Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

Нет, не пойдет… Завтра соберет все, что потеплее, завяжет в наплечный мешок. Жаль, парадную душегрею нельзя с собой взять. Она не для дальней дороги, так, из одной селитьбы в другую покрасоваться.

Когда закончила возиться с нарядами, вдруг обнаружила, что день подошел к концу, а она вся в пыли. Волосы пропитались потом, раздражающе липли к лицу.

Приятное настроение прошло, и теперь вернулись тяжелые мысли, неподъемные, перекатывались, словно камни в голове, били в затылок. Все время били – пока она воды из колодца, пробираясь лопухами, чтобы никого не встретить, натаскала, и потом, когда воду на печке грела, и когда большую лохань с мыльным корнем из сеней доставала.

Волег уже крепко спал, и Крада все так же задумчиво плотнее задернула занавеску.

Немного пришла в себя, только распарившись в горячей воде, среди душистых пенных хлопьев. Великое дело – грязь с тела отмочить. Будто рождаешься заново, даже голова яснее становится. Ладно, о чем она там думала? Крада пошевелила ногой уже тающую пену.

С неохотой вылезла из остывающей лохани, взяла полотно из грубой ткани и принялась энергично тереть кожу. Девки говорят, чем сильнее трешь, тем здоровее будешь.

Уже дошла до колен, когда, наклонившись, вдруг заметила взгляд пронзительно-зеленых глаз. Сначала Крада взвизгнула, закрываясь промокшей дерюгой, затем только поняла, что смотрит на нее Волег. Тихо-тихо и, кажется, давно.

– Эй, – Крада попятилась от неожиданности, и дерюжка слетела с плеч.

Он же, не шелохнувшись, уставился не лицо, и даже не на грудь. Чужак не отрывал взгляда от приметной родинки в виде звездочки, которая ярко цвела на бедре.

В изумрудных глазах горела жгучая ненависть, настоянная на нечеловеческом ужасе. А еще – на непонятном презрении. И всеобъемлющей тоски. И жалости. Там много чего было, в этом взгляде, такого, что ее отбросило назад. Крада опять дернулась, пытаясь поднять дерюжку, с силой залепила коленом по лохани с водой. В колене что-то треснуло, а лохань опрокинулась, заливая половицы мыльными пузырями.

Тогда Крада, скользя и с трудом держа равновесие, кинулась к сарафану, брошенному на все еще не починенную после нашествия стригонов лавку, нырнула в него, как в омут.

Волег молча смотрел на нее, и в этом взгляде не было ничего животного, вызывающего стыд. С такой непонятной злобой мог смотреть только человек. Его глаза резали по ее телу ножами, расковыривали кожу, словно пытались проникнуть в нутро, понять, как в Краде течет кровь и бегут мысли. Наконец он медленно проговорил, будто ему все-таки удалось взять себя в руки:

– Но ты же… Ты… темная жрица?

– Что значит темная жрица? – удивилась она. – Я – веста. Была…

– Значит, врала… Ты мне врала! – в голосе бурлила самая настоящая ненависть. Горькая и безнадежная.– А то и значит, что не просто служишь… в… этой…

Лицо чужака перекосилось, и Крада больше по наитию, чем по пониманию, подсказала:

– В Капи?

– В Капи…

– Да, – пояснила медленно, чтобы понял. – Я служила в Капи, но никакой не темная жрица. Я была вестой, жертвенной сутью.

– Вот! Ты собиралась и меня…В жертву принести? Поэтому такой доброй притворялась? И лечила…

Она уставилась на него:

– Ты про требу? Зачем – тебя? Треба только добровольно приносится.

Она вспомнила, что говорил Ахаир.

– Боги не возьмут требу, поднесенную не от чистого сердца. Разве у вас в Приграничье не так?

Он мотнул головой:

– Не так… Крада, темная жрица Капища. Что ж…

Может, Волег хотел сказать что-нибудь еще незаслуженно обиднее, но входная дверь хлопнула. Так как домник не подал голос, значит, не чужой, но от этого не легче.

– Крада!

Глава десятая
Судьба придет, на печке найдет

Разогнавшийся Чет остановился на пороге. Так резко, что Крада всерьез подумала: у него сейчас искры разлетятся из-под ног. Он замер, а глаза становились все шире и шире, пока не стали величиной с тележное колесо.

Ну, честно сказать, тут было на что посмотреть. Мокрая Крада, перевернутая лохань, подсыхающая вода из-под мыльного корня по всей горнице. А главное – на кровати в батюшкином исподнем незнакомый парень с колючим, полным ненависти взглядом.

– Дядя Чет, как же ты без приглашения? – пролепетала Крада первое, что пришло в свежевымытую голову.

– Ты… ты… Кто это? – указательный палец сотника уставился прямо на Волега, не оставляя места сомнениям, что именно его Чет имел в виду.

– Он был в яме, там… Я вытащила, – выдохнула Крада.

И вздернула подбородок: чего теперь оправдываться?

– А вам не сказала, так как плохой был совсем. Не думала, что в живе останется.

– Ну, ты, Крада, – Чет ошеломленно покрутил головой, не зная, что сказать.

Словно весь запал вышел из него в одну секунду, сотник стал пустой и выжатый, как скрученный бычий пузырь. Он прислонился к косяку, переводя рассеянный взгляд то на девушку, то на настороженно молчавшего парня.

– Я уйду скоро, дядька Чет, – тихо, но твердо сказала Крада. – Пока в Городище уйду. Ахаир говорил, что там всегда работа найдется.

Она поклонилась онемевшему сотнику в пояс:

– Добре, дядька Чет, за доброту, за то, что отцом мне родным стал, как батюшка ушел. За науку и за тревогу добре. У меня одна просьба. Вот его зовут Волег, выходила с трудом, ты уж позаботься о нем, ладно? Он слаб еще, но тренирован, из него тебе, если захочет, хороший ратай получится.

– Я с тобой пойду, – вдруг жестко и громко сказал Волег.

В его взгляде с настороженной злобой промелькнуло… Удовольствие?

Какая-то надежда зажглась, будто случилось такое хорошее, во что он и сам сначала не поверил.

– Да куда тебе? – удивилась Крада. – Я далеко пойду, в Городище. Сама только до половины дорогу знаю. Может, плутать придется.

Она думала, что Волег не понял.

– А мне тоже туда нужно, – буркнул Волег, стараясь скрыть подозрительную нежданную радость. – Я из Пограничья в Городище шел, да заплутал, вот у самой Капи и оказался. В яму попал. В твою же?

Он посмотрел на Чета, виноватил его.

– На выкрутеня рыли, – кивнул сотник. – Кто ж знал, что кто-то чужой там плутать будет.

Сотник тоже как-то вдруг пришел в себя.

– А и хорошо, Крада, – сказал он, – если этот окаём с тобой пойдет. Благодарным будет, за то что выходила. Меч добрый вижу, не прячь. Владеешь-то им хоть хорошо?

– Да уж лучше некоторых, – непонятно фыркнул Волег. – У нас Пограничье, а не какая-то деревенская застава в глуши.

– Чего? – открыла рот Крада.

– Он деревней селитьбу называет, – догадался сотник. – Точно – из Приграничья. Знакомый говор. Вот только с какой стороны границы?

– А у нас своя сторона, – хмыкнул парень. – Это вы да славийцы разделяете. Стена каменная не стоит, так нам какая разница? Что Чертолье что Славия – для нас одинаково.

– Верно – кажется, сотник начинал успокаиваться. – Я встречался с пригранцами. Они все так говорят.

– А то, – опять фыркнул ершистый Волег.

– Знаешь, дядька Чет, – Крада вдруг почувствовала себя непомерно уставшей от этого разговора. – Мне еще сегодня кое-что нужно сделать.

– Хорошо, – сказал он, поднимаясь. – Я пойду. Только ты обязательно скажи мне, когда надумаешь уйти.

– Скоро, – кивнула девушка, – это будет очень скоро.

* * *

Крада смахнула щепки с колен, поднялась, примеряя в руке свежевыструганный кол. Нужно ударить так, чтобы сразу, одним махом. Батюшка не должен мучится. Пика вышла кривоватая, некрасивая – топорик постоянно проскальзывал по не досохшей древесине. Зато острая – свежий скол светился едва уловимым голубоватым оттенком.

Легкий ветер перебирал листья на самой высокой осине за околицей, и шум размазывался по округе в тишине вечереющей рощицы. До полной темноты еще оставалось время, и Крада опять опустилась на траву, не выпуская из рук орудие, которым она скоро наконец-то упокоит батюшку. За рощицей виднелась небольшая долина, утыканная серыми и черными камнями – заставское кладбище.

Краде казалось, даже воздух над тем местом какой-то особенно густой, жирный. Она подумала, что какие-то неведомые сущности – не боги и не нелюди, нет, совсем другие – пахтают его как масло из сливок. Иные, изгнанные из богов, которым не достается людской добровольной требы, и они вынуждены собирать свою еду над могилами. Это были просто думы, никто никогда не говорил ей о подобных существах, но она чувствовала их, особенно в таких местах, где навь плотно соприкасается с живой.

Пока Крада думала об этом, начало темнеть. Вставать не хотелось, и от мысли сделать даже несколько шагов в ту сторону поколачивало мелкой дрожью.

– Иди! Решилась уже! – прикрикнула сама на себя Крада, и какая-то землеройка, испуганная ее злобным голосом, выскочила из травы и шмыгнула в кусты.

Шаг. Еще один. На каждую из ног словно навесили по мешку с солью. И солью пахло Краде вперемешку в полынью. Такой вдыхала воздух – горький и соленый. И идти-то было всего ничего, но когда дошла до первых камней, уже совсем стемнело.

Крада минула мертвую долину, спящую спокойно – в Заставе мало кто умирал лютой смертью, душегубов рядом с Капью не водилось. Вышла за условные пределы кладбища, туда, где в стороне от всех, под чахлой березкой батюшка сам вырыл себе могилу.

Она вспомнила, как вся Застава собралась на его похороны. Кликуш не приглашали, никто не плакал, скорбь была сухая, самая невыносимая. Он сложил голову за другого, и безмерное уважение, и благодарность всех, кого он вырвал из ледяных ладоней Нави, витали над березой в тот день.

Но и напряжение витало. Знали, что вернется. Ведуны всегда возвращались. Бродили два года – немые, скорбные, ожидая, когда их совсем упокоят. И батюшка пришел той же ночью – неразрушенный, такой же как и в живе. Крада не спала тогда, хотя совсем маленькой еще была. Сбежала домой из става, куда привел ее Чет, чтобы жить под его приглядом. На крыльце с Лизуном они сидели всю ночь, а когда отец появился в воротах – такой родной, неоплаканный, вскочила, полетела к нему, расставив руки, будто встречала из его привычных странствий. Только батюшка не подхватил ее, не закружил в объятиях. Отступил на шаг, руку вытянул: «не подходи», грустно покачал головой.

И никогда с тех пор не разрешал до себя дотрагиваться. А к Чету в став Крада не вернулась. В родной избе с домником они и стали жить-поживать.

На перекошенной жердине хлипкой ограды, означающей конец долины вечного покоя, светилась призрачным облаком тоненькая девушка в длинном одеянии. Она сидела на обвалившемся бревне, обняв колени. Крада разглядела, что ноги у Досады были босые.

– Ты решилась? – наклонила голову Досада, в той манере, которая появилась у нее после ухода – то ли спрашивая, то ли утверждая.

Крада кивнула, проглотив комок в горле. Да и что тут скажешь, когда в руке она сжимает свежеструганный осиновый кол.

– Я буду с тобой, – сказала Досада. – До самого конца.

Пришлось проглотить еще один комок.

От белеющей во мраке березки вышел отец. Он улыбался. Он знал.

Батюшка подошел так близко, как никогда за все время своего посмертия не подходил. От него почти не пахло сыростью, а землей сухой, разогретой на солнце. Еще немного – луговыми травами, как если бы ветер принес этот аромат издалека. Он наклонился, и Крада вдруг ощутила на лбу поцелуй, влажный и теплый.

Она не стала закрывать глаза. Не отводя взгляда от любимого лица, бросила руку с колом и наотмашь, со всей силы, ударила отца между ребрами с левой стороны. Вместе с изношенной рубахой разошлась и кожа, а она, глядя ему в глаза, исполненные мукой, все давила и давила, стараясь не закричать, чтобы не дрогнула рука.

Что-то хрустнуло, и кол с хлюпаньем выскочил между лопаток. Отец упал на спину.

– Добре, – его губы шевельнулись с трудом, но Крада разобрала.

Отец закрыл глаза, словно выключил невыносимую боль, которая плескалась в них.

По его щеке как трещины по камню побежали темные нити, на лбу вздулась и тут же лопнула шишка, из нее выплеснулась густая как варенье кровь, залила глаза, потекла по щекам, оставляя черные следы.

Крада не помнила, как развела костер, как тащила родное тело к огню. Очнулась, только когда повалил тяжелый черный дым, и аромат высохшей земли и луговых трав превратился в приторно-тошный запах тлена.

И тогда она упала как подрубленная, не замечая, что кровь из разбитых колен тут же пропитала штаны, опрокинула лицо в бесстрастное небо и завыла.

Кто-то положил на сразу затвердевшую могилу отца большой белый цветок. Наверное, Досада.

Когда Крада вернулась домой, Волег не спал. Но и не спросил ничего. Она слышала его дыхание: человека, притворяющегося спящим. Прошла к сундуку, легла и отвернулась от всего мира к стенке. На лбу теплым следом запекся последний батюшкин поцелуй.

С околицы Заставы послышался горький плач. Тихая ночь разбилась, жители селитьбы проснулись, кинулись плотнее закрывать ставни. Но заснуть уже не удалось. Разлился одинокий плач на много голосов, да с выворачивающим душу подвыванием, с неразборчивыми причитаниями.

Застава в ужасе застыла перед надвигающейся бедой. Домники собрались отрыдать чью-то судьбу, и люди, вглядываясь в беспросветную ночь этого плача, пытались угадать – чью, надеясь, что в это раз недоля их минует. Крада же, в отличие от соседей, знала: собрал домашних духов ее Лизун. Пушистый, остроглазый, наружу – вредный, внутри – заботливый.

Всю ночь Крада пролежала на проклятом сундуке без сна, свернувшись клубочком, снова во власти беспросветного отчаяния. То жалела себя до судорог, то злилась на Мокошь с ее запутанными нитями.

Наверное, впервые в жизни досадовала, что не умеет плакать. За нее это делала блазень, которая пристроилась в ногах и до первых петухов беззвучно рыдала, уронив худенькое лицо в ладошки.

Уходили под самое утро, как только-только забрезжил рассвет. Все было собрано заранее – пара исподнего, кусок мыльного корня, теплый платок и шерстяные носки на случай стужи. Главное – набитый монетами увесистый мешочек, который отец наполнял много лет, каждый раз, возвращаясь из Городища. В Заставе деньги не были в ходу, в основном, расплачивались продуктами и умениями, этого вполне хватало для непритязательной жизни возле Капи. Но если настанет нужда в каких-то диковинках, которые свозит все Чертолье на Городище, тут необходимы монеты. Да и удобно – не будешь же через чужой лес несколько дней тащить тушу барана, например?

Когда оказались по ту сторону высокого тына, Крада грустно посмотрела на черную громаду Капи. В это время служивые гасят факелы в храме и костры около охранительных чуров, а капены собираются вокруг утреннего алтаря, льют в низшую жертвенную чашу дорогое янтарное вино, золотое словно масло. Лик солнца, встающий над горизонтом, не нуждается в крови, легкий шаг по небосводу полнится только хмельной радостью, и капены приветствуют его благодарственной выпью и заветной песней. Славят и просят счастливого и легкого, как сам Хорст, дня. Пахнет вчерашним ночным дымом от погашенных костров, от светлой чаши радужные блики озаряют лица капенов.

Волег недоуменно оглянулся на застывшую Краду. Наверное, не мог понять, чего она с такой тоской глядит туда, где ее так сильно обидели, растоптали, уничтожили судьбу.

– Нам обязательно идти пешком? – спросил он, отвлекая Краду от мрачных мыслей. – Может, достать коня? Ты же с этим… ратаем в близких отношениях…

– Коня⁈ – Крада посмотрела на него с неприкрытым недоумением, а потом согнулась пополам и расхохоталась.

Смех получился неприятным, каркающим и зловещим. Она чувствовала, что звучит сейчас как болотная кикимора, но ничего не могла поделать: вместе со смехом из нее выплескивалась боль.

Просто Крада не умела плакать.

– Что тут смешного? – разозлился Волег.

– Кони все в поле задействованы, не для покатушек, – она презрительно фыркнула. – У нас легче лесного зверя оседлать, чем достать в дорогу лошадь. Ездовые есть только у бояр в Городище. Я их и видела всего несколько раз в жизни, когда от князя в Капь известие присылали.

– А эти ваши капены… У них разве нет?

Крада покачала головой:

– А им-то зачем? Они Капь никогда не покидают. Не положено разгуливать по миру тем, кто стоит между навью и явью.

– А…

Волег резко обернулся, услышал шелест травы за спиной. Чет бежал в размеренном ритме, берег дыхалку на дальние расстояния, так, как привык в долгих походах.

– Я не хотела проводов, – сказала Крада. – Лучше сразу – одной, чтобы на тебя не надеяться.

Чет кивнул, деловито снимая с плеча мешок.

– Тут собрал какую-никакую снедь, а то с тебя станется…

Вокруг головы – черная лента, траурное очелье. Значит, уже знает про батюшку.

– Откуда ты понял, что я сегодня уйду?

– Понял, – кивнул сотник. – Это же только ты думаешь, что самая хитрая. Сразу всем и скажу, а когда вернешься, они уже остынут. Я наш люд знаю. Вспыльчивые, но отходчивые. И еще…

Он сунул в ее руку хартию, свернутую в трубочку.

– Я тут вместе с отчетом городищенскому воеводе пару слов о тебе замолвил. Дружили мы с ним, на Славию ходили по далекой юности. Найди став Белотура, передай ему это, он о тебе позаботится. И, Крада…

Чет замялся, не зная, как сказать, но потом выпалил:

– У него сын твоего возраста должно быть. Ты присмотрись, может…

Сотник явно хотел Краду удачно пристроить замуж, чтобы снять со своих плеч такую обузу. И, видимо, коварный этот план задумал сразу после последнего посещения Капи. Девушка сверкнула на него разгневанной молнией.

– Да, Крада, да, но это раньше ты была вестой, поэтому о замужестве и думать не стоило. А когда у тебя этот…

Чет сверкнул гневно на Волега.

– Когда этот ерпыль у тебя на жительство имел наглость расположиться, в Заставе ты тем более мужа теперь не найдешь…

– Будто у меня без него была доля кого-нибудь в Заставе найти, – хмуро буркнула Крада.

– Все-таки рассмотри варианты, а? Ну, нрав свой укроти хоть немного. Как-то нужно устраиваться, раз так все вышло.

Он снова принялся пихать большой походный мешок через плечо Краде в руки. Такие мешки носили ратаи, Крада знала насколько они удобные, но решила последний раз перед Четом покапризничать:

– Ну, куда мне столько? А Волег слаб совсем, ему бы меч свой удержать…

– Да уж, вояка, – Чет только не сплюнул от презрения на землю, как неразумный мальчишка. – А мешок ты бери. Лишним не будет. А еще… Дорога долгая, опасная…

Он достал из-за пояса два небольших и на вид скромных метательных кинжала. Но Крада сразу вскрикнула от удивления. Эти кинжалы она давно присмотрела у сотника. Легкие, необычайно острые, они ложились ей в руку как родные, и летели точно в цель. С ними Крада ни разу не промазала. Если меч для нее был тяжел, лук – слишком туг, а для рукопашки не хватало телесной мощи, то с этими кинжалами она чувствовала себя просто богиней охоты.

– Это мне? – пролепетала Крада, еще не веря своему счастью.

Чет кивнул и бережно протянул ей оружие:

– Носи с честью, Крада. Пусть рука будет легкой и твердой.

Она забыла обо всем, пока вертела в ладонях этот воистину бесценный дар. Волег сначала покосился на них со своим обычным хмурым презрением, но, вглядевшись, понимающе кивнул. Это и в самом деле – для того, кто умеет, – было прекрасное, на вид простое, но очень искусное оружие.

– И… бывай, Крада. Добре… – с тревогой в голосе попрощался Чет. – Куда вы сейчас?

Она вздохнула и спрятала кинжалы в голенища сапожек. К тем, что там уже были.

– До ночи до Белой дойдем, думаю, – сказала Крада. – Заночуем перед чужим лесом. Чего в неизвестность потемну соваться? Спасибо за все, Чет! Буду всегда помнить.

Она поклонилась сотнику, который стал для нее вторым отцом низко-низко в ноги. Вот так получается: два отца у Крады было, и ни одного настоящего.

– Чего ты? – Чет замахал руками. – Как все уляжется, так свидимся. Не прощайся навечно, не смеши Мокошь…

Когда растаяла за спинами Застава, и только Капь – далекая и грозная – никак не выпуска путников из своего поля зрения, Волег не вытерпел, спросил все-таки:

– И куда нам? – спросил Волег,.

– А вот туда, где солнце заходит. За закатом и пойдем. Там Городище.

Крада достала из кармана вышитый платочек и завернутый в тряпицу кусок сливовой пастилы. Ходили слухи, что Хозяин накануне опять женился.

Селитьба Белая тянулась вдоль реки, но так удачно пряталась между толстых стволов старых деревьев, что для чужаков оставалась невидимой. Ее невысокие избы славились невыгорающей на солнце белизной. Залежи редкого камня, из которого выкладывали стены, водились только на этих берегах. Завороженные мягким ненавязчивым светом, который, казалось, всегда шел от стен, жители соседних селитьб покупали этот камень, привозили на свою землю и пытались строить такие же дома, только никогда не получалось. Дома через некоторое время блекли, тускнели, становились обычными.

Камень с берегов Белой при всей твердости чем-то напоминал растение, которое не приживается на чужой почве.

Так же, как и все здешние более-менее крупные селитьбы, Белую окружал высокий тын, а плотно заложенные бревном ворота охранялись двумя деревянными чурами с резкими, грубо вытесанными ликами. Лиц у каждого чура имелось по четыре, обращенных на все стороны света, но с закрытыми глазами.

Крада подошла поближе и, не удержавшись, присвистнула: Рты чуров чернели от свежей крови. Она еще не свернулась, но мухи, предвкушая пиршество, уже слетелись, кружили вокруг, тошнотворно жужжа. Дежурных охранников не наблюдалось, а бревно, запиравшее ворота, небрежно накренилось к земле, едва удерживая створки.

– Ты чего? – спросил Волег, молчавший весь день, пока они шли по проложенной Пущевиком тропе, Крада оставили всякие попытки с ним заговорить.

Он смотрел на стражей со своим знакомым Краде с трудом скрываемым выражением презрения и брезгливости на лице.

– Тут что-то случилось, – Крада указала на рты чуров. – Их кормили совсем недавно. И хорошо.

– И что?

– Просили отвести явную угрозу. Уже случившееся. Требу сверхдобрую принесли.

– Человеческая кровь? – Волег кивнул на чуров и опять скривился. Будто его вошь за темечко кусала.

– Ты с глузду рухнул? – Крада спросила, раздражаясь. – Такое только в Капи происходит, и то под надзором самых опытных капенов в Чертолье. А Капь – она одна, и другой такой нет во всем белом мире. Тут просто козленочка какого-нибудь под нож пустили.

– Посмотрим? – Волег положил руку на меч.

Крада пожала плечами:

– Я думала заночевать здесь. Дальше начинается дальний лес, он чужой. Кроме берендеев, которых обычно – ищи-свищи, никто нам не поможет и приют не даст, и я не знаю, чего там ожидать. Белая – последняя селитьба нашего леса. Дальше – неизвестность. Но теперь…

Волег, шагнул вперед, стараясь, чтобы даже ветер не принес на него запах чуров. Схватился двумя руками за бревно, толкнул, оно тут же упало на землю.

Селитьба встретила их воем собак и мычанием коров. Крада огляделась. Дома, светящиеся белым чистым светом, казались пустыми и безлюдными.

Они пошли, повинуясь внутреннему ощущению, вдоль дороги, свернули на тропку, спускавшуюся к реке. Там, почти у самого берега, собралась толпа, взяв в кольцо довольно большой для Белой дом с резными веселыми ставенками и коньком на крыше. Вплотную к тыну прижималась высокая живая изгородь кустов боярышника, из трубы струился белый дымок, вызывая мысли о горячем обеде.

Крада сглотнула слюну, но, кажется, такие мысли этот домашний очаг будил только у нее.