!

– Сколько можно?

– Зуб разболелся от этого нытья

– Бери, пока дают, и проваливай!

– Мочи нет, это заунынье терпеть…

Никтор же, не обращая на гневные крики, опустил голову и опять принялся перебирать струны. К нему подскочили два молодца в одинаковых рубашках и очень похожих – кудрявых, каштановых, с маленькими круглыми глазками – наверное, братья. Схватили с двух сторон за локти, приподняли, да и вынесли вон из трапезной.

Крада зачем-то пошла за ними.

Никтор сидел на земле у крыльца, уставившись невидящими глазами вдаль. Руки, крепко вцепившееся в гуслу, выбивали из нее все те же ноющие звуки, только уже гораздо более тихие. Не такую раздражающую. Показалось ли, что по щекам гусляра от невидящих глаз вниз прошли блестящие дорожки, утопая в глубоких морщинах вокруг рта?

Краде стало безумно жалко старика. Она подошла совсем близко, осторожно тронула его рукав:

– Вставай, дедушко. Холодно, заболеешь.

Он шарил по земле свободной от гуслей рукой, нащупал свою палку с набалдашником, схватился.

– Ты кто? – подбородок остро вытянулся на звук голоса Крады, ноздри затрепетали, словно Никтор пытался по нюху распознать говорившего.

– Я просто постоялица здешняя, – Крада настойчивей потянула его с земли. – Так вставай же, я помогу…

– Звать-то как ту, что откликнулась на древний зов?

Краде неловко было говорить: ни на какой зов она не откликалась, а просто поддалась жалости и уважению к старшим, кои всегда пытался привить батюшка. Не совсем, конечно, чтобы привил, но все-таки девушка терпеть не могла, когда обижают стариков.

– Крада я, дедушко. Не местная, издалека.

– Крада? – повторил он, словно не веря своим ушам. – Имя-то какое… Неужели… веста? Из самой Капи?

Он воспрял духом, тут же забыл недавнее унижение, жадно таращился белыми зрачками на Краду, не видя ее.

– Да не веста я уже, – стараясь сдержать раздражение, ответила Крада. – Что ж вы все сразу обращаете внимание? Не веста я. Так получилось, ушла из Капи.

Он вдруг залился детским и нежным как колокольчик смехом.

– Да разве ж метку Капи уберешь?

Она поморщилась. Когда ее перестанут донимать этим вопросом? Так надоело каждый раз заново объяснять.

– А вы ведун? – на всякий случай уточнила Крада.

– Я – гусляр, – ответил он и погрозил маленьким кулачком с длинными белыми пальцами в сторону окон Лукерьи. – Лучший в своем деле. Они просто не умеют слушать. Им все веселое, да легкое подавай. А настоящее – его, чтобы найти, так гору мусора нужно перевернуть. А ты хочешь истинную гуслу послушать? А, веста?

Крада судорожно соображала. Обидеть старика вдобавок ко всему унижению, что он только что пережил, не хотелось. Но и эту самую настоящую гуслу слушать у нее ни малейшего желания не было.

– Может, в следующий раз? – с надеждой спросила она.

– Так, конечно, в следующий, – с охотой кивнул Никтор. – Полнолуние через две недели. Синяя луна особой силой наполняет гуслу. Придешь на берег глуби, туда, где рыбацкие избы, послушать? Там в полную силу…

– Приду, дедушко… Давайте сейчас провожу. Куда вам?

– Сам, – отстранил гусляр ее протянутые руки.

И пошел – жалкий, но гордый, стуча палкой по мостовой, придерживая подмышкой свои странные гусли. Уносил нездешнюю, непонятную мусику.

Крада вздохнула. Мусика…

Нужно было признать – наступил момент, она вдруг начала скучать и по хмурому Волегу, и по язвительному Лыню. Каждый день спрашивала шустрого Мироша на входе, не искал ли ее белобрысый красавец в светлых просторных одеждах или тот… другой… хмурый. Но мальчишка всегда мотал головой, сначала – насмешливо, а потом у него в глазах Крада все чаще находила сочувствие и перестала спрашивать.

Один раз она проснулась среди ночи: показалось, что кто-то на улице, высоко – то ли с ветки старого дерева, то ли с крыши – играет на свирели.

– Ты чего? – приподнялась с лавки заспанная Ярка

– Спи, – успокоила ее Крада. – Я тихонько. Мне… нужно.

Легкая на подъем подруга с удовольствием бы составила компанию – и свирель послушать, и с новыми людьми познакомиться, а если свирель послышалась – просто посидеть рядом, да повздыхать о несбыточном. Но почему-то Краде сейчас хотелось остаться одной.

Ярка, выяснив, что ничего интересного не намечается, завалилась опять на подушку, засопела. Крада высунулась в окно, но только ветер взъерошил волосы и прогудел по ушам. Тогда она зачем-то накинула берендеевскую епанечку и спустилась во двор, разозлив сонного Мироша, которому пришлось отпирать и запирать входную дверь. Но и во дворе никакой свирели не звучало.

Только ветер.