Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Глава девятая
Пар столбом, дым коромыслом

Баня у ведьмы – небольшая, но уютная, насколько Крада понимала, сделанная по всем правилам. Она стояла в глубине двора, прямо на краю неглубокого оврага, под которым блестел глаз крошечного озера. Такого, что и не поймешь – то ли маленькое озерцо, то ли изрядная лужа.

Только Крада переступила порог, тут же сомлела. На улице промозгло и сыро, тянет подступающим морозцем, а в бане – жарко, натоплено. Рита поставила на стол жбан с квасом, который заранее охладила во дворе, кивнула Краде на лавку:

– Раздевайся.

– А ты меня не перепечешь? – уже просто для порядка спросила Крада.

Рита ей нравилась, и опасности от матери Волега она ничуть не ощущала. Только батюшка часто приговаривал: ведьмы – народ особый, никто не знает, что у них на уме. Не разгадаешь. «Голова у них по-другому, чем у простых людей устроена», – объяснил как-то Олегсей свою мысль. «И чем у тебя?» – спросила Крада. Он кивнул. «Иначе. Ведуны и ведьмы – суть разная».

– А нужно перепекать? – удивилась Рита. – Ты ж, вроде, давно уже не младенец.

Она скинула с себя штаны и длинную рубаху, Крада залюбовалась красивым телом, еще сохранившим девичью стройность. И стан был гибким, и руки – белые, не раздобревшие в плечах, и бедра аппетитные. Никогда не подумаешь, что у нее такой взрослый сын.

Рита, нисколько не смущаясь ее взгляда, зачерпнула небольшим ковшом кваса из жбана, скрылась в самой бане. Раздался всплеск и тут же – шипение, в предбанник ворвался едкий и душистый пар.

Крада глотнула этой взвеси, и тут же быстро выскочила из взмокшей шубейки, путаясь в завязках, освободила штаны, стянула сапоги.

В бане уже почти ничего не было видно из-за белой плотной пелены. Пар просачивался сквозь кожу, скользил по мыщам, перетряхивал кости, добираясь куда-то глубже и глубже… В душу?

Крада нашарила на лавке мыльный корень, намылилась, сполоснулась нагретой водой под тазом, который ей сунула в предбаннике хозяйка.

Из пара вынырнула Рита:

– Ложись на полок.

Крада растянулась на выглаженных и выскобленных старых досках, думая, что и в самом деле: так давно не бывала в бане. Летом обходилось речкой, зимой просто грела воду для большой лохани.

Легким теплым ветерком прошелестел березовый веник, почти не касаясь тела. Поглаживал – сперва осторожно, а затем – крепче, пока парение не превратилось в хлест.

Крада едва не застонала от наслаждения, когда ее окатили прохладной водой.

– Иди, пей, – сказала Рита. – Хочешь? Я сейчас приду.

Крада, не чувствуя тела, которое стало легким, невесомым, выскочила в предбанник. К жбану с квасом присоединилась бубличная нитка и миска с подсолнечными ядрышками. Хороший банник у Риты. И жар держал, не давал парилке остыть, пока хозяйка все необходимые дела переделала. Бублики вот… И ядрышки – от себя для гостей прибавил.

Крада вдруг стала очень счастливой. Как если бы она вернулась домой, но не в ту Заставу, где каждый виноватит ее в том, что не взяли боги ее требу, а на много лет раньше, когда батюшка был жив.

Вот идут они в ратайскую баню, отец – с веником под мышкой, Крада тащит дар – небольшой туесок со сладкой малиной. Банник ратаевский почему-то очень именно малину любил. И всегда такие же бублики гостям оставлял. Солнце, босые ноги ласкает мягкая трава, а что запылятся – так не страшно, баня все смоет. От батюшки пахнет ведунскими травами, а не сырой землей. Он мыслит о чем-то своем, а рука нет-нет, да и опустится нежно на макушку Крады, ласково взъерошит волосы. Даже когда уходил в свои думы, всегда о ней помнил.

Что за ерунду сказал Чет: Крада может не быть дочерью Олегсея? Его она дочь, кровь его, плоть и душа в ней – батюшкина.

– Эй, – ласковая рука опустилась на макушку, и Крада вздрогнула.

Словно вызвала в явь образ, воплотила телесно.

Только это не батюшкина рука, а Ритина. Ведьма, закутанная в большую белую простынь, мягко потрепала Краду по влажным волосам, села рядом.

– Любишь бублики?

Крада кивнула:

– Наш банник тоже всегда… Вкусные…

Она впилась зубами в приятную хрусткость, рот тут же наполнился ощущением детства.

– Почему не сняла? – Рита кивнула на змееву наручь. – Жжет же.

– Не, – Крада сама удивилась, так привыкла к браслету, что и не замечает. – Он вообще не снимается. Я пробовала даже навкам его подарить – бесполезно. А уж если они…

Рита внимательно вгляделась с орнамент, покачала головой:

– Странная вещь. Даже я впервые такое вижу.

– Да я привыкла. Он не жжет, только тянет иногда. Не знаю уж и почему. Но плохого не делает, и ладно. Я вообще-то про морозильное яблоко пришла узнать, – сказала Крада с набитым ртом.

Рита выслушала ее сбивчивый рассказ внимательно. Покачала головой, когда Крада закончила:

– Так вот, оказывается, кто последнее яблоко спер. Я его на семена оставляла, чтобы новую яблоню вырастить. Это вообще-то сложно. Семена несколько лет в плоде зреют.

– А зачем вам вообще такие жуткие яблоки? – поинтересовалась Крада. – Что от них за польза?

Ну, раз у них такой откровенный разговор пошел. После общей парилки наверняка даже ведьма становится расслабленной и до бесед охочая.

– Для опытов, – непонятно ответила Рита.

Потом рассмеялась, увидев удивленный взгляд Крады.

– Я пытаюсь изменить кое-что… неправильное. Яблоки мне нужны, облегчить боль, которую причиняю.

– Да как так? – Крада хрустнула бубликом.

– Может, я покажу тебе чуть позже, если захочешь.

– Это связано с тем жабоупыренышем, за которым ты гналась ночью? – предположила Крада.

– Точно, – печально улыбнулась Рита. – Мне приходится создавать химеры. Так вышло, что я вынуждена причинять страдания существам, не желая этого. Яблоки погружают в глубокий сон, в нем не чувствуется боль.

– Но потом же они как-то просыпаются? – Крада была уверена, она же видела очень резвую… химеру.

– Просыпаются, – согласилась ведьма.

– Ну, так и Есею, значит, можно пробудить.

Рита задумалась.

– Я никогда не имела дела с такой… большой живой массой. Боюсь, что антидот не подействует.

Она перевела взгляд на Краду и словно очнулась от своих мыслей:

– Да, кстати, сколько она спит уже?

– Год, – растерянно ответила Крада.

Рита покачала головой.

– Если бы дело только в яблоке было, Есея давно бы уже проснулась. Харя тут присосалась намертво. Ее оторвать от девочки нужно. А вот это…

Ведьма цокнула:

– Боюсь, она так давно к детям прицепилась, что уже вросла в них.

– Отрезать? – предположила Крада, косясь на свои сапоги в углу предбанника, там за голенищем остались любимые кинжалы. – Ты только расскажи, где ее искать, а я уж…

– Ну, развоевалась, – улыбнулась Рита. – Вся проблема в том, что Харя теперь как бы часть тела. Отрезать ее – словно палец себе отрубить. Или вообще руку.

– Неужели выхода нет? – Крада тоскливо посмотрела в окно.

Во дворе Волег смачно рубил дрова. Он раскраснелся на холодном воздухе и блестел от пота, скинул даже рубашку, думая, что его никто не видит. Парень явно получал удовольствие от этой работы. По всей спине тянулись страшные рубцы.

– Я подумаю, – сказала Рита.

Она тоже смотрела в окно.

– Охолониться не хочешь?

Небольшое озерцо, прямо в которое уходили ступени с заднего угла бани, сверкало даже в хмурости пасмурного дня. Кстати, именно из-за того, что лес вокруг был погружен в серую пелену, которая всегда приходит перед снегопадом, озерцо и казалось таким блестящим.

Как петушок на палочке, если бы был совсем прозрачным, а не отливал янтарем, – вдруг вспомнила Крада, и вздохнула: как там бестолковая Ярка? Не обижает ли ее Ярынь? И тут же сама себе улыбнулась: это кто кого там еще обидит?

После парилки разгоряченное тело обожгло, когда она со ступеней сразу провалилась по пояс в ледяную воду. Пронзительно вскрикнула, но тут же успокаивающе махнула рукой Рите, стоящей в дверях предбанника:

– Вода обжигает! Но приятно.

Та кивнула:

– Возвращайся, я займусь ужином.

Когда Крада добралась до глубины, и ощущения притупились, она почувствовала, как рубаха жестко облепила тело. Захотелось скинуть с себя эту ставшую тяжелой тряпку. Ноги мягко обволокло ласковыми пузырьками, наверное, со дна били родники.

Девушка стала невесомой, вода, как ветер поднимала ее наверх. Тело пело каждой своей частицей. Глубина отступила, мир снова наполнился звуками.

– Крада! – кто-то звал ее с берега.

Волег. В его голосе слышалась тревога. Крада помахала ему и поплыла к лесенке, уходящей из бани в озеро.

– Осторожно, – он спустился ниже, протянул руку.

Крада засмеялась, схватилась за него, поднимаясь. Казалось, она может взлететь, если бы прилипшая к телу рубашка не била тяжело по лодыжкам, сковывая шаги.

– Я испугался, что ты утонула.

– Ни за что!

– Замерзла?

Крада поскользнулась на успевших покрыться тонкой изморозью ступеньках…

– Я…

Почему, когда и как она попала в его объятия?

Кречет уже ничего не говорил. И она тоже… не могла дышать. Не хотела, чтобы это начиналось или кончалось.

Руки Волега были холодными, как вечные ледники, а губы жгли раскаленным пламенем. Он согревал дыханием ее плечи и дышал прерывисто и тяжело, словно все еще был в бесконечном бреду – там, на кровати Крады в Заставе, и это его воспаленное состояние так и не закончилось, осталось навсегда.

– Сейчас, а то потом… – он словно прощался, и у Крады тревожно забилось сердце.

Так близко… Никто никогда не был так близко к Краде.

Между сердцами, бешеными толчками стремящимися друг к другу, оставались только одежда и кожа, а потом и одежды почему-то не стало. Ледяная рубашка, вставшая колом, сменилась сильным и теплым, это было так упоительно, что Крада закрыла глаза. Он, Волег, недавно рубил дрова, и она помнила, как блестели капли пота под солнцем на изрубленных самоистязанием рубцах.

– Будет ли вообще это потом?

Его голос звучал так хрипло, что казался почти незнакомым.

Крада вдруг почувствовала, как изнутри через все кости, мощи, кожу прошел и вырвался невидимый глазу свет. Он, этот теплый свет, сливался с таким же растворяющим все на своем пути отблеском души Волега.

– Прости меня…

Мягкое и горячее коснулось ее губ. Вместе с дыханием знойного ветра ворвалось кружащее голову смятение, на мгновение стало невозможно ни говорить, ни думать.

– Да за что? – губы тут же опухли, их щипало.

– За все прости… – и опять невозможно ответить.

Жарко. На остром, звенящим предзимьем воздухе так жарко!

Неумелые губы Волега оставляли горячий след на ее коже, и огонь проходил глубже, с каждым поцелуем проникая ближе к сердцу, которое трепетало, как пойманный в силки заяц. И два их света наползали друг на друга, мешались в ярчайшую радугу.

Они трогали друг друга касаниями неумелых подростков, жар сжигал тела, но никто из них не знал, что делать дальше для утоления желания. И этот трепет, и пыл постепенно заменили собой непорочность.

Но вдруг прошло что-то неровное, шершавое, скрябануло по разгоряченной коже. Крада открыла глаза и увидела рваный воспаленный шрам на груди кречета. Он горел ненавистными углами, когда-то охраняющими не менее ненавистное око. Краду словно опять окатило жгучей озерной водой, она содрогнулась, и Волег, конечно, почувствовал это.

Он положил ладонь на ее глаза, прошептал:

– Не смотри…

Крада отвела его руку, тронула, едва касаясь кончиками пальцев, кожу на кровавых росчерках. А потом наклонилась и легонько поцеловала.

Волшебство момента отступило, наваждение пропало. Было и стыдно, и жалко: все закончилось. А через минуту пришло облегчение: как вовремя!

Потому что появилась Рита с огромным мягким полотном, чтобы закутать Краду.

– Эй, – закричала ведьма. – Чего мерзнете? Марш в дом! Стол накрыт.

Ягушка имела очень странное, но полезное свойство – небольшая снаружи, внутри она как бы расширялась, открывая все новые коридоры и горницы, словно отращивала их по мере необходимости.

Когда они вернулись из бани, оказалось, что ягушка приросла еще парой-тройкой горниц. Рита устроила Краду в небольшой и уютной девичьей светлице. На кровати с резной спинкой лежало яркое покрывало из веселых лоскутов, на окне чуть покачивались прозрачные занавески из тонкого невесомого полотна. Краде тут же захотелось пощупать ткань, такой воздушной она еще никогда в жизни не видела.

– Это не морок? – недоверчиво оглянулась на Риту.

Ведьма покачала головой:

– Самая настоящая. Один заезжий торговец из дальней страны расплатился за услугу. Такой нет ни в Чертолье, ни в Славии. Даже в той стороне, откуда она родом, – очень редкая, ее собирают на скалах у глуби, где живут особенные пауки. Торговец рассказывал, что их паутина прозрачная, но очень прочная, сносу ей нет.

– Такая редкая и на окно? – удивилась Крада.

– Это еще одна ее особенность: ткань обязательно должна храниться на солнце и ветре. Если спрятать в сундук – быстро испортится.

– Надо же, – покачала головой девушка, не в силах оторваться от нежной невесомости, которую она все оглаживала в ладонях. – Каких только чудес не бывает!

Рита засмеялась:

– Твоя правда.

День прошел незаметно, уже клонился к вечеру. Крада, распаренная и объевшаяся, зевнула, выпуская из рук нежную паутину.

– Да ты совсем валишься с ног, – сказала ведьма. – Надеюсь, твои сны будут сладкими.

– Я не вижу снов, – пожаловалась Крада.

– Совсем? – ведьма внимательно посмотрела на нее.

Девушка кивнула.

– Что-то подобное я сразу увидела в тебе, – покачала головой Рита.

– Что?

– Глухую стену, образно говоря. Я чувствую, что кто-то сознательно закрыл твой путь в иную память.

– Что значит – путь? И иная память? Это вообще – плохо?

Ведьма уже знакомым жестом мягко потрепала ее по макушке:

– Все зависит от того, хотели ли тебя защитить от чего-то невыносимого или не пустить туда, куда ты должна прийти.

– В весты меня уже не пустили, – напомнила Крада.

– Это явление того же порядка, – Рита прямо обожала изъясняться несуществующими и абсолютно непонятными словами. – Я мало что знаю о богах, только чувствую. Иногда больше, чем хотелось бы. Так вот, в тебе я чувствую очень древнее, такое, что заглянуть в него невыносимо жутко. И в то же время – теплое, родное. Очень светлое. Не знаю, как тебе это объяснить… В моей жизни когда-то давно был человек, к которому я чувствовала то же самое… Ладно, девочка, прости, если напугала тебя. Ложись-ка ты спать… А у нас с Волегом еще много дел. Отдыхай.

Рита вышла из горницы. И это даже обрадовало Краду. Ей хотелось остаться одной с того самого момента, как ледяные руки Волега на берегу озера прожгли ее через кожу. Во время ужина она не могла ни смотреть на него, ни не смотреть. Что-то перевернулось в Краде, когда он то ли схватил ее, то ли схватился за Краду с таким отчаяньем, словно прощался навсегда.

Ведьма весь вечер косилась на их припухшие, сразу обветрившиеся губы, но молчала.

Крада хотела подумать о том, что же случилось, и как быть теперь дальше, но провалилась в глубокий сон, едва коснулась подушки, от которой шел запах трав. Мелисса и лаванда. Как не узнать – батюшка набивал постель тем же.

Несмотря на то, что Крада сообщила Рите о своей особенности не видеть снов, в эту ночь ей все-таки приснилось. Второй раз в жизни, если считать ту странную дрему в виталище у Лукьяны.

Волег. Он стоял перед ней на коленях, по пояс голый и окровавленный, а из спины у него торчали два обрубка от крыльев. Редкие слипшиеся перья щетинились острыми лезвиями, незажившие срезы сочились черно-зеленым гноем.

– Прости меня, Крада, – как совсем недавно на берегу озера сказал Волег, но в этот раз в нем не было жара, а только одна сплошная боль. – Я предал тебя… Или не тебя… Я запутался…

Далеко в лесу ухал филин. Крада вскочила на кровати, словно ее подбросило. Если это то, что люди называют «сном», она ничего такого больше никогда не хочет испытывать.

На лбу выступил пот, а во рту все пересохло. Крада встала, босиком вышла из светлицы. Помнила: в большой горнице стояла бадья с родниковой водой, в ней плавал ковш. Девушка осторожно, чтобы никого не разбудить, прошла по выросшему накануне коридору. И у самой горницы остановилась. Во всей избе было темно, нигде не горело ни лучины, но здесь кто-то беседовал.

Крада прислушалась.

– Какого шиша, Волег! – в голосе Риты не было привычной насмешки. Она звучала очень жестко. – Я пошла тебе навстречу, когда ты решил пойти снискать славы в князевой дружине. Хоть и против предков, да и сама честь князя Славии – вещь очень сомнительная, тем не менее, я на все закрыла глаза. Подвергла и тебя, и себя огромному риску. Но – шиш с ним – твое счастье мне всего дороже. Но зачем полез в самое нутро гнусности? Не ожидала от тебя…

– Я не знал, что это окажется она, – как бы Волег не храбрился, а выстоять два круга против Риты у него точно была кишка тонка. Голос-то еще не начал срываться, но звучал виновато. – Что будет такая, думал: поганая, страшная, порочная. Что подвиг совершаю во имя князя. А тут… Ты видела? Глаза – озера, вся нараспашку, всем кидается помогать, дурочка наивная…

Кого, интересно, кречет с таким чувством дурочкой костерит?

– Поздно, Волег, – опять донесся до Крады приглушенный голос Риты. – Что бы ты ни предпринял, самое гадкое уже сделано. Это не исправить никак. Точка невозврата пройдена. Она не простит, когда все равно узнает, что ты…

– Я остановлю это, – ответил Волег упрямо. – Она не пойдет…

– Но зачем тебе тогда возвращать зеницу? Ты можешь не выжить. Мало кто решается на это и один-то раз. Уходите в Городище или к Капи, там вас никто не тронет, не посмеет, ты же знаешь… И не говори ей, тогда все обойдется. Что в Славии затевалось, там и останется.

Крада не видела, но ей показалось, что Рита скорбно качает головой. О ком ведьма говорила «Узнает»? Что такого ужасного совершил кречет?

– Я вернусь, – после недолгой паузы ответил он. – Один. Если не вернусь, другого пришлют. И это дело чести, Рита. У меня есть честь. Я готов ответить за то, что не оправдал.

– Это выйдет тебе боком… Может, даже…

– Рита, я все равно сделаю то, что решил. Выполни мою просьбу и еще… Задержи Краду как можно дольше. Пожалуйста.

О, а теперь они говорят о ней. Это вообще становится все интереснее и интереснее. Зачем Рита должна ее задержать? Не иначе, как Волег задумал что-то очень опасное.

– Там – смерть. Я не могу допустить…

– Ладно, – Рита вздохнула. – Все равно же по-своему поступишь. Стара я стала, не удержать теперь тебя.

– Будто когда-то могла, – хмыкнул Волег. – И прекрати выпрашивать любезности. Сама знаешь, все еще очень хороша.

– А все-таки, – в голосе ведьмы прорезалось раздражение, – когда припекло, ты, мой голубь сизый, сам все знающий, к матери прибежал…

– Прибежал, – вдруг покорно согласился Волег.

– Что ж, – вздохнула Рита, – с тобой делать, упрямый ты мой? Выпей плакун-травы. Сейчас и начнем, что тянуть, если ты уже решил? Если не я, то кто другой хуже сделает.

– Да, – согласился, поднимаясь, Волег. – И времени почти не осталось. Кстати, отец приходил. Спасти пытался.

– А ты?

– Отказался…

Крада метнулась обратно в светлицу, забралась под одеяло и крепко-крепко зажмурила глаза. Еле успела – в коридоре раздались чьи-то шаги, скрипнула дверь. Пришедший порог не переступил, Крада слышала дыхание. Потом развернулся и пошел прочь.

Сон получился неприятный, тревожный. От такого не отдохнешь, даже после тяжелой дороги. Несмотря на мягкий обволакивающий аромат мелиссы и лаванды, которыми явно была набита подушка, глаза открылись резко, как только первые робкие отблески рассвета лизнули окно. Крада поднялась так, словно ее подбросило.

Все вокруг дышало напряжением. И сама ягушка переминалась с ноги на ногу. Очень осторожно, стараясь никому не помешать, но все равно от ее движений позвякивали горшки на полках друг о друга, и половицы потряхивало.

На крыльце сидела Рита в белой исподней сорочке до пят, шапочке и галошах. На светлом полотне алели брызги свежей крови. Она жадно курила толстую самокрутку, от которой едко и дурманяще пахло полынью.

– А как ты? – удивилась Крада, садясь рядом. – Полынь куришь-то? Она же самое верное дело против нелюдей?

– Так то же против нелюдей, – устало сказала Рита, не глядя на нее. – А я – совсем иное дело.

Краде стало не по себе от того, как глухо и безжизненно звучал сейчас ее обычно насмешливый, по-девичьи звонкий голос.

– Что случилось? – спросила она ведьму. – Где Волег?

Не стоило притворяться, что она ничего не понимает.

– Одна давняя глупость, – покачала головой Рита. – Он… Ему плохо сейчас. Очень плохо.

Потом внезапно посмотрела на Краду ожившим взглядом и пусть печально, но улыбнулась.

– Ты мне очень напоминаешь одного человека, – сказала вдруг она. – Единственное время, когда я не была одинокой. Странно да? Вокруг нас может быть множество всяких разных людей, некоторые близкие по духу, некоторые – родные по крови. Но так получается, что только с кем-то одним ты близок по-настоящему. Моя подруга…Она такой была. Ясное солнышко, ее все в нашей селитьбе любили. Душа чистая-чистая, я хоть и ребенком, а чувствовала: свет от нее словно неземной шел, а в то время и сила древняя, такая же, как и в тебе. Дружили мы крепко. Обе сироты, родители сгинули, жили вместе. Все делили на двоих – радости и беды. Была она мне роднее всех родных, сестрами звались. Только…

Бледное от усталости и бессонной ночи лицо Риты резко потемнело.

– Шла славийская рать через нашу селитьбу. Возвращалась без победы, злая, на мирных отыгрывалась. И князь славийский, тогда еще щенок совсем, увидел мою сестру. Забрали, собаки поганые, на утеху с собой увезли. И никто…

Темное лицо Риты пугало и в то же время вызывало разрывающую сердце жалость. Крада молчала, чувствуя – вот не надо ничего говорить сейчас.

– Никто во всей нашей селитьбе за сестру не вступился. Попрятались по домам, сидели как мыши. Я…

Рита откинула прядь нечесаных волос. Под ней поверх обрубка уха шел старый уродливый шрам.

– Разве может хрупкая девушка остановить десятину дюжих ратаев?

– А ведьма – может? – шепнула Крада.

Она не могла отвести взгляд от шрама. Рита покачала головой, привычным жестом спрятала под прядью уродство.

– Ведьма… Я ж тогда только силу набирала. Особенно уязвимой была. В меня ведовство тяжело входило, металась в лихорадке, сестра ночи у моей постели не спала. Не могла я ничего. А те, что по избам попрятались…

Ведьма задохнулась от старой боли.

– Она же для них… Никогда не отказывала в помощи. За стариками ходила, детей нянчила, последний кусок нищему отдавала. Я лежала тогда в пыли, с моей кровью перемешанной, подняться не могла. В голове – боль и темнота, и копыта лошадей, что мою сестру увозят – звонко так, словно каждый шаг в мой затылок впечатывают. И в тот момент почему то я не так на лиходеев славийских зла была, как на тех, с кем с самого рождения бок о бок жила. В общем…

Рита вздохнула, прикрыв глаза.

– Прокляла я селитьбу, Крада. И так прокляла, что… Не в себе была, а кто бы в такой момент на моем месте разумом бы не помутился? А как только в себя пришла, собралась и ушла. Одна, в лес. Здесь всему и училась.

Она ухмыльнулась углом рта, жест вышел злым.

– Жить захочешь, знаешь ли, быстро науку постигнешь.

– Но Волег… – тихо спросила Крада.

– Это позже уже, – тряхнула Рита головой. – Побывал у меня как-то один… залетный.

– Мне знакомый сказал, что у Волега кровь – Семаргла-бога, – осмелела Крада.

– Какой такой? – прищурилась ведьма. – Слишком у тебя сведущие знакомые.

– Так, один… – Крада не стала выдавать Ярыня.

– Ну, если честно… Есть немного. Встречались как-то… Но Волега не поэтому мое проклятие не задело. То, что жуткими событиями воплотилось потом в Крылатом. А затем как зараза по всем окружающим селитьбам пошло. Я узнала не скоро. А когда узнала, попыталась исправить. Только обратного хода это проклятие не имеет.

– А что с селитьбой случилось? – затаив дыхание, спросила Крада.