Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Шальная Крада

Пролог

Небо здесь было иное – беспокойное, жадное, ненасытное. И непривычно огромная луна: ядовито-желтая, будто сочилась топленым маслом. Звезды нависали блестящими леденцами, отливали колючей глазурью.

Так и сдохнет он, Волег Кречет, под этим чужим и страшным небом, не найдут даже останков. Да и кто попрется искать его в проклятом Чертолье? Прольются дожди, лягут снега, укроют бездыханное тело белым безнадежным саваном. А как оттепель обнажит земной покров, растащат звери кости по оврагам, сгниет одежда, рассыплется прахом. Ничего не останется. Жил Волег Кречет, будущий дружинник войска князева, да провалил испытание и сгинул. Поделом ему.

То ли наяву, то ли предсмертным бредом нависла огромная песья морда, заслонила высь. В круглых черных глазах застыла нечеловеческая печаль, светлое пятно во лбу, тёмно-серая, с пропалинами седины шерсть. Давно Волег его не видел. Надо же, явился. Вспомнил.

– Сын мой, – жалобно произнес пес. – Позволь…

– Нет, – с трудом выдавил Волег. – Ни за что…

И осенил праведным треугольником ненавистную морду. Две крупные слезы блеснули в черных глазах, затерялись в шерсти. Исчез пес, растаял в ночной тьме так же бесшумно, как и появился.

Волег безнадежно ждал, какое видение будет следующим.

Нестерпимо горела грудь под пропыленной дорожной кольчугой. Он надеялся привыкнуть к этой боли, хотя, чем дальше углублялся в проклятые земли, тем сильнее разрывало на части то, что должно было беречь. Волег знал: отзовется зеница на поганый дух Чертолья, но даже не предполагал, что боль будет такой сильной.

Он слишком долго шел по проклятой земле. Приходилось пробираться по запутанным тропам вдали от поселений, чтобы никто не увидел чужака, не стал задавать ненужных вопросов. А лес был жуткий, тот, который Волег уже и позабыл. Ни стройных стыдливых березок, ни пуховых молодецких тополей. Деревья – извилистые, перекрученные между собой толстыми стволами, приходится лезть сквозь эти уродливые петли. Под ногами вместо травы-муравы торчали вековые мохнатые корни, вздыбливая красноватую глинистую землю. Над головой переплетались навесом хищные ветки. Сквозь них небо просвечивало в клеточку.

Верный конь Бойко погиб в схватке с какой-то мелкой нелюдью. Поганые существа казались на вид тщедушными: ткни мечом и развалятся, и Волег не почувствовал сначала серьезность опасности. А когда понял, стало уже поздно: слишком много тварей этих визжало, катилось под ноги и рвало плоть мелкими острыми зубками.

Умный Бойко сразу кинулся прочь, да догнали, облепили, повисли гроздьями на вздрагивающих боках, впились когтями в гнедую гриву. Волег скатился с коня, бросился бежать, не оглядываясь. Только, слышал, как в агонии Бойко взревел коротко и яростно, а потом захрипел и затих. Сожрали выродыши Чертолья верного коня, чтоб им всем от этого пира кишки наружу выпустило.

Не попади Волег в своей преступной самоуверенности в бесовскую засаду, останься Бойко жив, так добрались бы до поганой Капи гораздо быстрей. И не успела бы зеница разъесть грудь жгучей кровью, не обессилил бы Волег настолько, что глупо, до слез глупо свалился в глубокую яму, разрытую недавно какими-то тварями. И лежал сейчас на самом ее дне, изломанный, не в состоянии пошевелиться, и только глядел в чужое сочное небо, с наслаждением выпивающим из него остатки жизни.

А ведь почти пробился. Уже видел сквозь поредевшие на окраине бора деревья черную громаду, которая уходила ввысь, насколько хватало взгляда. Жирный лунный свет отражался от аспидного монолита, безнадежно терявшегося в ночном небе. Волег знал, что предстоит еще перейти глубокий ров, окружавший Капь, как-то проскользнуть незамеченным мимо чудовищ, охраняющих поганый храм, слиться с богопротивными языческими жрецами, чтобы найти и забрать…

Пресветлый князь должен был получить то, что жаждал.

Волег от слабости покачнулся, оступился… И вот он открывает глаза, приходя в себя от невыносимой боли, и не может двинуться, только пялится в чужое тревожное небо, прощаясь с жизнью.

Не пошевелился в ответ на шорох. В глазах все плыло, и неясное лицо, заслонившее недоступные звезды, вдруг показалось таким реальным и даже человеческим. Обманчиво детское лицо в ореоле растрепанных волос. Длинная толстая коса свесилась в яму. А глаза-то – ясные-ясные, леденцовые звезды, струящие свет. Почудится же такое сквозь боль, переходящую в беспамятство. Бесовской морок, очередное искушение.

– Эй, – закричало пронзительно видение обманным то ли девичьим, то ли детским голоском. – Вы там в живе? А то вытьянка слишком уж надрывается…

– Поди прочь, поганая тварь, – только и сумел выдохнуть Волег, а еще успел осенить себя сберегающими углами. – Не искушай!

Успел сберечь душу, раз плоти все равно суждено разлететься кровавыми ошметками в пасти монстра.

Глаза морока закрутились, завертелись, улетая в чужое жадное небо, устроились среди звезд, будто всегда там были. Резали окаянным искусительным светом до тех пор, пока Волег опять не погрузился в безнадежную тьму.

Часть первая
Глава первая. Горькому Кузеньке горькая и долюшка

Перед тем как Досаде пришло время навсегда скрыться в Капи, они с Крадой почти не разлучались. То лето выдалось долгим и теплым. Девочки выносили объедки из кухни, натирали речным песком горшки, а потом под осуждающими взглядами охранных стражей-чуров сами прыгали в разогретую реку. Подальше от моста, там, где обрыв длинным козырьком нависал над берегом, – из храмовых окон это место не просматривалось. Учились плавать: смешно, по-собачьи, отфыркивая попавшую в рот воду. Вода пахла рыбой, ее, этой рыбы, вокруг кишело видимо-невидимо. Ров, окружающий Капь, – священное место, к нему просто так и подходить-то запрещалось, не то что удить.

Расплодившаяся рыба жирела на кухонных остатках, подплывала к будущим вестам, смотрела удивленно круглыми неподвижными глазами, а они хохотали и брызгались водой на нее и друг на друга. А потом лежали на берегу среди наскоро почищенных горшков, сушили волосы, чтобы младшие капены не заподозрили в лени и праздности и не послали бы других вест чистить посуду.

Досада рассказывала много историй, у них в Глубоком жили самые лучшие сказительницы, баек там сохранилось меряно-немеряно. Про чудо-юду рыбу Кит. Про дальние урочища, где встречали людей с песьими головами, не знающих ни Велеса, ни Мокошь, ни даже Вышеня. Про темные озера, по берегам которых ночами пляшут утонувшие в них девки, а если за их песнями пойти, уведут за собой на дно.

Глаза Досады блестели, сказ всегда лился, обволакивая, затягивая в историю. Словно горло у подруги смазано медом – так сладко и волнующе ее было слушать.

А теперь ее нет. Совсем. Нигде.

Колючая травинка неприятно щекотала ногу, там, где рубаха-черница завернулась, обнажая лодыжку, но Крада даже двинуться не могла. Ее скрутило таким отчаяньем, что хотелось выть, да горло перехватило.

Нельзя убиваться по весте, взошедшей на жертвенный огонь. В такой требе – чистая радость и высокая честь. Так сказал Ахаир, левая рука капена, а он каждый день поднимается в требище. Приняла божественный огонь, сгибла в нем, да радуйся.

Он отчитывал Краду сегодня утром, а взгляд старшего капена, который лично с верхнего яруса спустился на шум, был обжигающе холодным.

Досада всегда улыбалась. Крада уверена: она и на требу взошла со светлым умиротворением. И когда взметнулся жертвенный огонь, он не стер улыбку с лица подруги. Два дня назад принесла свою жертву Досада, но узнала Крада только сегодня утром. Это должно было случиться, но ведь не так быстро, не сейчас. Не укладывалось в голове, которую тут же ошпарило хлынувшей в нее кровью. Бурлящей, горячей, перекрывающей возможность что-либо соображать.

– Ты больно гневливая, – часто говорил ее любимый, до срока почивший батюшка. – И шальная. Это всему мешает.

И, да, она устроила прямо в чертогах Капи невиданную в ее стенах истерику.

Краду, красную и потную, вынесли на руках из храма два дюжих молодца. Кажется, она царапалась и кусалась, поэтому ее просто спустили с высокой лестницы кубарем. «Извини», – шепнул один из них напоследок, и голос показался знакомым – еще срывающийся, мальчишеский.

– Охолонись, – сказал Ахаир, глядя презрительно на распластавшееся у подножья лестницы несчастное Крадино тело. – Через три дня приходи, тогда и поговорим.

«Не начавши – думай», – у отца таких приговорок на каждый день водилось немеряно. И все правильные, только вспоминала Крада отцовскую мудрость всегда «задним числом». Покойный батюшка занимался ведовством в ратайской Заставе при Капи. И дочку пытался приспособить к этому делу. Но даже знахарки из Крады не вышло: больно гневливая, да шальная. Когда видела зияющие раны, ошметки окровавленной плоти и кашу из раздробленных костей, первое, что ей хотелось – пойти и убить того, кто сотворил подобное с крепкими парнями, а вовсе не колдовать ночами, облегчая боль, зашивая раны и стягивая осколки. Гнев, поднимающийся к горлу и заливая красной пеленой глаза, не давал ей сосредоточиться, что являлось в знахарском деле необходимой основой. И вообще, как оказалось, во всем.

Она поднималась с равнодушного камня Капи под презрительными взглядами, путаясь в темной и просторной рубахе-чернице. Это одеяние будущей весты Крада надевала каждое утро, когда шла служить в Капь, а сейчас просто ненавидела. В голове билось только «Досады больше нет». Свет померк. С трудом различала слипшиеся в одно безликое пятно лица. Казалось, здесь собралась вся Капь, безмолвно провожая ее прочь от парадного двора, а потом – по мосту через пропасть.

Как вышла, не помнит, повалилась в чистом поле, скрывая за высокими травами свою вину, боль и обиду. Тело, пересчитавшее все ступени главного входа в Капь, ныло, Крада не видела, но чувствовала, как кожа наливается синеватыми огромными пятнами. Будущее темнело перед внутренним взором, становилось все туманнее и туманнее. В этом тумане Крада тяжело поднялась и побрела восвояси.

Лежь – не лежь, не поможет скулеж.

Дорога в родную Заставу удлинилась в несколько раз, любой бугорок стал неподъемным. И еще издалека показалось Краде: происходит нечто странное. Обычно с утра до вечера с ристалища доносились крики ратаев, звон мечей, шлепки тел о землю. Они заглушали все будничные звуки – пение птиц, скрип телег, перекрикивание соседей через огород. Сейчас же – ни крепкой брани, ни бряцанья стали, ничего не слышно с тренища.

На сторожевых воротах сидел взъерошенный Ярош. Конопушки на его щеках горели так ярко, словно он недавно попал под дождь из солнечных брызг. Паренек сосредоточенно, не отрывая взгляда, уставился на двух петухов, что, распушив перья, боком ходили вокруг друг друга, явно собираясь драться. Одного петуха Крада знала – это был соседский Куря, известный всей Заставе задира. Второй, незнакомый, явно не имел больших шансов против Кури.

– Ярош! – окликнула Крада паренька. – Чего так тихо?

Он с трудом оторвал взгляд от неизбежной битвы.

– А⁈

– Куда делись ратаи?

– Что-то в дальнем лесу завелось, – пожал Ярош плечами. – Наверное, опасное, раз всю рать подняли. Я слышал только, что несколько человек из дальних селитьб пошли в чащобу, да не вернулись. А в нашем лесу вытьянка всю прошлую ночь выла, так на окраине окна полопались. Не слышала что ли?

Крада удивленно покачала головой. Сон у нее крепкий. Дальний лес на то и дальний, что идти до него долго. А вот вытьянка, ноющая кость, под боком – это плохо. Значит, кто-то, а может и сразу несколько человек до сих пор лежат неупокоенные, вот она и орет, пока не похоронят.

– Что-то не слышно, – Крада навострила уши.

Ярош кивнул:

– То успокаивается, то опять вопить начинает. Уже часа два голоса не подает.

– Кто-то тяжело отходит, – задумалась Крада. – То в живу, то в навь его кидает. Вот же мучение какое, не позавидуешь.

– Может, ратаи по пути найдут, до того как… – деловито произнес Ярош, явно кому-то подражая.

Крада даже знала кому – сотнику Чету. Ему все мальчишки с восторгом смотрели в рот, она, кстати, тоже. Потому что он как раз и отбирал – кто из новобранцев годен в рать, а кто – нет.

– Всех подняли? – переспросила она.

Мальчишка кивнул:

– Меня на воротах оставили. К вечеру Батун и Незда сменят.

– Видно, и в самом деле серьезно, – кивнула Крада.

Парням-то лет по двенадцать. Если уж их определили в дозор…

– Чего это за нелюдь так разгулялась? – вздохнула.

Крада просто так спросила, для поддержания разговора. И тут же осеклась. Не стоило начинать…

– Досаде в Глубоком камень навечный мастерят, – тут же сказал Ярош. – Честь ей и хвала, на все времена незабвенность. У них теперь нелюдь селитьбу обходить десятой дорогой будет.

И посмотрел одновременно и со значением, и вопросительно. Ох уж эти взгляды! Знала Крада, почему он так смотрит: у Яроша сестренка маленькая хворает, грудью слаба. И у каждого в Заставе какая-то проблема. Вот и ждут не дождутся, когда Крада взойдет на требище. Покроет своей живой их невзгоды. После жертвы весты село десять лет горя не знает. А уже двенадцать зим прошло, как предшественница Крады сгинула в требе. Закончилась удача два года назад. Урожай хилеет, люди болеют, нечисть начинает лютовать.

Ну и как их всех оповестить, что ее уже практически выперли из вест? Нет, в Заставе сочувствующих у Крады не найдется. Как бы еще и камнями не побили, когда узнают. И заслуги отца не вспомнят.

– Ладно, – сказала она. – Пойду. Устала сегодня.

Ярош не ответил. Петухи сошлись в смертельной схватке, его внимание устремилось на поле битвы. Драчунов бы водой охолонить, только ей стало как-то все равно. Пусть всем плохо будет! И в тот же момент кто-то противненько запищал в голове: «А ведь, Крада, прав Ахаир, какая из тебя веста, если только о себе думаешь?»

Кляня свою долю, Крада все-таки смоталась к ближайшему колодцу, набрала воды в общее ведро, которое всегда на всякий случай стояло рядом с оголовком. На разъяренных петухов, сшибшихся в полете, обрушился шквал воды. Мокрые и ошалевшие они оба упали на землю, недоуменно вертя поникшими гребнями. С гребней скатывались крупные капли. Ярош возмущенно и разочаровано вскрикнул, а удовлетворенная Крада отправилась домой.

Застава выросла из небольшого отряда капенов-ратаев во время войны, которая случилась еще до рождения Крады. Билась рать на границе со Славией, а тренировались новобранцы тут, недалеко от древней Капи. На ристалище закаляли тело, а от капища набирались внутренней силы.

Сейчас, конечно, времена спокойные. Хотя кто победил в той войне, нигде не говорилось. Легенды о ратных подвигах богатырей слагали, песни о боях и славе детишки пели, а вот за что со Славией дрались, и чья же все-таки взяла – о том былины умалчивают. Крада так думала: чертольская и славийская рати оказались по силе и умению равны. Побились, устали, разошлись и каждый при своем остался. Жили в Чертолье спокойно и счастливо, как предки завещали, а значит, Славия на земли пройти не смогла. А если бы Чертолье ее потеснило, то непременно в каждой былине упоминалось бы о великой победе. Не упоминалось…

В общем, битва отгремела, вернее, выдохлась, как прошлогоднее вино в поврежденной бочке, а лагерь рати с тренищем и ристалищем так и остался возле Капи. Уходили на покой старые ратаи, молодые женились, рождались дети. Еще поколение после битвы со Славией не минуло, а уже оброс лагерь избами, которые все расстраивались и расстраивались, тесня заповедный лес.

Хотя битв больше не было, но недоверие осталось. Славия и Чертолье как два пострадавших зверя молча и настороженно следили друг за другом, зализывая раны, разминая потихоньку мышцы. Парни собирались в рать со всего Чертолья, почитали за честь попасть в ряды ратаев. Это вообще-то не так просто, брали только самых-самых.

А парни – они и есть парни. То на тренировках неудачно под меч подставятся, то перепьют браги и отношения выяснять начнут. Еще зверь какой или нелюдь особо крупный и свирепый загуляет, зашалит по селитьбам, тоже ратаев вызывали.

Батюшка и заговаривал раны, вправлял вывихи, зашивал плечи и бока, посеченные мечом или порванные зубами да когтями. Думал, Крада его сменит. А когда понял ее негодность, батюшка пристроил бесталанную дочку служить в Капь, в надежде, что помогая готовить пищу, стирая облачение капенов и шлифуя жертвенные чаши, она вымолит хоть какой-то талант. Надеялся, что Тара или Лада к себе приблизят, в каком-нибудь мастерстве дар откроется.

Наверное, даже хорошо, что он умер, не узнав: и в Капи Крада особо не отличилась. Вернее, отличилась, но не так, как бы ему хотелось. Ну, не открылся у нее дар ни одной из богинь. Никому из них не пригодилась. Всего умела понемножку, но нигде силы не набрала. Всего-то и оставалось после его смерти, как пойти в жертвенные весты. Конечно, будь он жив, никогда бы этого не допустил. А что сиротке еще делать-то, если только-только стукнуло одиннадцать, а вся Застава тебя склоняет к жертве? И уговаривать-то особо не пришлось, Крада смутно понимала, чего от нее на самом деле хотят. Все ласковы были, сладостями задаривали. И восемнадцать лет, возраст восхождения весты на жертвенный огонь, – это когда еще! А всеобщие почет и уважение, пряники и леденцы – вот прямо сейчас.

Не подвели, конечно. Каждый день несколько лет подряд дары к избе носили, кормили-поили сироту, одевали-обували.

Изба Крады была небольшая, но ладная и аккуратная. Отец на века срубил. И она, как только вошла в возраст, изо всех сил старалась эту ладность поддерживать. Сейчас, на закате, когда в спускающихся сумерках скрылись мелкие ветхости и неполадки, изба вообще выглядела ого-го какой.

Но самое главное – это был дом. Защита и утешение от всех бед. Они с отцом большого хозяйства не держали, слишком часто его по дальним селитьбам вызывали, а Крада тогда маленькая еще была, чтобы за коровами или козами ходить. Да и незачем – ведун находился на содержании у рати. А потом, когда батюшка умер, Крада в весты подалась. А вест всегда селитьба кормит-поит-одевает до самого их восхождения на требище.

Иногда ей хотелось, чтобы клокотали курочки там какие во дворе, или мурлыкала кошка у окна. Домник опять же выпрашивал для себя живую душу, одинокие вечера коротать. Но если кто кур после требы еще и заберет, то кошечка или собачка никому и даром не сдались. В каждом дворе такого добра – полно. Особенно кошек, после того, как в окрестностях появился производитель. Никто его не видел, но о внешности догадывались по мордам многочисленных котят, рыжих и наглых, которые в огромном количестве вдруг стали появляться во всех селитьбах, куда только у него хватило сил добежать. И как мог так быстро между ними передвигаться? Не иначе какая местная кошка спуталась с лесным чудищем, отсюда у их приплода такие невероятные способности и просто адская выносливость.

Словно в ответ на эти мысли со стороны леса вдруг донеслись душераздирающие стоны. Звучали они глухо, отдаленно, принесенные затихающим эхом, но все равно кровь стыла в жилах. Страдала вытьянка, о которой говорил Ярош. Сидит ноющая кость над умирающим человеком и душу рвет от потустороннего ужаса остаться без покоя.

Крада поднялась на невысокое крыльцо в пару ступеней и уже собиралась войти в дом, как застыла на пороге. А если она…

Нет, бред. Опять шальные мысли, из тех, что не доводят до добра.

Но… Батюшка говорил: если вытьянку высушить, да перемолоть, отвар из порошка укрепляет остов. Часто сетовал, что ни разу в жизни не удалось ему встретить ноющую кость. Такое снадобье очень бы пригодилось новобранцам. Приходили в Заставу мальчишки еще хрупкие, часто на ристалище ломались.

Поймать вытьянку? Кому такое в голову придет? Ее вообще никто никогда не видел, только вой и слышали…

Словить орунью, сделать снадобье, торжественно отдать Чету, пойти под его начало в рать. Он, конечно, орать будет, как оглашенный, может, ремнем разок вытянет. Но если Крада доставит вытьянку при всем честном народе, то придется сотнику признать, что она ходила биться и на «одноручку», и в палочном бою тренировалась. Рвалась в «пластуны», но Чет все больше толкал в «липки».

Пустил он будущую весту на ристалище по просьбе батюшки, чтобы «шалость выбила»? Значит, ему ответ за ее жизнь придется держать. А если сотник примет Краду официально в ученики ратая, то она сможет в бою с какой-нибудь особо опасной нелюдью искупить неоправдавшиеся надежды перед односелитьчанами.

Последние попытки доказать самой себе невероятную глупость этой идеи вспорхнули упитанными сизыми голубями, да и вылетели в окно. Крада даже несколько раз взмахнула руками, чтобы хоть одну добропорядочную мысль ухватить, но не преуспела.

Разве раньше не водилось в лесу всяких чудов-юдов? А они с девчонками все равно в чащу бегали, хоть взрослые и предупреждали. Крада лес вплоть до соседских Гнилушек, которые раскинулись по его другую сторону, как свои пять пальцев знала. Выучены все деревья, где есть большие дупла – спрятаться при опасности. И тропки потаенные, и коварные овраги, и каждого из трех Богун Упасов, деревьев смерти, Крада чуяла за версту. Они ядовиты настолько, что отравляют даже землю, в которой зацепились на отдых корнями. Очень смертоносные деревья, но неповоротливые. От них легко убежать.

И в то же время, если с умом подойти, то и страшный яд Богун Упасов можно обратить на пользу. Вот батюшка специально собирал отравленные листья деревьев смерти, высушивал, в труху молол. Если совсем чуть-чуть добавить такого порошка в микстуру, то прекрасно лечится застарелый кашель: яд Богуна наружу вытягивает всю мокроту, не дает внутренностям заживо сгнить.

Все полезно, говорил батюшка, что в яви создано. Только нужно приложить руки и голову.

Крада подумала его словами: утро вечера мудренее, и оставила окончательное решение на момент, когда проснется. Ей все равно нужно завтра из Заставы куда-нибудь уйти, якобы в храм, пока не решится поведать односельчанам о своем сегодняшнем позоре. В крайнем случае, найдет и похоронит покойника, чтобы вытьянка заткнулась.

А сейчас очень хотелось спать. Даже свечу не стала зажигать, добро зря не переводить, скинула на пол вестовскую черницу и нырнула под одеяло. Раньше, когда батюшка жив был, Крада спала на печке за занавеской. Зато сейчас заняла его кровать и роскошествовала. Даже летом не снимала душную и мягкую перину, страдала от жары, но не уступала. Так она ей нравилась.

Провалилась то ли перину, то ли сразу в сон – не поняла. А только моргнуть не успела, как совсем близко раздался тихий вздох. Открыла глаза… А на постели сидит Досада!

– Вот ты ж, – прошептала Крада. – А я думала, что после требы ничего не остается…

Протянула из-под батюшкиной перины руку схватить ладонь подруги, но пальцы прошли сквозь пустоту.

Блазень. Ну и то хорошо. Все-таки проросла к ней Досада хоть и блазенью бледной.

– Я скучала…

Досада улыбнулась:

– А зачем под одеяло спряталась? Опять натворила чего?

Подруга и при жизни всегда разговаривала насмешливо. Потому что старше была, наверное. Сама же Досада, когда Крада обижалась, смеялась: «Крадушка, у тебя такой вид забавный, что волей-неволей улыбаться начнешь». И в смех опять кидалась: «Ох, этот взгляд твой, когда сердишься, и щечки пухлые…» И вновь заливалась. Очень ее веселило, если Крада выходила из себя.

– Ты не знаешь? – спросила Крада.

Блазень пожала плечами.

– О какой именно из твоих глупостей?

– Меня из Капи выгонят, – пожаловалась Крада.

Хотела сказать, что из-за нее, но вовремя прикусила язык. Блазени-то что с того?

И сама Досада ей ничего не была должна. Они все знали, какой конец ждет. В отличие от остальных людей не гадали, не мучились – как и когда по Горынь-мосту в Навь перейдут. Веста сгорит в чистом пламени, всю себя на удачу оставшимся пожертвует, а не будет страдать от неизлечимой болезни или перевариваться в желудке у зверя. И землей ее не засыплет, и злой тать ножиком не пырнет. Потому что как только исполняется ей семнадцать лет, переходит она на жизнь в Капи, и там до требы ее оберегают сами боги и их наместники – капены. А до этого доглядывают жители ее селитьбы, только там всякое может случиться, и будет ли девка вестой – бабка надвое сказала.

– А, это… – Досада покачала головой. – И поделом тебе. Знаешь, что истерикой меня с того берега выдернула? Что ж ты не смогла отпустить, Крада?

– Скучаю, – призналась. – И хочу говорить с тобой. Слушать сказки…

– Ты хочешь? А мне каково?

Досада осеклась.

– А, – сказала, махнув рукой. – Чего уж там. Как наши? Следующей, кажется, Злобу определили? Она должна была раньше, мне вместо нее пришлось…

Крада пожала плечами:

– Меня выгнали почти сразу, как ты на требу взошла. Откуда мне знать?

Досада кивнула:

– Хорошо, я для тебя поспрашиваю. Интересно же?

Крада воодушевилась:

– А ты можешь подсмотреть секретное? Верно говорят, что у Недуги случилась тайная любовь?

Досада приподняла руку, сложив палец для щелчка, поднесла ко лбу девушки, но тут же, вспомнив, расстроенно опустила. Теперь-то уж отвыкнет от своей прежней привычки: раздавать щелбаны на каждый нездоровый вопрос Крады. Сама же Досада сплетница была еще та, сколько они за этот год косточек остальным вестам перемыли. И не только вестам.

– Постараюсь, – сдалась блазень.

Досада вдруг побледнела, пошла волнами, спешно проговорила:

– Я еще не могу… долго…

– Жалко, – шепнула Крада вслед растворяющейся блезени. – Ты приходи, как сможешь

И Досада кивнула.

Крада проснулась утром с ясной головой и легким телом. Набухающие вчера синяки исчезли. Ноги, руки и бока не ныли. Выворачивающая душу боль за Досаду осталась в ней чистым облачком сожаления. Только прозрачное предчувствие чего-то хорошего волновало легким ветерком, ласкало просыпающуюся душу.

– Доброе утро тебе, Досада! – возникло стойкое и спокойное ощущение, что она все еще тут.

Крада подскочила к бадье, плеснула в лицо согревшейся со вчерашнего вечера в душной избе колодезной водой. С удовольствием влезла в чистое исподнее, сверху надела батюшкину плотную вершицу, в которой он ходил в лес за травами. Хотя отец не славился могучим сложением, рубаха была ей, конечно, велика, но Крада приспособилась крепко опоясывать ее вокруг талии толстой лентой. Так же его голенцы плотно стянула веревками. Удобные штаны, узкие, в высокие сапожки прекрасно заправляются. Самое то пробираться по непролазной чаще. Русые волосы заплела в тугую косу, сверху еще для верности прижала обережным очельем. Понадеялась, что плетение не рассыплется, полюбовалась на косу – толстую и длинную, с легким золотистым отливом. Сердили выбивающиеся на виски и шею кудряшки, но с этим ничего не поделаешь, Крада чем только их не изводила, а гладкости так и не добилась.

На окраину прошмыгнула огородами, поздно спохватилась, что не ходят весты в Капь в штанах и отцовских подвязанных рубахах. Если кто увидит, придется признаваться: в храм Крада сегодня не собирается, хотя должна.

В ворота проскользнула мимо мирно сопящих Бажуна и Незды. Что с них взять – дети и есть дети. К утру заснули в дозоре. Тут и парни из новобранцев не всегда однообразие выдерживают, ночь еще простоят, к шорохам прислушиваясь, а под утро от скуки зевать начинают. Ну и поплыли.

Все равно Крада вздохнула с облегчением, когда высоченный тын из вбитых в землю кольев, окружавший Заставу, остался позади.

Темнота еще не отступила окончательно, но над горизонтом уже белела размытая полоса, прогоняя ночь. Прекрасное летнее утро – ни жарко, ни холодно, воздух свеж и влажен, отдает свою силу начинающемуся дню. Крада поддернула пояс на штанах, чтобы крепче держались, и шагнула под переплетенные ветви, в которых, где-то высоко-высоко над головой происходила неведомая ей жизнь.

И как по заказу: только девушка ступила в царство старшего Лешего, так утреннюю идиллию нарушил дикий вой вытьянки. То ли от неожиданности, то ли, в самом деле, страдающий наконец-то отмучился, но девушке вой показался каким-то особенно отчаянным.

Из сплетенных над головой ветвей за шиворот посыпались ободранные листья, кусочки коры, даже, кажется, птичий помет.

Она переступила незримую черту, за которой начиналась иная жизнь. Лес сразу обступил со всех сторон, но Крада знала, где между деревьями есть узкий просвет. По нему пойдешь, не ошибешься.

– Добра тебе, Хозяин! – Крада вытащила из сумки узелок со сладостями, которые всегда держала для таких случаев: баночка меда, тонкие, скатанные в трубочки смородиновые леваши, яблочная смоква. – Не побрезгуй угощением.

Положила дары на землю перед собой. У леса непростой характер, но с ним можно договориться.

Крона над головой одобрительно зашумела, обдавая новым потоком мелкого мусора. Местный старший Пущевик очень любил сладкое. Крада с подругами с самого детства всегда для него что-нибудь приберегали.

– В Заставе говорят, ты недавно опять женился, – Крада достала пару новых вышитых полотенец, пристроила на узелок.

Местный Хозяин женился часто, если готовить каждый раз большие подарки – по миру пойдешь. Так, пустячок, а приятно. Уважение оказать.

Стволы чуть раздались, блеснуло знакомым просветом. Крада поклонилась еще раз и пошла в него. Под ногами пружинил толстым ковром мох, то тут, то там раздираемый выброшенными из-под земли могучими корнями. Потянуло сыростью, перебродившим дождем, гнилью.

Вытьянка выла теперь, не переставая. Казалось, ее рыдания раздавались сразу со всех сторон, а также сверху. Крада, положившись на удачу, отправилась прямо, надеясь, что Хозяин выведет, не позволит заморочиться.

Оглянулась на всякий случай: узелок исчез. Только одно полотенце из пары осталось лежать на земле.

– Опять развелся, – вздохнула она.