Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Глава одиннадцатая
Нежное личико не прячь за наличником

Казалось, все мужики Белой явились на сходку, собрав по селитьбе все, что, так или иначе могло служить оружием. На чрезвычайно молчаливую сходку, никто не произносил ни слова, в воздухе висело напряжение. Все они явно были чем-то очень недовольны. Крада выискала глазами Тюрю, мужичка, который приходил к отцу, а затем, по памяти, и к ней за травами от кожной болезни. По весне он всегда покрывался мелкими язвами и чесался.

– Добре, – шепнула Крада, тронув его за рукав.

Толпа уставилась на нее.

– Добре, – так же негромко ответил Тюря и пояснил хмурым взглядам. – Это Крада, дочка ушедшего Олегсея, ведуна с Заставы.

Толпа загудела, кажется, одобрительно. Появление Крады с Волегом словно сняло какое-то наваждение.

– Со мной Волег, – быстро добавила девушка. – А что тут… Чья это изба?

– Миланы-вдовы, – как-то грустно ответил Тюря.

– И чем вызвано такое ваше внимание?

– У ней Смраг шалит, – поджарый мужик швыркнул волчьим взглядом на Краду, затем кивнул на веселую морду конька, улыбающегося с крыши.

А кудрявый и с острыми глазами вора, что по карманам на ярмарках шарит, сплюнул на землю:

– Повадился, змей-любак проклятый. Там он, в доме.

– Я могу помочь? – спросила Крада, впрочем, и сама не понимая, что может поставить против Стража Нетечи-реки.

– Тут вилы да дрын – дело, вернее ведовства, ни к чему нам твоя помощь. А вот тот, у которого меч, это хорошо. Ты бы, Тюря, отвел дочку ведуна к бабам. Может, после пригодится, но сейчас ей здесь делать нечего.

Тюря кивнул, махнул рукой, призывая идти за ним. Волег остался, отметила про себя Крада. Хотя совершенно не понимал, что происходит, еще меньше, чем она сама. Мужская солидарность. Если собрались гуртом кого-то бить, ниже достоинства оставаться в стороне. Видимо, у них, в приграничье, не так-то сильно отличаются нравы и понятия.

– А что змей-то? – спросила Крада у своего провожатого, как только они отошли на недосягаемое для прочих ушей расстояние.

– Говорили Милане не убиваться по покойному мужу так, – как-то даже жалобно тонким голосом произнес Тюря. – Да вот же и вышло. Мужики сильно осерчали. Побьют, как поймают.

– Ну, вы отчаянные, – с уважением сказала Крада.

Сам Тюря, очевидно, очень не хотел участвовать ни в поимке, ни в «забивании», и даже обрадовался хоть ненадолго покинуть «рать». Насколько Крада знала, мужик он был незлобливый, кроткий и спокойный. Куда он против Смрага? Да и все они вместе взятые огненному змею даже не на один зубок. На четвертиночку. Если он оборотится успеет, то хана им всем.

Крада, с самого начала не предвкушала Тюрину многословность, отступила, понадеявшись разъясниться у селитьчанок, к которым ее собственно мужик и вел.

И не обманулась. В большой горнице старшого по селитьбе собрались бабы всех возрастов и положений. Маленькие девочки и девки на выданье, молодухи с младенцами и степенные свекрови, пышущие здоровьем красавицы и совсем сморщенные старухи.

Шумно, в воздухе витало любопытство вперемешку со страхом. И страх тут был не унизительный, а какой-то волнительный, с замиранием сердца. Приняли Краду сразу со всем чистосердечием, обступили и стали выспрашивать, что она видела. Но девушка ничего нового им поведать не могла.

– А что змей-то? – в свою очередь спросила она. – И Милана, как же? Я пришлая, путница, иду в Городище, толком-то ничего и не знаю.

– А это Белуха, соседка, заметила, что Милана после смерти мужа совсем уж ненормально чахнуть начала. Чалика зверь в лесу задрал, он без руки домой дошел, да так на пороге и умер. Очень Милана убивалась.

– Белуха, ну, расскажи ей, – умоляюще протянула румяная баба, обернувшись в самый темный угол. – Хоть пришлой-то еще разок расскажи…

Там, прикрыв глаза, сидела на сундуке маленькая аккуратненькая старушка. Глаза ее были закрыты, а руки вслепую орудовали толстыми спицами, с которых свисало небеленое рукоделие крупной вязки. Ноги Белухи не доставали до земли и покачивались, как у маленькой шаловливой девочки.

– Она – старшая у нас, – пояснила Краде молодуха. – Все знает с самых древних времен, а только не любит рассказывать.

– Да я вам уже сколько раз говорила, – неожиданно густым басом, не открывая глаз, произнесла маленькая старушка. – А вы все опять, да опять. Ну, увидела, что странная она, Милана, стала. Не просто с лица сошла, а желтая, и в глазах – огонь бешеный. Подошла как-то и прямо спросила: «Не посещает ли тебя твой муж по ночам?». Милана и ответила: «Приходит, но он велел мне никому не говорить об этом». И рассказала: как умер муж, так и ходила оголтелая. Вот ночью, говорит, сижу у окна и тоскую. Вдруг как осветит: ну думаю, пожар. Вышла на двор. Гляжу, а муж мой покойник стоит предо мной: шляпа черная, высокая, сапоги новые… С той поры и начал ходить. А еще Милана сказала, что «муж» являлся ровно в полночь, а уходил всегда в час ночи. Подшивал обувь, колол дрова и делал другую работу по хозяйству.

– Так, может, искупник… – проговорила Крада.

– Кто ж у нас искупников последние лет десять видал? – визгливо засмеялись из толпы.

– Смраг-змей это, любак проклятый, – подтвердила Белуха. – Больше некому.

Она открыла глаза, и они оказались светло-карими.

– Милана не первая и не последняя из тоскующих по мужской ласке баб, к которой он является по ночам. Не впервой замечено, что имеют такие молодицы с ним плотское совокупление, от чего весьма худеют, хиреют и могут даже умереть, если змея вовремя не отвадить.

– А какой он, Смраг? – Крада вдруг впервые задумалась.

До этого она представляла себе стража Горынь-моста просто громыхающим шаром, плюющимся огненными брызгами.

– Страшный змей о трёх головах, о семи когтях, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят, – выпалила как по выученному Белуха и опять закрыла глаза. – А тем, к кому приходит, является в образе желанном, вот так-то. Ну, ничего, мужики наши ему наподдают, не до смерти – кто же стража убивать вздумает? – а чтобы неповадно было. Только бить нужно, пока не оборотился. Угомонитесь, квочки. От вас с петли сбилась, теперь переделывать…

– Вот бы краем глаза, – мечтательно пропищал тонкий девичий голос, но кто-то из старших сразу одернул:

– Молчи, дура. Не кличь.

Какое-то время в горнице стояла тишина. Но не долго. Опять зашушукались, потом загомонили, защебетали, а, в конце концов, девки принялись петь песни. Крада слов не знала, у них в Заставе другое пели, поэтому просто села на длинную лавку у стены, и кажется, даже задремала. Все-таки дорога была непривычная, нелегкая.

Очнулась от солидного голоса, в окнах уже совсем стемнело.

– Расходитесь уже по домам!

На пороге горницы стоял мужик с густой окладистой бородой и голосом, привыкшим раздавать распоряжения.

– А как же змей? Кто-нибудь из наших пострадал? – загомонили бабы. – Оборотиться успел? Красивый?

– Змей убег, а наши целы. Не бойтесь, больше не рыпнется.

Крада поднялась с лавки и вместе со всеми вышла в широкий двор. Нужно найти Волега и Тюрю. За чужака она волновалась, а местный ей был необходим, так как Крада у него и собиралась переночевать. Жена у Тюри – добрая и готовила хорошо, он приносил пироги и бочонки с квашеньем за лечение.

Легок на помине. По почему-то враз опустевшей улице бежал взъерошенный Тюря. Крада ухватила его за рукав:

– Эй, что там случилось?

Он остановился, тяжело дыша, а ноги подрагивали, словно никак не могли успокоиться:

– Окружили гада, не дали перекинуться, бац его, бац, ему же место нужно, чтобы тушу свою истинную расположить, а мы с вилами – и в угол зажали. Так этот любак свирель поганую вынул, к лицу своему, гаденыш, смазливому поднес. Как заиграл, все колом встали. Гоньдя-то, он глуховатый, так быстрее в себя пришел, оглоблей шибанул, дудка-то скололась. Наши зашевелились, да только этот воспользовался, убег. За околицу, наверное, все за ним ломанули. А я ногу подвернул, отстал. Пусти, Крада, я догнать своих должен, а то не по-дружески получается. Вечером свидимся, ладно?

– Ладно, – Крада отпустила его рукав. – Беги, я с Волегом к дому твоему пойду.

– Этот Волег – молодец, мечом машет так, что позавидуешь…

Тюря подмигнул Краде и, все еще немного припадая на правую ногу, помчался вдаль.

Крада же отправилась к жилищу Миланы-вдовы, раздумывая: очень знакомое промелькнуло в рассказе Тюри. И что же это было? В голове вертелось, да только на язык не падало.

Улицы Белой оказались на удивление пусты, словно все жители сбились в два огромных комка – мужской и бабский – и перекатывались по селитьбе. Это сбивало в Краде равновесие: гул множества голосов утомлял, а безлюдная тишина пугала.

А еще больше в этом безмолвии пугали крики всполошенного воронья. В Заставе, услышав поднятый гай, хозяйки бросали щепоть соли в корову, чтобы от их криков не скисало молоко. Селитьбский пастух всегда носил с собой для таких случаев мешочек с солью. Некоторые бабы с ним корову не отпускали, не проверив наличие оного.

Крада подняла голову. Воронье спешно удирало, отчаянно ругаясь, от высокого дуба, росшего чуть вдали от остальных деревьев. В отличие от чахлой поросли Белой (наверное, из-за пыли от знаменитого камня тут ничего не шло в рост), этот красавец был на удивление высок и раскидист. Как и второй красавец, который, по своему обыкновению, сидел на самой прочной ветке. Крада покачала головой. Вот уж кого не ожидала здесь увидеть.

Лынь выглядел непривычно… помятым что ли… По белоснежной шелковой рубахе размазались серые пятна, такими же пестрело обычно безукоризненное лицо. На подоле явно отпечатался след чьей-то ступни. Будто его толпой валяли в дорожной пыли. Один бы точно с молодцом не справился. Рукав рубахи был продран от запястья до локтя, в ладонях Лынь держал свою неизменную свирель, уставившись на нее с трагическим видом.

Крада охнула, забыв поздороваться:

– Это что с тобой случилось? Откуда ты вообще здесь?

Он вздрогнул, прекрасное лицо исказила гримаса, только узнав девушку, он успокоился, принял обычный невозмутимый и чуть насмешливый вид:

– Добре, Крада. Я тут дела имел. А ты какими судьбами?

– Сложными, – вздохнула Крада, но дальше объяснять не стала. – Думаешь, только у тебя дела имеются?

– Свирель сломал, – пожаловался он, но таким тоном, словно приглашал посмеяться над нелепостью и нереальностью ситуации. – Ей больно, сможешь помочь? У меня воды с собой нет, но ты же – травница?

Вся эта картина казалась Краде сильно странной. Подозрения душили девушку.

– Извини, – пробормотала она. – Это не я, это Лизун, мой домник лечил, он лучше батюшкину науку перенял. А я в травах путаюсь, получается хорошо один раз через пять. Без домника боюсь хуже сделать. А вот ты…

Она вздохнула и выпалила:

– Ты какое-то отношение к Смрагу-змею имеешь?

Лынь вообще не смутился. Аккуратно провел рукой по измятой и уже вовсе не белоснежной рубашке – свирель исчезла, и улыбнулся:

– Догадалась? Не скоро…

– А что тут гадать? Тебя мужики беловские так отделали? Ты…

– Помощник я его, – кивнул Лынь. – По всяким нежным делам.

– Это как?

– Недоразумения улаживаю.

Крада покачала головой:

– Ну, ты здесь и уладил.

– Как получилось, – пожал Лынь плечами. – Доля она, знаешь, такая. Не всегда и стражу Горынь-моста везет.

– А какой он, Смраг-змей? – не удержалась Крада.

Все сейчас было как-то странно и не по прави. Словно вымершая селитьба, застывший воздух – ни ветерочка, побелевшее небо. Как будто в мире окаменело все, кроме растерянной Крады и ухмыляющегося Лыня.

– А ты как думаешь?

– Змей о трёх головах, о семи когтях, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят, – Крада повторила то, что совсем недавно озвучила Белуха.

Лынь кивнул.

– Ну, где-то так.

– И как ты с ним управляешься? Не страшно?

– Привык, – пожал Лынь плечами, придерживая разорванный рукав. – Он, на самом деле, не такой уж ужасный…

Прозвучало как-то даже обиженно. Выгораживает хозяина, подумала Крада. И то верно: кому охота признаваться, что служит чудищу?

– Не ужасный? Погляди, как тебя изваляли за его проделки!

– Ну, так вырвался же…

– А как же Милана-вдова? – вспомнила Крада.

– Милана? – взгляд Лыня вдруг стал неприятно мечтательным, а затем резко жестким – А что Милана? Наука ей, нельзя быть такой жадной: связывать своими желаниями человека и в жизни, и в смерти. Смраг не появляется там, где умеют отпускать.

– Так любовь же, – удивилась Крада.

– Это для себя любовь, а не для другого. Самолюбление, а не любовь.

Эти слова прозвучали непривычно жестко для нежного голоса Лыня. Из тонких пальцев вспорхнула голубая стрекоза. Сделала осторожный неуверенный круг над его головой, словно пробовала, разминала крылышки. Лынь с удовлетворением кивнул.

– Теперь целая.

– Твоя свирель? – догадалась Крада.

– Если знаешь, чего спрашиваешь? – Лынь блеснул белыми зубами.

– Волшебная, – Крада завороженно смотрела, как стрекоза, сделав еще один круг, растворилась в складках уже не очень белой рубахи змеева помощника.

– Ты, кстати, кое-что просила узнать. Я…

Послышался нарастающий шум, разбивая ненормальную тишину. Живой, привычный. Много ног, сбивая пыль деревенской дороги, решительно мчались сюда. Доносились обрывки фраз, голоса срывались, задыхались на бегу:

– Сюда любак проклятый шуганулся…

– Как я его в бочину дрыном, видал?

– Больше некуда…

– Побегли обратно, говорю же – к роще…

Лынь насмешливо глянул на Краду:

– До встречи, красавица… Ой, смотри, Смраг взлетает…

Крада задрала голову, высматривая в небе темную фигуру. Ничего там не было. Только странное шуршание совсем рядом. Она повернулась:

– Подожди, ты же хотел…

Ветка чуть покачивалась, белый балахон мелькнул уже у дальних домов, спускающихся к реке. Растворился в них – белый на белом. Сбежал, ну и ладно. Главное, чтобы не добили.

С беловскими мужиками сталкиваться прямо сейчас расхотелось. Выдавать, куда отправился Лынь, она не собиралась, а врать ни сил, ни вдохновения не было.

Ворота у дома Миланы-вдовы оказались распахнуты настежь. Крада зашла во двор, наверное, еще совсем недавно ухоженный и уютный, а сейчас весь истоптанный и помятый. «Как Лынь», – подумала Крада. – «Этому двору досталось так же, как и Лыню. За то, что Милана не умеет отпускать».

Закатное солнце залило теплым оранжевым разбитую лавку, вышарканную траву, обломанные ветви яблоньки под окном – свежие сломы еще не засохли, обнаженно сочились соком. По взбитой земле бродили растерянные куры, из сараюшки доносились печальные блеяния коз, кот, вздыбившись на перилах высокого крыльца, встревоженно зашипел на Краду. Животные не понимали, что нарушило их привычный мир.

Крада машинально подняла перевернутую миску, хотела погладить, успокоить кота, но посмотрев на его боевую стойку, передумала. Убрала руку.

Вдали знакомо громыхнуло, чистое закатное небо прочертила узкая молния.

– Смраг-любак полетел, – ругнулась Крада. Она разозлилась на изворотливую нечестность змея. – Самому-то хоть бы хны, а Лыня вон как намяли…

Милана сидела посреди разгромленной избы на большом кованом сундуке – единственном, не пострадавшим от «спасителей». Она была, безусловно, красива – точеное лицо, глаза как у удивленного олененка, припухлые губы – только сейчас вся распаренная, опухшая от слез. Измученным взглядом она вцепилась в узкий золотой браслет-наручьник, расчеканенный непонятной вязью, который не выпускала из рук.

Услышав шаги, Милана глаз не подняла, но прошептала:

– Он больше не вернется…

– И не нужно, – сказала Крада.

Подошла, присела на корточки перед несчастной женщиной. Рассмотрела наручь: золотой змей, свившийся в кольцо. Милана наконец-то взглянула на непрошеную гостью, удивленно дернулась:

– Ты кто?

– Путница, – ответила Крада. – Мимо шла, а тут такое…

– Да, путница, такое… – всхлипнула Милана.

Закрыло лицо руками, не выпуская из них браслета, вдруг быстро заговорила:

– Он под дверью ночами стоял: «Милая, пусти». Я долго не поддавалась, хоть тоска изнутри выжигала, а голос точно его был – Чалика, мужа покойного. Кричала из-за запертой двери, что он умер, а он опять: «Посмотри сама, я живой. Открой и посмотри». А потом: «Больше меня не любишь?». И так спрашивал, что сердце зашлось. Как я могла не открыть? А потом… Его руки горячие, шепот до мурашек, он не был покойником – точно. Разве упыри умеют так любить, разве доступна им такая нежность и ласка? Чалик вернулся, не упырь. А они его…

Крада покачала головой:

– Верно, что не упырь. Упырь облик менять не способен. Но и не муж… Смраг-змей, вот кто!

– Они так же сказали, – с неожиданной злостью Милана отняла руки от лица и посмотрела прямо в глазе Краде.

Та даже отшатнулась, будто злоба могла ударить до боли.

– Все они… Счастья моего не желают. Завидовали всегда, что любовь у нас. Все перетерпели, через все препятствия прошли мы, чтобы вместе быть. При жизни разлучить не могли, да кто-то недолю навел. Вывел дикого зверя прямо на Чалика, чтобы наше счастье закатилось. Да только любовь-то не похоронишь, вот он и сумел путь Горынь-моста назад повернуть. Никто не мог, а мой муж – он такой. Ты говоришь не он, потому что не знаешь.

Милана слушать никого сейчас не станет. Поймет, только если душу избавит от тоски. Но слов в мире таких нет, чтобы ее утешить. Вдова билась в ее руках обезумевшей птицей.

– У меня батюшка четыре лета, как умер, – сказала тогда. – Очень его любила, думала, вместе с ним на ту сторону Нетечи перейти.

Милана вдруг притихла.

– И что? – спросила, словно очнувшись.

С жадной жалостью и пониманием спросила.

– Он ведуном был, – ответила Крада. – Олегсей из Заставы. Может, слышала?

Милана с удивлением кивнула:

– Конечно. У нас в Белой своего ведуна нет, в другие селитьбы за ним по надобности посылаем. Бывал Олегсей у нас, хороший человек. Так ты – его дочь?

– Дочь, – тяжело вздохнула Крада. – Плохая дочь. Мучила его в посмертии, все не решалась колом в сердце упокоить. Он ходил по привычке ко двору, чинил все до последнего, но разваливался, страдал очень. А я не решалась и не решалась отпустить.

Милана внимательно посмотрела на нее. Слезы высохли, на щеках остались только потускневшие бороздки там, где они бежали. В мутных глазах загорелись живые искры.

– А потом? Отпустила?

– Отпустила, – вздохнула Крада. – Только измучила очень. Из-за самолюбления. Думала, что люблю его, а на поверку оказалось, что не его, а себя. А когда сердце его колом пронзала – сама чуть не повредилась от боли, но для него это сделала.

– Бедная, – Милана погладила ее по голове белой тонкой рукой.

Сразу стала старше, какой и была на самом деле, а не той заполошенной и обиженной девчонкой, что казалась еще несколько минут назад.

– Чалика мучаю? – задумчиво проговорила она. – Но если и так, как отпустить?

– Я плохой тебе надоумщик, – призналась Крада. – Видишь, сама-то…

– Они меня теперь стеречь станут, – сказала Милана, кивая на окно, из-за которого слышались возбужденные запыхавшиеся голоса.

Видимо, мстители тоже видели, как улетал Смраг-змей.

– Станут, – кивнула Крада. – А ты потерпи. Может, с кем-то еще слюбится. С кем-то реальным.

– Не слюбится, – покачала головой вдова. – Это как отрава. Один раз пригубишь, потом долго в крови гуляет. Не смогу теперь с кем-то…

Она замолчала, но Крада, хотя и не была искушена в сердечных делах, поняла. Слышала, что в нелюдях сладость необыкновенная, умеют они это. Только всегда сначала хмель голову кружит, после – похмельем нутро выворачивает.

– Он тебя иначе выпьет, – сказала грустно Крада. – Ни живая, ни мертвая станешь. Всю живу заберет, нелюдям в ней особый смак.

– Знаю, – ответила Милана. – Мне же говорили. А ты куда сейчас?

– Переночую, да дальше пойду. В Городище.

– Может, у меня? – предложила Милана, но тут же осеклась, словно заново увидев разгром в горнице.

– У тебя дел хватает, – покачала головой Крада. – Давай хоть немного помогу.

– Не надо, – в свою очередь отказалась Милана. – Моя ошибка, мне и исправлять.

И в самом деле.

Крада уже занесла ногу над порогом, когда Милана подскочила сзади, сунула в руку змеиную наручь.

– Это он подарил. Забери от греха подальше.

Крада хотела отказаться, но тут увидела, как во двор входит Волег. Парень был бледноват от слабости, все-таки совсем недавно встал на ноги, но довольно бодр. Он, кажется, даже обрадовался, увидев Краду: хмурое выражение не покинуло его лица, но глаза вспыхнули.

– Ты где ходишь? – ворчливо спросил он, гася радость. – Я уже везде обыскался.

– Здесь я, – ответила Крада, пряча наручь в походный мешок.

Дверь за ее спиной закрылась.

– Что ты там делала? – зачем-то спросил ее Волег.

– Беседу беседовала. А вы как – справились?

– Как видишь, – Волег не был многословен.

– Ну, раз все закончилось, пойдем к Тюре, – она спустилась с крыльца.

У Тюри их уже ждала душистая постель на сеновале и ужин – каждому по тарелке пшенной каши и по ломтю хлеба с малиновым вареньем.