Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

Видеть его таким растерянным было очень непривычно, и это пугало.

– В общем… Крада, когда Олегсей привел на свою заимку Чаяну, она… Она уже была беременной.

– То есть?

– Ты родилась через пять месяцев после того, как Олегсей нашел Чаяну.

– Но пятимесячные младенцы… Разве такие выживают?

– Насколько мне известно, никогда.

Чет смотрел на Краду очень внимательно и очень грустно.

– Поняла! – Крада вспыхнула. – Я… не…

– Ты можешь быть не его дочерью, – выдохнул Чет.

Он посмотрел, как бледнеет лицо Крады и заговорил уже очень быстро:

– Нет, нет, Олегсей в жизни ни о чем таком даже не намекал. И в селитьбе тоже никто никогда ни единого слова. Жили они на заимке, роды сам принимал, а когда точно ты родилась – кто ж знает. Младенец, он и есть младенец. Я просто… И характер у тебя… Ну, не походишь ты на наших девок! Совсем. Сила какая-то есть, только применить ее здесь не можешь. Ни ведунья из тебя не получилась, ни веста. Травница ты так себе – из пяти раз три ошибаешься, для ратая роста и мощи не хватает. А уж про выдать тебя замуж… Кому в голову придет? Словно чужая ты на нашей земле, не можешь себя найти. Крада!

Наверное, она как-то изменилась в лице, потому что Чет вдруг затряс ее за плечи и быстро заговорил:

– Да я, дурак старый, чушь несу. Крада, может, у твоих родителей давно слюбилось, откуда мне-то знать?

И в самом деле, откуда?

Она преодолела внезапно навалившуюся слабость. Напрягла обмякшие кости, прогнала зеленые кляксы из глаз, затолкала поглубже ком, вставший поперек горла.

– Злая я сейчас просто, Чет, – сказала Крада. – Поплакать бы, а не умею. Вот в бледность и кидает.

Не хватало в обморок свалиться.

– На ристалище пойду. Не откажешь?

Чет покачал головой:

– Я же говорю: мощи в тебе нет, и никогда не будет. Росточка-то – от горшка два вершка, откуда взяться? Не возьму я тебя, Крада, в ратаи.

– Ну и ладно, – сказала она. – Мне просто злость выпустить нужно. А то сожрет меня изнутри.

Сотник понимающе кивнул.

– Переодевайся.

На ристалище по праздникам приходили посмотреть девки даже из дальних селитьб. Пробирались тайком, потому что Чет, понятно, не поощрял эту «ярмарку женихов». Особенно упорно девки стремились поглазеть на «липки». Во-первых, ратаи выходили разминаться в одних штанах. Без рубах и босыми, так сказать, «товар лицом». Во-вторых, это зрелище красивое, оторвать взгляд невозможно. Напоминает одновременно и танец, и игру. Там нет калечащих ударов, хотя и бьют, и бросают. Но это бой за любовь, а не против врага. Задача: не разрушить противника, а лишить равновесия, опрокинуть, обезвредить без всякой боли. «Сваливания» и мягкие «пускания», заставляющие растечься по земле.

Для ратаев это была просто разминка перед настоящим учебным боем на мечах, для девушки – главная битва. Ей очень хотелось сейчас взять и рассказать сотнику, как она ловко управлялась мечом против стригонов, хоть мелких тварей, но сбившихся в огромную стаю, но она не могла.

Ратаи распределились двумя рядами друг против друга.

– Крада, – высокий и нескладный как жердь Миклай встал в стойку, ожидая сигнала к началу боя. – Говорят, ты в Капи начудила.

Голос его был испуганным, и Крада невольно поморщилась. Уже пошло по горам и весям. Что не знают, то придумают.

Сегодняшнего напарника не стоило недооценивать. Нескладность была обманчивой. Его обнаженный поджарый торс покрыт приличным количеством шрамов. В бою Миклай становился текучим как вода, пластичным как воск и опасным как стремительная гадюка.

– Ты… это, – быстро и почти умоляюще проговорил противник. – Укротила бы свой характер… Шальная…

Миклай собирался жениться на девке из дальней селитьбы. А та никак не хотела идти замуж в место, где треба потеряла силу. Боялась за будущих детей, что могут родиться уродами.

– Не учи, – обрубила Крада нарочито грубо.

От бессилия. И еще потому что чувствовала – шальная злоба поднимается в ней из самых недр тела, физически заполняет всю, как вино сосуд, застит глаза кровавой пеной, бьет в голову.

– Пошли! – Чет скомандовал очень вовремя.

Крада рванулась вперед, намереваясь подпрыгнуть и сразу торкнуть Миклаю в висок мягкой «медвежьей лапой», чтобы вскрыть ручную защиту. Противник был готов – словно уменьшившись вдвое, просочился под локтем, неожиданно перехватил руку липнущим приемом, потянул. С мягким хлопком Крада опустилась на землю.

Вскочила, переполненная злостью до краев, ткни – лопнет. Но Миклай уже приготовился. Почти невидимым движением ушел в сторону, мягко задел босой ступней лодыжку девушки. Земляная пыль опять забила рот.

Да что это с ней сегодня такое? Или… не с ней?

– Крада! – возмущенно крикнул Чет. – Ты курица? В первую же минуту два раза полегла. Почему у тебя руки и ноги без глаз?

Ратаи только разогревались, никто, кроме нее, и не думал валяться на земле.

– Выкрутень, – прошипела Крада, глядя на ратая снизу вверх.

– Не выкрутень, – блеснул зубами противник. – Учитель, чтобы норов свой успокоила. Ради Капи.

Они сговорились что ли? Крада глянула на остальные пары. Они вились один вокруг другого, словно перетекающие в подзаборную щель коты, казалось, не обращая внимания на то, что происходит рядом. Но девушка почувствовала: наблюдают за ее поражениями. И с удовольствием.

– Сотник, – весело поднял руку Миклай. – Я сделал, что ты просил. Можно в другую пару?

– Нет! – рявкнул Чет. – Сто прыжков. Крада, иди сюда.

Девушка поднялась, отряхнулась, натянув на лицо безразличие, подошла к сотнику.

– Злость обрати в гибкость, – сказал Чет, не обращая внимания на ее независимо вздернутый нос. – Сколько раз тебе говорить, выучить приемы – мало. Твое тело – бесконечное движение, поймай его. Не ломай противника, он должен в руках таять как воск. Ты же прешь сразу, стараясь надавить.

– Ты уже говорил, – проворчала Крада.

– А толку-то…

Он и в самом деле давно учил ее. Крада даже могла, если напрягалась, видеть протянувшиеся через всё тело жгуты, ленты и стержни, которые Четы называл «мыщи». И мостошам – потоку крошечных движений по этим «мыщам» – он ее натаскивал. И Крада билась на равных, иногда получалось повалить даже самого опытного ратая, чем она неизменно гордилась.

– Мостоши – зеркало, в которое нужно смотреть, чтобы понять изнанку человека, – продолжал Чет. – Если сможешь, обретешь покой внутри движения…

Казалось, ратаи уже бились вполсилы, обратившись в слух. Никому, кроме Крады, совершенно бесперспективной для ратайского дела, сотник не объяснял так понятно и так красиво основы «рукопашки».

Хлесткой болью пронзило понимание: до сих пор они поддавались ей, развлекая весту. Терпели во имя будущей требы. Обдало жаром, стыдно-то как! Крада стояла посреди ристалища грязная, понурая, залитая краской. Теперь она понимала, почему Чет так противился ее появлению на тренищах. Сотник знал, что ратаи смеются над ней, играя с девушкой. Нет у нее никакого ратайского таланта, а были только упорство и страх оказаться никчемной и беспомощной.

«Старайся и получится», – говорил ее то ли настоящий, то ли приемный отец.

Кто его сейчас разберет?

Только он ошибался. Не для всех это правило писано. Как бы Крада ни старалась, выше головы прыгнуть не могла.

Она вернулась домой, с трудом переставляя ноги. Шалую злость не удалось выплеснуть на ристалище, раздражение просто улеглось болотной жижей на дне ее плоти и отравляло сейчас горечью и безнадегой.

Прошаркала, как старушка к ведру с водой. Чистой, колодезной оставалось еще немного. Крада скребнула по дну ковшом, поднесла к губам прохладный щербатый край и с удовольствием сделала несколько больших глотков. Когда утолила первую жажду, вдруг услышала сзади шипение домника.

Обернулась. И застыла на месте. Это был взгляд. Она почувствовала его за долю секунды до того, как повернулась. Из-за отдернутой занавески на нее смотрели болотно-зеленые глаза, еще тусклые, но внимательные. От этого внезапного изучающего взгляда Крада вдруг растерялась.

– Ты сильно стонал по ночам, – заговорила, чувствуя себя почему-то маленькой и беспомощной. – Тебе еще больно? Хочешь пить? Не бойся, я – Крада, это я тебя нашла. Ты в яму упал, помнишь?

Крада опять набрала в ковш студеной воды, подошла, присела на край кровати, не решаясь помочь ему приподняться. С ковша на постель падали редкие капли. Очнувшийся не говорил ни да, ни нет на ее предложение напоить, и Крада чувствовала себя по дурацки с этим ковшом. И вообще под его взглядом ощущала окружающий мир с передающимся по воздуху отвращением. Снаружи тихонько хрупнула ветка.

– Где я? – наконец выдохнул он.

– В Заставе, – Крада постаралась улыбнуться, несмотря на то, что ей было очень даже не по себе.

– Как тебя зовут? – выдавила она.

В избе опять нависло тягостное молчание, только ветер за окном мягко перебирал листья на деревьях. Крада вздрогнула, когда внезапно распахнулась рама, и в горницу ворвался приторно-сладкий запах медовиц, которые в преддверье осени в каждом дворе раскрыли свой аромат.

Она обрадованно подскочила, закрыть окно, чтобы уйти из-под этого жуткого нечеловеческого взгляда.

Пока возилась, с какой-то злобой думала: «К чему я оправдываюсь перед этим чужаком, словно виновата? Вот больше ни слова не скажу».

Тишина стояла так долго, что она подумала: вражина снова впал в забытье или уснул. Но когда повернулась, тут же опять встретила взгляд болотных глаз, которые затягивали в омут. Или в глубокий колодец.

Теперь она уже не могла притворяться, что не видит этого взгляда. Почему-то пересохли губы, когда прошептала:

– Ты – славиец?

Он опять не ответил.

– Я не выдам, если ты ничего плохого не сделал. Только… Ты не вражеский наведчик?

– Нет, – выдавил он из себя. – Не наведчик.

– А обращаться-то хоть к тебе как?

– Волег.

Откинулся на подушку, закрыл глаза. Крада, конечно, не ожидала, что этот Волег кинется ей на грудь со слезами благодарности, но это было уже слишком! Нужно сдать его в Капь, тогда будет знать!

– Эх ты! Я ж со всем добром… Трудно сказать, откуда родом?

Опущенные веки вздрогнули. Услышал.

– Я родился на границе, там, где свет мешается с тьмой, – произнес он и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

И тут, впервые за долгое время, Крада с облегчением выдохнула. Это многое объясняет. Его нездешность – точно. Конечно, он говорил о границе между Чертольем и Славией. Крада слышала, что там, на стыке двух миров, чудеса дивные творятся.

Она отошла к окну, демонстративно повернулась спиной. Если чего нужно, пускай попросит сам.

– Где мой меч?

Вот вояка, еле говорит, а туда же…

– Под кроватью, – огрызнулась.

А и в самом деле, как под кровать тогда сунула, так больше и не вспоминала. И кровать эта была ее, Крады.

За спиной послышалось шебуршание, затем – словно тащили что-то тяжелое, наконец, раздался удивленный голос:

– И в самом деле – здесь!

Крада, не выдержав, обернулась. На нее уставилась скуластая и желтоглазая физиономия.

– Ты не забрала мой меч⁈ – он казался пораженным.

– А зачем мне твой меч? – оскорбилась Крада.

А потом вдруг с удовольствием вспомнила:

– Я твоим мечом тьму стригонов порубила.

Он никак не отреагировал, поэтому Крада решила усилить впечатление:

– На мелкие кусочки. В капусту. Кровищи было! И слизь по всей горнице. Честно говоря, у меня раньше с мечом не получалось, а тут прямо сам в руку подпрыгнул.

– Кто такие стригоны? – на его лице застыло недоумение.

– Да как же не знаешь? Младенцы убиенные. Их у нас после войны со Славией видимо-невидимо. Только… Они в жилища не лезут обычно. Пугливые. А чтобы прямо посреди селитьбы…

Волег смотрел на нее все с тем же ошарашенным видом.

– Они явно на тебя собрались.

– Зачем? – в хмуром отупении спросил он, потирая виски дрожащей от слабости ладонью.

Наверное, Крада его заговорила. Парень только очнулся, а она сразу целую лохань всякостей вывалила.

Но ведь стригоны и в самом деле – явно на него собрались.

– Ясно, что сожрать. Нелюди, которая берега попутает, от человека редко что иное требуется. Но чем ты так вкусен…

– Ведать не ведаю, – растерянно протянул Волег.

– А твой этот…

Знак! Кто же с ним такое сотворил – в живого человека зашил оберег?

Крада придвинула табурет к шкафу, залезла на него и еще встала на цыпочки, нашарила ладонью завернутый в тряпочку знак с глазом.

Сдула пыль, возвращаясь к кровати, и показала чужаку:

– Это кто тебя так?

Он вдруг побледнел, попытался резко вскочить, но охнул и упал обратно на подушку. Кривясь от боли, метнул руку к груди, только сейчас заметив тугую повязку.

– Что ты сделала? – рык, вырвавшийся из горла получился слабым, но все равно Краду пробрало мурашками с головы до ног.

Столько ненависти и ужаса оказалось в этом голосе, куда прежняя брезгливая отстраненность делась!

– Это… Оно само, – пробормотала Крада, чувствуя совершенно непонятную вину. – Не заживало, ничего не брало, и ты все никак не мог очнуться. Помогла только мертвая вода из Нетечи. Она, между прочим, такая редкая! Попробуй, достань!

Крада внезапно разозлилась. Она же сделала все, что могла, и даже больше для этого совершенно незнакомого ей парня.

– Я тебя спасла, – положила это дурацкое око на кровать возле Волега.

– Ты меня погубила, – сказал он голосом спокойным и мертвым. – Лучше бы я сдох…

Глава девятая
Дорвался Мартын до мыла

Прощальный солнечный луч скользнул по лицу, защекотал, напоминая, что день заканчивается, а дела еще не переделаны. Крада кинула злобный взгляд на задернутую занавеску, за которой пропадала под чужим телом любимая перина.

Этот проклятый Волег уже вторую седмицу лежал, отвернувшись к стенке и не удостаивая ее ни единым взглядом. Но, очевидно, голодной смертью, в конце концов, умирать передумал. Если сначала та еда, которую Крада ставила около него, оставалась нетронутой, то через несколько дней обнаружилось, что в чашках убавляется – то немного, то чуть ли не вполовину. Верно батюшка говорил: брюхо – не лукошко, под лавку не сунешь.

В общем, выживал теперь самостоятельно, только по нужде еще слаб выходить. Когда Крада убирала вонючий горшок или грязные скомканные тряпки, затылок Волега напрягался больше обычного. Будто ей это доставляло удовольствие! Лизун наотрез отказывался подходить к Волегу, напуганный противным парнем. Путем несложного расследования Крада выяснила, что заплывший глаз Лизуна, обнаруженный по прибытию из Большой Лосихи,– дело рук чужака, но, справедливости ради, нужно сказать, что вышло так не со зла. Просто впервые Волег очнулся как раз в тот момент, когда домник вытирал ему рот после кормления. Крада не знала, что именно почудилась чужаку (и в каком виде домник шлялся по избе в ее отсутствие), но, узрев над собой незнакомую рожу, Волег со всех сил пихнул в нее кулаком.

Домник и с самого начала, прямо скажем, вовсе Волегу не обрадовался, но смирился, когда чужак пропитался запахом дома. А после фингала с пылом, еще большим, чем раньше, ожидал, когда тот встанет на ноги и уберется восвояси. И обходил занавешенный закуток десятой дорогой.

В общем, все грязные работы легли на Краду. Стирки прибавилось, а так как похолодало, то капризный Лизун наотрез отказался ходить с бельем на речку: мол, дело к осени, а у него – лапки. И пришлось Краде таскать воду и греть ее на печке.

Она потянулась за ведром, которое уже вовсю булькало кипятком.

– Эй, ты, – занавеска вдруг ожила, пошла волнами, и на Краду уставился зеленый глаз с пронзительно черным зрачком. – Про храм что-то знаешь? Недалеко отсюда. Огромный такой. Буду с тобой говорить, если знаешь, хотя ты и дура.

– Про Капь-то? Так все знают, – удивилась Крада. – И с чего это я дура?

– С того… Что у тебя на печке? Ведовством балуешься?

Он втянул носом запах трав, пропитавших горницу.

– Черное заклятое варево?

– Это ты дурак. Совсем что ли? – Крада, спохватившись, взялась толстой рукавицей за дужку уже выкипающего ведра. – Вода это греется. Лизун решил пол помыть.

– Кто⁈ – Волег опять коснулся подушки.

– Да домник же. Лизун. Тот, которому ты, очнувшись, в глаз засветил.

– Это чудище такое поганое? Мохнатое и противное?

– Тише ты! – Крада быстро оглянулась. – Кажется, пронесло…

Лизун перекладывал в сарае травы. Он очень счет любил.

– В чем пронесло-то?

– Если домник обидится, то мы с тобой тут сначала грязью зарастем, а потом с голода помрем.

– Почему?

– Потому что я ни готовить, ни стирать… И по травам лечебным он у нас мастер. Подожди, помогу.

Волег опять попытался подняться, но в который раз потерпел неудачу.

– Я сам, – он отстранил Краду дрожащей от слабости рукой. – Не трогай.

Она даже попятилась: такой мощной волной ударила его злость.

– Ты чего? – через мгновение поняла и засмеялась. – Ну, знаешь ли, не то, что бы я хотела тебя смутить, но там…

Крада уставила палец на его грудь:

– На твоем теле не осталось места, которое я бы не видела и не трогала.

– Разве не этот твой поган… Лизун?

– Ну, чего ты всю дорогу поганым ругаешься? – Крада покачала головой. – То меня, когда, рискуя жизнью, в яму лезла, то вот обложил бедного Лизуна, между прочим, тобой же побитого… Нет, у домника не хватит сил тебя ворочать.

– Ты же девка, – Волег явно смутился и, кажется, именно, чтобы скрыть это, принялся ей выговаривать за свое спасение. – Или баба? Да нет, малявка совсем. Но почему одна живешь? Этого по… Лизуна не считаем.

– Слышал бы он тебя, – покачала головой Крада, – так задал бы жару. Как же не считать? На нем весь дом держится. С отца толку мало, как помер. А одна живу, потому что сирота. Круглая. Батюшка уже четыре года как ушел, а мама так вообще моими родами сгинула. За мной здесь дядька Чет следит, он в Заставе, между прочим, целый сотник. Но он, честно говоря, сильно не лезет. Больше советует, когда я сама прошу.

Внезапно Волег напрягся.

– Мне… это…

– Чего?

– Да…

– По нужде? – догадалась Крада, а парень цокнул огорченно и опустил глаза. – Так там горшок под кроватью стоит, ты уже пользовался.

– Тогда я встать не мог.

– А сейчас, значит, можешь? Ну, давай, шуруй. На заднем дворе отхожее место, иди лопухами, чтобы соседи не увидали. Мне только разговоров лишних не хватало…

И отвернулась. Он помолчал немного, Крада спиной чувствовала, как Волег пылает всеми оттенками красного: то наливается гневным бордовым, то стыдится целомудренным алым.

– Ты… – наконец-то почти прошептал. – Помоги дойти.

Просьба далась ему с большим трудом, он ее словно выкашливал из забитого горла.

– А не боишься, что теперь уже окончательно погублю? – прищурилась Крада.

– Не боюсь, – сказал он. – И был неправ. Ты же не знала…

Крада подошла, аккуратно поставила руки под его спину, помогла подняться. Пахло немытым телом, еще нездоровым кислым потом. Она меняла ему постель, но это не спасало от запаха самой немощи.

– Пойдем. Осторожно.

И тут же чуть не переломилась пополам, когда он обвис, навалившись всем телом на ее плечо. Оба с трудом отдышались и шаг за шагом, по стенке поковыляли к выходу через горницу. Волега мотало, как тряпку на ветру.

– Ты помогаешь… И лечила меня. Почему? К тебе по ночам упырь ходит, я видел. И разговариваешь с кем-то…

– Так это батюшка мой приходит, про которого ты спрашивал.

– Который четыре года как? – лицо Волега исказилось.

Крада кивнула:

– У него душа не на месте: хозяйство оставил, вот приходит починить, что может. Никакой он не упырь. Просто неупокоенный. А разговариваю я с подругой. Досадой.

– А она… тоже…

– Нет, она блазень, жертвенный огонь принявшая.

– Не понимаю, – он охнул, зацепившись одной ногой за другую, чуть не свалился. – Ну, и имена у вас… Крада, Досада…

Крада улыбнулась через силу, так как вся тяжесть его тела пришлась на нее:

– Хворь, Боль, Вреда, Кручина… Это в Капи дают. Меня мама Радой хотела назвать, отец сказал. Я и жила Радой, пока в Капь служить не отправилась.

Он словно не услышал последнего.

– И зеницу святую в руки брала… – пробормотал задумчиво. – И лечила…

Видимо какая-то мысль не давала ему покоя с тех пор, как он очнулся. И, скорее всего, не одна.

– Ты бы уже не жил, кабы не лечила,– Краде казалось, что он опять бредит. – Осторожно!

Еле-еле перевалили через порог.

– И какую зеницу?

– Святую! – буркнул Волег. – Брала в свои руки, я видел. И гнев зеницы тебя не поразил. Хотя само это место – болезнь. Как же ты чистая?

– Ну, не совсем, – призналась Крада. – Умыться не помешает.

– Вот дура, не понимает, – вздохнул парень. – А еще зеницу взялась травить…

– Ты про око в углах? – догадалась девушка – А почему меня должен гнев поразить? Нет, конечно, я много чего натворила за жизнь, но из-за этого… Слушай, до нужника не пойдем. Давай у забора, я отвернусь.

Обратно шли уже уверенней. И молча. Когда Волег оказался в кровати, оба вздохнули с облегчением.

– Я горячей воды с тряпкой тебе поставлю. Сам сможешь умыться?

– Смогу… – прозвучало даже с благодарностью.

Он старательно задернул занавеску, когда принесла таз с мыльным корнем, поставила на лавку у кровати. Через несколько минут раздался плеск воды и счастливое фырканье.

– Слушай…

– Слушаю, – безмятежно отозвалась она.

– А вот если в эту вашу самую Капь кто-нибудь вздумает прокрасться… Какие там чудовища во рву живут?

Крада даже выронила чистое батюшкино исподнее, которое полезла доставать из сундука.

– А зачем кому-то прокрадываться в Капь?

– Говорят, там сокровищ видимо-невидимо.

Крада протянула ему слежавшиеся по сгибам, но чистые портки, хмыкнула:

– Так ведь это для всех сокровища. Если кому-нибудь надо, так и так возьмет. Капены определять, сколько нужно. А красть у богов, что для всех людей приготовлено… Ну, ну… Даже самый лихой человек не осмелится. Да ты переоденься, я отвернусь, раз такое дело…

– А если кто-нибудь чужой? Эй, на самом деле, отвернись, давай.

Крада прошла к окну, старательно уставилась в начинающее темнеть небо.

– Чуры не пустят, – ответила. – Никакого чужого не пустят чуры. А свои никогда не будут. Не бойся, я не смотрю. Чего я там не видела, да и больно надо-то…

– Кто – чуры? Это чудовища такие? Вот и не смотри!

– Да нет же. Духи дедов. Они всех чуют, кто не здешнего рода. Поэтому в Капь пропускают тех, кто на этой земле родился. Около Нетечи. Огненная река кровь дает особую, так говорят. Вот я – могу… Только сейчас по сговору, а раньше, так всегда. И батюшка мой мог.

– А что случилось с батюшкой-то?

– Черноту в ратае лечил, не уберегся, в себя пустил. Парень-то здоровехонький, а батюшка вот…

– Прости…

– Да чего там… Он хорошую жизнь прожил. Правильную. Его все равно в ирий, светлую навь возьмут.

– А почему ты сейчас только по сговору сможешь войти? – и чего Волег так озаботился этим вопросом?

Впрочем, люди из дальних селитьб при встрече всегда расспрашивали про всякие разные чудеса, что происходят в Капи. Чем дальше отстояла от горы селитьба, тем невероятнее истории по ней ходили. Крада иногда диву давалась. Однажды ее спросили, не живет ли в Капи огромный красный козел, что ходит на двух ногах и говорит человеческим голосом. И он, козел этот, назначил себя богом над всеми богами, и каждый день требует горы мяса, причем, только что убиенного, свежего. Крада над этими историями смеялась, но большого рвения по разоблачению глупых слухов со временем перестала проявлять. Люди всегда говорили, говорят и будут говорить. За одну глупость пристыдишь, они еще пять выдумают, пуще прежней.

Любопытство Волега значило только то, что он в самом деле прибыл откуда-то издалека, куда вести о Капи долетают уже в очень искаженном виде.

Нехорошо смеяться над непосвященным.

– Потому что сейчас просто так не могу, – призналась Крада. – Нужно особое дело. Чуры не пропустят, если пойду из праздности.

– А почему раньше могла?

– Так я ж говорила – служила там…

Нависла странная тишина. Крада даже хотела, вопреки обещанию, повернуться и глянуть, что случилось, когда раздался какой-то ломаный голос Волега. Будто у него резко заложило глотку.

– Кем… служила…

– Принеси-подай, – честно ответила Крада. – Горшки скребла, мусор выносила, идолов после треб мыла.

Вести разговоры с чужаком о своей неудавшейся судьбе, понятно, большого желания не было.

– И тебя эти самые чуры выпустили? – изумился Волег. – Никто не запирал?

Он опять расслабился.

– А зачем? – еще более удивленно спросила она.

– Чтобы не убежала…

Крада засмеялась:

– От Мокоши, как и от себя, не убежишь… Да и зачем?

Волега передернуло. Его вполне симпатичное и мгновение назад расслабленное лицо вдруг скривилось брезгливой гримасой.

Крада поняла, что парень так дернулся, услышав имя богини. Но ничего не сказала. Волег явно находился там, где ему жутко не нравилось. И по стечению обстоятельств, это оказалось родным местом Крады. Что ж, если он поклоняется славийскому оку – ему же хуже. Девушка не очень вникала в смысл чужой веры, знала только: и в Чертолье после войны находились такие чудики, что богам требы переставали подносить. Ну, око, так око, главное, чтобы другим человек ничего плохого не делал. Это Славия устраивает походы против тех, кто ока их единого не понимает. В Чертолье требы можно хоть кому подносить. Хоть Радогосту, хоть Велесу с Марой. Твое личное дело.

– Капь, она богами пропитана, а, значит, судьбой, – как неразумному ребенку объяснила Крада. – Очень сильная. А ты – слабый, чтобы с ней спорить. Или Мокоши морды строить. Так что, ложись спать. Вон, за окном темно уже.

Ночью в угомонившийся дом пришла Досада.

– Не расстраивайся, – сказала блазень. – Мне плохо, когда тебе грустно.

– Меня все-таки выгнали, – пожаловалась Крада. – И в Заставе мне теперь житья не будет.

Она присела на сундуке, заглядывая в глаза подруги, которая расположилась в ее ногах.

– Ты уйдешь, – вздохнула Досада. – Я не смогу пойти за тобой так далеко от Капи. Но у тебя появятся новые друзья. И… враги.

– Не нужны мне новые друзья, – в сердцах сказала Крада. – Хочу, чтобы ты осталась со мной. Я смогу защитить. Пусть ратаи и издевались, но у меня недавно получилось справиться с целой стаей разъяренных стригонов. Правда…

Она помедлила и честно призналась:

– Батюшка немного помог. Но я рубила их мечом, и мне понравилось.

– Неужели не было страшно? – прищурилась блазень.

– Еще как! – засмеялась Крада. – Но ты же меня знаешь…

– Знаю, – Досада улыбнулась в ответ. – У тебя глаза белеют от страха и отчаяния, когда ты лезешь в какую-то перепалку. Но все равно лезешь…

– Если не пойдешь со мной, кто меня пожалеет? Разве я смогу кому-нибудь еще так же пожаловаться, если будет холодно и страшно?

– Я останусь здесь. Присмотрю за твоим домом с Лизуном. Может, когда-нибудь ты вернешься. Но это, наверное, так нескоро, что я не вижу тебя здесь.

– Как? – Крада не собиралась покидать Заставу навечно.

Честно сказать, ей нравилась идея, раз уж так случилось, побродить по миру, посмотреть другие края, но мысль о том, что больше никогда не вернуться домой, и в голову не приходила. Побродить, погулять и вернуться.

Зашевелился Волег, приподнялся на локте, спросил сонно:

– Ты с кем там разговариваешь?

Досада послала воздушный поцелуй и растворилась в полоске лунного света, падающего из окна.

– Ни с кем. Спи давай.

* * *

Следующие несколько дней они жили относительно дружно. Парень теперь хорошо ел, поднимался и пытался ходить по избе, изо всех сил желая поправиться. И еще – задавал много вопросов. В основном, про Капь. Крада сама его не очень интересовала, он удовлетворился тем, что узнал о ней в день, когда «оттаял».

Она понимала, Волег использует ее, чтобы набраться сил. Откуда пришел и куда пойдет потом? Крада не собиралась лезть в душу. Это от батюшки – молча помогать тем, кто в этом нуждается, не задавая лишних вопросов. У каждого свой разговор с богами, и не ее дело, как и за что будет оправдываться Волег, когда навсегда перейдет Нетечу.

Девушка, конечно, пару раз попыталась что-то узнать о нем, но натыкалась на стену презрительного молчания и отступала. А потом и вовсе просто ждала, когда Волег поправится и уйдет восвояси. Честно говоря, ей было не до него. Нужно наконец-то решать, как самой-то жить дальше.

После последнего похода на ристалище Крада поняла, что дорога в ратаи ей заказана. Даже если уговорить Чета, сама рать ее не примет. У каждого есть проблемы, которые они надеялись решить за ее счет. Сама по себе Крада в Заставе ничего не стоила, она была нужна только как веста, исполняющая затаенные желания.

Она подошла к окну, толкнула створки. Вдохнула всей грудью, с удивлением понимая, что воздух стал прохладным, терпким, горьковатым. А ведь и не заметила: коло повернуло на осень. Дальние макушки деревьев уже теряли изумрудную зелень, в кронах то тут, то там просачивалась желтизна. Проходит лето, и все остальное пройдет.

Времени до момента, когда объявят о том, что она, Крада, больше не веста, оставалось совсем мало.

– В первый день осени, – сказал Ахаир. – Мы объявим о твоем низложении в первый день осени. У тебя будет время, что-нибудь придумать.

Впрочем, она уже почти совсем перестала притворяться, просто как можно реже выходила на улицу, чтобы избежать вопросительных взглядов. И соседи тоже догадывались, потому что скудел с каждым днем и урок в туесках. Теперь все чаще оставляли просто сырую крупу или несколько клубней картошки. Где те пироги да жареные четверти молочных поросят, которыми будущую весту много лет потчевали заставцы⁈

Но Крада, конечно, не роптала, обходилась, чем есть, и была благодарна. А пшенная каша с растопленным маслом и ржаными хлебными крошками у Лизуна получалась очень даже хорошо. Умный человек плохое на хорошее для себя сумеет повернуть, – одна из вечных батюшкиных мудростей.

А еще: будь, что будет, одно время уйдет, другое придет.

Сейчас пришло время складывать в сундуки цветастые сарафаны, нежные легкие сорочки, льняные рубахи, искусно расшитые оберегами. А доставать – козьи платки, длинные суконные свиты на петлицах, овечьи крытые кожухи.

Крада и занялась делом. Полезла в дальний угол, выволокла на свет тяжеленный сундук, смахнула с него пыль. Замок за лето чуть заржавел, ключик провернулся с трудом, девушке пришлось с ним повозиться. Да и тяжелую, кованую крышку она еле смогла откинуть. Но труды того стоили.

Принялась ворошить наряды. Честно сказать, больше перебирала и любовалась, чем и в самом деле приводила в порядок. Наконец вывесила во дворе на еще теплое солнце все платки и плотной вязки кофты, с особой любовью расправила на высоком пеньке свалявшийся мех лисьего полушубка. Рыжий с черным, пушистый, богатый. Шкурки подарил Чет, в то лето, когда детские одежки, выправленные еще батюшкой, перестали у Крады сходиться на груди. Лыко тоже расстарался в честь будущей жертвы, душегрея получилась такой, что уже три года прошло, а все равно – самая красивая во всей Заставе. Зимой девки исходят от зависти. Крада тихонько рассмеялась, с удовольствием представляя, как она идет по снежным улицам под жадными взглядами, красуется.