Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Глава седьмая
Дедушка много знал, да помер

Сразу с сеней шибануло духом запустения. Это точно была изба, которую покинул домник. Из нее ушла душа, и тоска больше витала в воздухе, нежели выражалась в немытой посуде, разбросанных вещах и перевернутой мебели. Тоскливое одиночество потрясло Краду. Удивительно, как дом казался нетронутым снаружи, потому что посреди комнаты зияла огромная дыра. Из нее несло влажной землей, кислыми огурцами и безнадежной тоской. Сквозь этот запах слабо пробивался аромат гречишного меда вперемешку с древесным мускусом.

Из одного угла донесся едва различимый шорох. Яролик, огибая дыру, проскочил на другую сторону. Он повозился среди обломков опрокинутой мебели и вытащил небольшую плетеную клетку, а затем еще одну. В каждой из них сидело, прижавшись друг к другу и вытаращив черные от ужаса глаза, по пять или шесть выкрутьней. Всего оказалось четыре таких «тюрьмы» для маленьких зверенышей.

Все были напуганы так, что не смели издать ни единого звука, а только пялились на пришельцев безнадежно умоляющими глазами.

– Их нельзя выпускать, – будто извиняясь, сказал Яролик. – В них уже есть черное.

От резкого скрипа под одним из завалов, ученик ведуна вздрогнул и выронил клетку. Перепуганные выкрутьни, даже полетев вниз и ударившись о пол, не издали ни писка. А Крада зажала рот ладонью, чтобы не закричать: из-под кучи тряпья показалась очень худая, почти синяя от набухших вен рука.

Чет обернулся, выставив перед собой меч, Яролик побледнел, сосредотачиваясь, потянулся, не глядя, к своему волшебному серому мешку за спиной. Крада смотрела широко открытыми глазами, как из-под кучи вслед за рукой появился коричневый череп в пакле седых волос. На нее уставилось лицо в сетке морщин – казалось, что подтянутая кожа в одно мгновение поплыла вниз.

Наверное, когда-то, может, совсем недавно оно было женщиной, но внезапно упавшее на нее время стерло половые признаки. Крада бы сходу дала этому существу лет сто.

– Ты – Ирина-травница? – спросил Чет.

Существо что-то неразборчиво промычало. Глаза были тусклые, безжизненные.

– Тут есть еще выкормленные выкрутьни? – Чет осторожно подходил к несчастной старухе.

Скорее всего, это была старуха.

– Не смоогла… удеержаать… контроооль…

И опять забормотала непонятно и глухо. Какую-то тарабарщину.

Крада мелкими шагами, чтобы не свалиться в яму, устремилась к несчастной.

– Стой, шальная! – закричал Чет, оттолкнул девушку, оказавшись прямо перед старухой.

– Ее нужно спасти, – Крада разрывалась от жалости.

– Не суйся!

Чет, все еще не выпуская из рук меч, принялся освобождать существо из-под завала

– Помоги, – бросил через плечо.

Подскочил Яролик, они вдвоем откидывали ветошь и обломки каких-то досок.

– Нужно на улицу, – сказал Чет, когда из-под завала освободилось костлявое донельзя тело. – Там воздух свежий.

Тонкая рубашка щетинилась выпирающими костями.

– Да, – кивнул Яролик. – Здесь дышать трудно. Черным-черно.

Чет передал меч ученику ведуна, легко, словно пушинку взял высушенное тело на руки, и вынес прочь. На дворе осторожно положил на траву, обернулся к Краде.

– Посмотри, что с ней.

Хоть и не вышло из нее настоящей ведуньи, а все равно спасибо покойному батюшке, хоть немного и по большому принуждению, но заставил дочь запомнить основы науки.

Крада наклонилась над несчастной, протянула руки, чтобы посмотреть степень повреждений. Крови на старухе нигде не было видно, и девушка вздохнула с досадой. Внутренние хвори и переломы она понимала гораздо хуже, чем те, что снаружи.

От протянутых рук старуха, вдруг открыв глаза, отпрянула. Посмотрела напугано.

– Не бойся, – Крада старалась звучать ласково. – Я помогу. Батюшка покойный учил, ты наверняка его знала. Меня зовут Крада, дочь ведуна Олегсея из Заставы.

Услышав имя, старуха вдруг вся затряслась, подалась вперед, уцепилась двумя руками за запястье Крады, от которой еще мгновение назад шарахалась, больно впилась в кожу когтями. Попыталась подняться.

– Чааяяянааа, – проскрипела она натужно, словно горло ее что-то царапало изнутри. – Олеегсеей… Я ждала о-о-очень долго, но все когда-нибудь заканчивается…

Когти впивались все сильнее и больнее, Крада забилась, стараясь вырваться.

– Да, мой батюшка… Но я не Чаяна, я – Крада. Только отпустите, я помогу.

Яролик, увидев, как побледнело лицо Крады, бросился отцеплять тонкие хищные пальцы. Но хрупкая рука существа словно окаменела.

– Ждаалаа – царапала словами старуха. – Обмааанулиии. Меееняяя прееедалиии. Я его лююю.биии…

– О ком это она? – Крада, морщась от боли, повернулась к Чету.

Тот пожал плечами, наклонился, слегка рубанул тыльной стороной ладони по запястью старухи. Пальцы той тут же разжались. Она зашипела, как рассерженная кошка, и обессиленно откинулась на траву.

– Кажется, это существо любило твоего покойного батюшку, – пояснил Яролик. – А он его, это существо, обманул.

– Не может быть, – Крада рассердилась.

Она растирала следы от когтей старухи, пытаясь унять боль.

– Чтобы обмануть, нужно для начала завлечь. Но батюшка никогда бы не стал иметь тесных отношений с таким…

У Крады и в самом деле не укладывалось в разуме: отец и… вот это?

Услышав Яролика, старуха захохотала.

«Она совсем безумная», – пронеслось в голове у Крады.

В подтверждении ее слов, старуха вдруг бешено заорала:

– Чаяна! Сука! – и вскочила, словно ее подбросила неведомая сила.

Громко завывая, она вытянула когти, на этот раз, целясь в глаза, явно намереваясь их выцарапать. Чет бросился на помощь Краде, схватил истошно воющую сумасшедшую поперек спины, оттаскивая от девушки.

– Из-за тебя, – голосила старуха, – Жизнь моя! Из-за тебя, Чаяна, дрянь такая!

Обстановка перестала быть зловещей, и теперь напоминала разборки деревенских баб, которые не могли поделить мужика, наверное, поэтому Яролик, растерявшись, медлил.

Старуха в объятьях Чета билась как дикая зверюга, вертя выкаченными глазами по кругу, и плевалась, стараясь достать до Крады. Наконец Яролик опомнился, и вдвоем – с большим трудом – им удалось оттащить обезумевшую травницу от девушки.

Она вдруг сникла, повисла у них на руках, что-то внутри старухи лопнуло с громким треском. Изо рта повалила желтая грязная пена. Мужики отскочили от существа, почти бросив его в примятую от борьбы траву, и просто смотрели, как вслед за пеной идет такой же желтый тошнотворный смрад. Старуха дернулась пару раз и застыла, словно окоченев.

Крада осторожно, стараясь не дышать вонючим туманом, который все еще сочился сквозь узкие посиневшие губы, подползла к травнице. Положила пальцы на жилистую шею.

– Она ушла, – сказала тихо.

Звякнула цепь, очнувшийся выкрутень душераздирающе завыл по покойнице.

– А кто такая Чаяна? – Крада оглянулась на Чета, смутно догадываясь, кто именно из присутствующих может хоть что-то объяснить.

– Вообще-то, – он замялся. – Если честно… Так звали твою маму…

Крада вскочила, но тут из сизых сумерек послышались торопливые и целеустремленные шаги.

К дому подходило человек пять крепких молодых мужиков, очевидно, из Большой Лосихи. Намерения у всех были серьезные: у кого в руках угрожающе сверкало лезвие топора, кто-то сжимал острые вилы. Впереди с большим полуножом, полумечом шел отец крикливого Отая.

Они подошли ближе и остановились, с ужасом глядя на вытянувшуюся по траве старуху и застывающую желтую пену, залившую лицо и впалую грудь.

– Это она, Ирина-травница, – нечеловеческим ужасом перекосило нового знакомого. – Но… Что с ней?

– Умерла, – коротко ответила Крада, все еще задыхаясь от случившегося.

– Вижу, что умерла, но она…

Парень оглянулся на односельчан, ища поддержки.

Выступил другой, высокий, рыжий, всмотрелся в умершую, тоже содрогнулся:

– Она же, Ирина, еще не старой была. Ну, да, не молодуха, но вполне себе аппетитная. А тут… Это же древняя старуха. Как за пару дней с ней такое могло произойти?

– Ваша травница кормила выкрутеней своей обидой, – сказал Чет. – Одного так разгуляла, что уже не смогла справиться. Как вы не замечали?

– Так хорошая она, Ирина, – все еще в ошеломлении произнес отец Отая. – Всегда тихая, ласковая, готовая помочь. Какая обида?

– Так потому и ласковая, – пояснил Чет, – что всю злобу в выкрутьня сливала.

– Не смогла остановиться в какой-то момент, – подтвердил важно Яролик, гордый, что его слушают столько взрослых мужиков. – Злоба ее переросла и обратно ударила.

Мужики нерешительно топтались.

– Тут бы убрать нужно, – Чет показал на дом.

– Да, конечно, – спохватился рыжий. – Только как же с травницей нам теперь… Лечить кто будет?

– Вы в порядок дом приведите, а Семидол кого-нибудь пришлет, – заверил Яролик. – У нас в соседнем селе целых три травницы. Никак территорию поделить не могут, собачатся между собой – жуть… А мы, прежде чем уйти… Нужно остальных выкрутьней уничтожить…

– Как⁈ —замерла Крада.

Вспомнила, что они сидят в клетках – маленькие, испуганные, глазки круглые.

– Прости, Крада, – потупился Яролик. – Они отравлены уже. Неужели ты не удивилась, что они из неволи выбраться не могут?

И точно. Разве клетка удержит этих зверушек? Они хорошо приручались, но приходили к хозяину только по доброй воле. А из любого заточения могли выкрутиться – просочиться в самую маленькую щель.

– Что она с ними сделала?

– Чем-то опоила, скорее всего, – пожал плечами Яролик. – Воли лишила. А затем каждому понемногу обиды скормила. Теперь они не смогут отказаться, будут из любого соки тянуть, пока не раскормятся. А что потом случается, ты уже видела.

– Это плакун, наверное, – пробормотала Крада, глядя, как мужики осторожно входят в дом, а Яролик с Четом собирают хворост для костра. – Плакун-травой она зверушек окурила, точно…

Разгорающееся пламя заплясало в ее глазах. Дело шло к ночи, самое время уничтожить все следы злодеяния. Первым в костер под ведовское бормотание Яролика пошел сторожевой выкрутень, предварительно отпущенный в навь мечом Чета.

Они переночевали у рыжего парня, холостого, но с большим домом. Игош, так звали хозяина, оказался хлебосольным, выставил для гостей на стол все, что было. Но Краде кусок в горло не лез, вспоминала круглые глазки маленький выкрутьней. Она молчала, глядя в темное окно, где ничего и не было, кроме тьмы и ее собственного отражения. Игош проявил к ней далеко идущий интерес, но узнав, что Крада – веста, сник, явно расстроившись. Отстал, и то ладно.

Впрочем, горевал он недолго, характер у него оказался просто замечательный – легкий и незлопамятный.

– И на кого наша Ирина так обижена была? – пожимал он плечами, доставая с дальней полки заветную бутылку медовухи.

– На кого женщина обиженной может быть? – пожал плечами Чет. – Мужчина здесь замешан. Ирина сама никому ничего не говорила?

– И точно, – рыжий хлопнул себя по лбу. – Я этим не очень интересовался, но бабы судачили, что по молодости ходил к нашей Ирине ведун из соседней селитьбы. У нее сил не хватало на настоящее ведовство, дара в ней не было, но он ее в травках научил разбираться, болезни определять. Кажется, она замуж за него собиралась, но что-то у них не заладилось. С тех пор все одна так и жила. Перебралась в дом, что после ведуньи прежней остался, лечила народ потихоньку. Ну, я уже говорил прежде – безотказная была, ласковая… Ее здесь все любили.

Он разлил медовуху по большим глиняным кружкам. Посуда у него некрасивая, какая-то корявая, но крепкая.

– Ну, за помин. Как раз, наверное, сейчас Горынь-мост переходит. Пусть легким будет путь.

Мужики и Яролик с удовольствием выпили, Крада едва пригубила, а больше сделала вид, что пьет. Знала: даже с глотка медовухи у нее голову напрочь сносит. Был один единственный опыт, когда отец взял ее к берендеям. Но и этого хватило.

– А подруги у нее водились? – почему-то Чет все не унимался. – У Ирины? Может, они больше знают, с чего травница вдруг именно сейчас с глузду съехала?

– Была одна баба, что часто к ней ходила, да утонула два года назад. А остальные… Навряд ли она с ними о чем-то личном говорила…

Краде очень не хотелось сейчас ничего слушать об этой Ирине. Никаких симпатий к жуткой старухе, которая орала на нее дурниной, а потом напала и чуть не выцарапала глаза, да еще погубила столько маленьких выкрутьней… Забыть все, как страшный сон.

Не получилось.

Застава встретила вернувшуюся троицу, как героев. Прямо вот у сторожевой башни собрались опять всей толпой, кричали приветственные речи и махали руками. И откуда узнали? Только Лихо с сыновьями и внуками скорбно стояли в стороне – Семидол счел шкуру огромного выкрутьня опасной и велел сжечь. Сейчас скорняки скорбели, глядя на остывшее кострище, где сгорели их надежды.

Крада, молчавшая всю дорогу, проскользнула незаметно в ворота, оставив почести Чету и Яролику. Она спешила домой, надеясь, что ничего трагического в нем не случилось. В смысле, никто не умер.

Вошла во двор, немного волнуясь, взбежала на крыльцо. Под ноги кинулся домник, Крада испугалась:

– С гостем все в порядке?

Лизун фыркнул обиженно и поднял морду, демонстрируя на свету правый подбитый глаз.

– Ты опять подрался с Басом?

Соседский пес с какого-то момента решил расширить свою территорию за счет двора Крады. А именно – поднимая лапу на сарай домника и по всему периметру забора. Лизун справедливо негодовал, и схватки с каждым разом становились все ожесточеннее. Чаще победителем выходил кобель, но Крада верила в своего домника. Если его поднатаскать на ристалище, то надежда на победу будет вполне реальной.

Лизун сначала сердито, а потом – жалуясь, фыркнул, Черный пушистый хвост стремительно мелькнул у лица, показывая направление вглубь горницы. Неужели соседский шелудивый пес настолько обнаглел, что решил оставить метки прямо в чужом доме?

– Ты однажды забыл закрыть дверь?

Крада со злостью дернула за ручку, но она не поддалась. То есть замок на месте, и он закрыт. Как же тогда Бас попал в дом?

Отбросив на потом все рассуждения, девушка метнулась с порога к кровати, отдернула занавеску. Была готова к любому развитию событий, но парень все так же дышал с закрытыми глазами. Казалось, даже поза его за эти сутки не изменилась. Но Крада отметила, что сошла мертвенная бледность, и дыхание стало совсем нормальным – крепко и вкусно спящего человека, а не прерывистые хрипы агонии.

Горшок из-под каши блестел вымытым боком на полке с чистой посудой, молодец домник! Крада протянула руку, не глядя, нащупала мягкую шерстку. Знала, что вьется возле ног, он всегда так делает, когда знает, что замечально справился. Погладила, улыбаясь:

– Ой ты, мой хороший!

Лизун муркнул котом. Вот тишь да гладь наступила. Только мгновение спустя, домник вдруг опять взъерошил шерсть, оскалился на спящего гостя, зашипел.

Да что же тут произошло⁈

Ладно, Крада решила обязательно разобраться, но позже. Очень хотелось смыть двухдневную дорожную пыль. Вот интересно так происходит: по своему лесу хоть в самую распутицу с ног до головы измажешься, а грязной насквозь себя не скоро почувствуешь. А чужую пыль сразу хочется смыть. Батюшка правильно говорил: «Своя грязь не мажет».

Батюшка… Хоть и не хотела сейчас Крада вспоминать об этом, а все-таки никак не могла забыть бешеные глаза и крики умирающей Ирины-травницы. Неужели отец – самый прекрасный, честный и благородный человек на всем белом свете – пусть и когда-то давно, по молодости, но совершил нехороший поступок?

Из всего, что узнала Крада, вывод получался единственный возможный: отец ухаживал за одной девушкой, а когда встретил другую, разлюбленную бросил. И так, наверное, некрасиво бросил, что она обиду больше, чем на десять лет затаила. Такая ненависть в Ирине жила, что и выкрутеня раздула до небывалых размеров, и саму изнутри разъело желчью.

Отец строго настрого запретил расспрашивать о маме. И соседи явно ничего не знают: батюшка в селитьбе избу к рождению Крады срубил. А до этого жил в небольшой ягушке, как и положено ведунам и травницам почти в самом лесу, наособицу.

Кем была мама? Откуда пришла? И… Крада только сейчас поняла. Отец могилу сам себе загодя выкопал, и отдельно от маминой. Раньше эта странность в голову не приходила: ну выкопал в стороне от погоста, так ведь знал, что сразу не упокоится, будет какое-то время между могил ходить, чего простых усопших беспокоить? Ведунов полагалось колом в сердце отпустить только через два года, когда земля уляжется, правда, тут Крада затянула момент….

Но почему же отец маму-то на самом погосте похоронил, знал же, что сам за пределами ляжет? У ведунов редко семья случается, но если вдруг так получится, они в лепешку разобьются, но рядом с любимым человеком лягут.

Заболела голова, навалилась усталость.

Нужно смыть усталость вместе с грязью, да только хлопотно-то как, а ноги уже не носят. Да и баню отец не успел построить. Все откладывал и откладывал. Они в баню в став к Чету ходили. Теперь Крада туда не ходит. Ристалище рядом, ратаи всякие шуточки отпускают. Вот странные люди: Крада ведь в рукопашную с молодежью ходила, и хоть бы что, а распаренная после бани девка навевает неприличные мысли. Как батюшка говорил? Мужики любят глазами. Это точно, если на ристалище борешься, противника рассматривать некогда.

Летом вода нагревалась на солнце в большой бочке, которую Крада время от времени наполняла из общего колодца. Сейчас же ночи стали прохладные, к утру вода совсем остывала, придется таскать ведра, греть. Да ну его!

Забыв обо всех желаниях, Крада просто сбросила сапоги и бухнулась на сундук, не раздеваясь. Привычный, чуть травяной запах дома тут же обнял, убаюкал и зашептал на ухо волшебные сны.

Немножко. Крада полежит немножко, возьмет себя в руки и пойдет в Капь. Лежи-не лежи…

То ли в дреме, то ли в яви, но присела на край сундука Досада. Погладила по голове прозрачной ладонью, Крада скорее догадалась, чем ощутила.

– Я уж думала, ты не вернешься, – сквозь прикрытые веки и без того туманный облик подруги распался на множество ресниц.

– Как могу тебя бросить, – Досада не спрашивала, а утверждала.

– Это хорошо, что ты еще возвращаешься.

Огромной черной кошкой проскользнул из сеней Лизун, прыгнул на лавку, завертелся на коленях блазени. Он тоже был очень рад.

– Пока смогу, буду, – успокоила Досада.

Гладила тонкой рукой черную шерстку, домник мурчал, подставляя то один, то другой бок.

– Они гадости про батюшку говорят, – пожаловалась Крада. – У меня все переворачивается в животе, когда об этом слышу.

– Олегсей – хороший человек, – покачала Досада головой. – Не слушай, просто верь в него. Ты и сама не думаешь, что он способен на что-то гадкое.

– На предательство? – Крада покачала головой. – Даже если так, у него были очень весомые причины.

– Очень, Крада, – подтвердила Досада. – Поверь мне, очень.

– Ты же знаешь, – озарило Краду. – Знаешь теперь так много, но почему не расскажешь?

– Не могу. Прихожу только, чтобы утешить. Даже предупредить тебя не получится.

Крада заворочалась на тесном сундуке, не причиняя ни малейшего неудобства зыбкой блазени. Застонал за занавеской чужак. Она прислушалась. Нет, затих, опять задышал ровно.

– Тогда успокой меня, – сказала она Досаде. – Скажи, что парень, которого я спасла из ямы, останется в живе.

– Останется, – горько ответила блазень. – Но лучше бы он умер…

И пропала. Лизун огорченно зашипел.

Глава восьмая
Не гадано, а погляжено

Черная глыба Капи стояла в центре сходящихся путей. С незапамятных времен на разломе яви и нави защищала людей от мертвого огня. Множество селитьб, мелких и покрупнее, разбросанных по лесам и долинам, окружали ее, и самое близкое из них – Застава. Серебристая безымянная речка прорезала долину, расширялась у Капи, ныряла в ров, окружающий храм, и исчезала в его сумрачной глубине. Что происходило с веселым быстрым потоком во мраке бездны – не знал никто, только появлялась она с другой стороны храма уже огненной Нетечей.

Все врата открывались глазу от моста: большие, средние и два боковых. Маленькие справа вели в требище. Крада ни разу не была там, но Досада в последнюю встречу рассказывала, как накануне, став решенной вестой, поднялась с помощником верховного капена по длинной узкой лестнице на самый верхний ярус. Там, на гранитной площадке под открытым небом стоит жертвенник со священным ножом из неведомого драгоценного камня – атамом. К требищу ведут ступени, вырубленные прямо в теле Капи, а черная рукоять атама мерцает серебряной крошкой и днем, и ночью.

А вот, что творится за второй маленькой дверцей, не знал никто. Известно, что там – капище, и входят в него только верховный капен и два ближайших помощника. Но разве на каждый роток накинешь платок? Люди такие: чего не знают, то придумают. Слухи витали разные, но самый впечатляющий – об огромном идоле Радогоста, сделанного из сплошной глыбы золота. И бог заходит в эту статую, и говорит ее устами с верховным капеном.

Другие утверждали, что там вовсе не Радогост, а образ четырёхглавого и непостижимого Святовита – сгусток огненного пламени, которое никогда не гаснет и ничем его нельзя потушить. Если это так, подумала Крада, то какие требы приносят им капены? Что может насытить золотого идола или огненный сгусток? Этого она, очевидно, теперь если и узнает, то не в яви.

Чуры, охраняющие мост, косились хмуро, но пропустили, значит, окончательно Краду из храма еще не выгнали. Она прошла через двор и по ступеням к центральным воротам в окружении величественных, вырезанных из того же тела Капи колонн. Встречные служки и младшие помощники капенов косились на нее угрюмо, никто не здоровался. Конечно, они все видели, как Краду сбросили со ступеней вниз, и ни один не хотел подходить к провинившейся весте.

Анфилада, укрепленная столбами и украшенная росписями, вела к круглой палате. Люди, боги, цветы, животные смотрели со стен, колонн и потолка на Краду, шептали разными голосами, пытаясь что-то рассказать, пели, танцевали, устремляясь и уводя за собой в безбрежные выси. Но стоило ступить в центральный каменный зал с арками палат поменьше по всему радиусу, как настроение менялось. Здесь даже холодные блестящие стены источали презрение, и каждый шаг в огромном зале отдавался многократным эхом.

Ахаир в это время занимался в одной из этих палат – с библиями и письменами. Крада задержалась у входа прежде, чем войти. Нужно перевести дух. Это было очень непросто – предстоящий разговор. Она вздохнула, уже занеся ногу над порогом, как вдруг поняла, что в библии кто-то горячо и взволнованно говорит. Крада узнала голос Ахаира. Казалось, помощник капена был чем-то очень поражен и одновременно – раздосадован.

– Я ничего не могу сделать… Пойми, что все боги, как один, отказались от ее требы. Если бог наложил свою руку, то ничто человеческое не сдвинет ее. А если воля его напротив… Что здесь поделаешь?

Они говорят… о ком? О ком-то знакомом Краде? Или – нет? Как так: отказались все? Она притормозила, хоть и понимала, что подслушивать стыдно. Но разве удержишься?

Приглушенный голос что-то, кажется, возразил, Крада не могла разобрать. Ахаир опять с сожалением произнес:

– Скажу только тебе и только сейчас, потому что очень серьезно все. Мало кто знает, но в весты обычно мы берем тех, на кого боги сами указали. Тех, кому судьба не дожить до восемнадцати лет. Иногда, беря девочку в весты, мы отодвигаем срок смерти в два раза. А ее взяли в самого начала с большой осторожностью: нить запутана так, что чтицы сбились. Ни одна не прочитала. Девочка с такой нитью… Тогда решили – посмотрим. Но видишь, как все получилось. Так что – не проси.

Он помолчал, выслушивая невидимого собеседника, затем ответил:

– В любом случае, не все девушки, выбранные на требу, становятся вестами, некоторые из них покидают Капь, так и не взойдя на костер. Никто из таких вест не рискует возвращаться в свои селитьбы. Родственники и знакомые отправляют их замуж подальше отсюда, чтобы никто не узнал о том, что их постигло. В Городище или за него. Ну, или не замуж, а на учебу. В основном, знахарками. Договор на смерть не раньше восемнадцати сохраняется, у них остается время на то, чтобы прожить его спокойно. Подумай, это выход.

Его собеседник уже где-то совсем рядом и громко вдруг сказал:

– Бывай!

И Крада еле успела отпрыгнуть от входа и сигануть в одну их темных ниш, в которых стояли обычно большие вазы, расписанные цветами, но и если хорошенько съежится, то и для невысокой провалившейся весты тоже место найдется.

Мимо протопали сапоги – по походке слышно было, что человек расстроен, и Крада подумала, что шаги ей знакомы. Но лучше бы она ошиблась, так как иначе выходило, Чет приходил просить за нее, и весь этот странный и наводящий потусторонний ужас разговор – о Краде.

Гулко забился тревожный внутренний колокол.

Ахаир сидел за большим столом с хартиями, сложенными в высокие пухлые стопки, и свернутыми в трубочки папирусами. Смотрел в один из них невидящими рассеянными глазами.

– Я сказал прийти через три дня. Прошло всего два, – он отложил в сторону чужеземный свиток.

Крада из любопытства однажды тайком развернула один из таких, чтобы удостовериться: она совершенно не понимает, что в нем написано. Вместо букв по пергаменту плясали иноземные закорючки. Девушка даже увидела в одной из них человечка, высоко поднимающего ноги под неслышную мусику.

– Ты сказал: когда охолону. Я охолонула, – в подтверждение своих слов Крада опустила очи долу.

Ахаир глубоко вздохнул. Кажется, он очень хотел отложить этот разговор. Крада, тут же забыв, что собиралась явить собой образец беспрекословия, решила облегчить ему задачу.

– Знаю, вы вините и гоните меня потому, что шальная. Но богам-то какая разница? Чем дым от моей требы хуже остальных?

– Я ни в чем не виню тебя, Крада, – грустно ответил Ахаир. – И никто из нас не винит. Только боги не возьмут требу, поднесенную не от чистого сердца. Тебе не быть вестой не потому, что шальная… Просто не готова отдать самое дорогое, что у тебя есть.

– Досаду? – спросила, сглотнув комок в горле.

Он покачал головой:

– Ты так и не поняла. Иди и будь счастлива. Капь тебя отпускает.

Крада два дня жила в ожидании этих слов, но все равно они поразили в самое сердце. Отвергнутая веста замерла, не в силах пошевелиться.

– Но я… Куда же мне теперь?

Ахаир встал из-за стола, подошел, чуть наклонившись, заглянул в глаза:

– О тебе позаботятся. И я всегда…

Он вдруг совершенно неожиданно взял и погладил ее по голове:

– Ты очень особенная, Крада. Просто не подошла. А это значит, что нить Мокоши ведет тебя в другое хорошее место. Туда, где будешь счастлива.

Крада молчала, переваривая услышанное. И, честно сказать, ей становилось все легче и легче. Она не виновата, – вот что хотел сказать Ахаир. Просто не подошла. Бывает же, когда очень красивое и дорогое платье не сходится на груди. От этого оно не становится менее дорогим или красивым. Просто не подошло. И Крада – такое вот платье. Не налезла на требу. Но налезет куда-нибудь еще.

– Наручь весты отдай, – тихо и печально сказал Ахаир.

Браслет застрял, словно изо всех сил цеплялся за запястье, не хотел покидать хозяйку. Но Крада, сцепив зубы, дергала простенькое, светлое с волнистым серебром кольцо, пока не сняла его, ободрав кожу на тыльной стороне ладони. Браслет с глухим стуком упал на стол перед Ахаиром.

– Иди, Крада. О том, что Заставе придется готовить другую весту, объявим в первый день осени. У тебя еще есть время решить, как поступить дальше.

Очень добре с его стороны! У Крады руки сжались в кулаки. Почти половину жизни она готовилась стать вестой. А так как первую ее половину она очень слабо помнит, значит, можно сказать, что и всю жизнь. А тут – несколько седмиц. Ничего себе – «есть время»…

Крада вышла из Капи, прошла по мосту мимо ставших родными чуров. Остановилась и вздохнула. Вот и все. Что – все? Она не могла себе точно сказать. В груди тяжело ворочалось, щипало, как будто разъедало свежую рану, заливало горькой-горькой горечью. Свет померк, и до полной глухой ночи в ее жизни, Краде оставался всего месяц.

Камнями не забьют: Чета и покойного батюшки побоятся, но жить в Заставе станет невыносимо.

Крада оглянулась, сделала шаг назад. Чуры, вдруг выросшие до неба, оскалили огромные зубастые рты, зарычали предупреждающе.

Сколько Крада себя помнила, чуры встречали и провожали ее на мосту. Они никогда не излучали любви и всепрощения, но вот такими огромными и беспощадными она их не видела.

– Чур меня, – сказала впервые в жизни.

Те, кто служит в Капи, не нуждается в призыве к снисхождению чуров. Они и так берегут обитателей храма. Сейчас Крада поступила, как обычная поселянка.

Шипели чуры, пели птицы, где-то очень далеко грохотал Смарг-змей. Все навалилось. Абсолютно все. И Капь, и умирающий чужак в ее доме, и история, которую так тщательно скрывал от всех отец.

До двора сотника доносился шум с ристалища. Так как не звенело, а только выкрикивало, топало и кряхтело, было понятно: сегодня бились врукопашную.

Чет сидел на крыльце, Крада тихо опустилась рядом. Сначала молчали – что тут скажешь?

– Уйти бы тебя, Крада, – произнес, наконец, сотник. – Ненадолго, пока новую весту не найдут.

Крада хмыкнула. Поиски могут затянуться не на один год, пока найдут ту, что «подойдет».

– Капь объявит по осени, – сказала она. – Как бы мне «дают время», благодетели. Ох, дядька Чет, чего я такая невезучая! Даже требой моей боги брезгуют. Может, так по роду написано, но спросить не у кого…

– Не у кого, – согласился Чет. – А если бы и было… Я ведь только сейчас понял, что всегда считал Олегсея другом, но на самом деле совсем его не знал. Он всю жизнь прожил здесь, а никто никогда не мог понять, что в душе у ведуна творится. В Заставе многие просто появляются. Если остаются жить, то становятся своими. А вот Олегсей, хоть и местный, а никому не свой. Сам в себе всегда был. И если сразу тебе не открылся, Крада, то и после ничего бы и не сказал.

– Я в детстве часто его спрашивала, – кивнула Крада. – Он любил людей, но никому не позволял приблизиться к себе. А сейчас его нет. Батюшки. Тебе его тоже не хватает?

– Не хватает. Очень. Я ведь пришлый, Крада. Родился в Городище, там же еще мальчишкой, пошел в ратаи, только началась война со Славией. А как все закончилось, меня отправили сюда. Учить новых ратаев. Мы подружились с Олегсеем, когда он вправил мне ногу, которую я уже и не надеялся вылечить. Но… Олегсей ничего о себе не говорил. Я не знаю ни его прошлого, ни твоей мамы.

Чет пожевал усы, что выдавало его глубокую борьбу с самим собой.

– Только… я должен все-таки сказать тебе, Крада, хотя не знаю, как это сделать.

– Что? – Крада подняла на сотника удивленные глаза.