Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

Глава двенадцатая
Все навки в воду – и пузыри вверх

– Крада… – будто кто-то позвал.

Она открыла глаза. Руку оттягивал подаренный накануне браслет. И это было плохо, раз сама Крада наручь на запястье не надевала. Честно сказать, она вообще, как сунула побрякушку в мешок, так про нее и забыла. Вернее, думала отдать Милане сегодня перед уходом. Наверняка вдова уже жалеет, что сгоряча подарила первой встречной такую дорогую вещь.

Крада съехала с сеновала вниз, выскочила во двор, надеясь на свету найти в свернутом теле червленого змея застежку: как-то же он наделся? Застежка не находилась. Браслет с руки не стягивался. Застрял, не лез через ладонь ни в какую.

Из сарая вышел, подтягиваясь, Волег. Он, кажется, вполне себе выспался, выглядел довольным. Каким его Крада до сих пор не видела. Когда парень не кривился презрительно, не оттопыривал брезгливо губу и не перекашивался непонятной ненавистью, он выглядел даже симпатичным. Не безусловным красавцем, как Лынь, но все-таки…

Болотные глаза на солнце стали орехово-золотистыми. Светлые пряди, ранее слежавшиеся от долгой неподвижности, на свежем воздухе выглядели мягкими и блестящими, будто сотканы из шелковых нитей. Болезненная худоба пропала, тело налилось надежной силой. А стать его Крада оценила с самого начала и в первородном виде. Только вот, когда смотришь на истекающего кровью больного и на парня, подтягивающегося в солнечных лучах, – это совсем разные вещи. Тело – одно, а вещи разные.

Он, поймав взгляд, дернулся:

– Ты чего?

Крада спохватилась:

– Ничего. Утрем добре хочу сказать.

Он с подозрением покосился, но промолчал.

Крада еще раз попыталась стянуть наручь с запястья, но браслет так плотно обвился, словно приклеился волшбой. «В дороге что-нибудь придумаю», – решила она. Солнце уже встало достаточно высоко, выходить нужно было гораздо раньше. Кто ж виноват, что так разоспались?

В путь-дорогу им Тюрина жена собрала небольшой узелок – чем богаты, тем и рады. Краюха свежего хлеба, пара сушеных рыбин и полукруг козьего сыра. Они от души поблагодарили.

– Сейчас путь таким уж легким не будет. Имей в виду, – сказала Крада Волегу, когда вышли за околицу.

Если тот действительно считает ее темной ведуньей, с которой ему никакая нечисть даже в самых угрюмых углах Чертолья не грозит, ни к чему хорошему это не приведет.

– Я не расслабляюсь, – буркнул Волег. – Никогда.

– Наш лес закончился, – не обращая внимания на его бурчание, сказала Крада. – Сейчас начнется дальний. Там все, что угодно может встретиться, то чего и я никогда в жизни не видела. Он мне не очень хорошо знаком, а тамошний Хозяин мои дары не примет.

– Почему? – удивился Волег.

Крада ему рассказывала про Пущевика все последние сплетни. А так же – какие подарки он принимал, от каких отказывался. Волег сплетни о развратной нечисти слушать не желал, только деваться ему было некуда. Так что теперь он очень много знал о местном Хозяине, но ничего полезного в этих знаниях для себя не видел.

– От чужих они не берут, – пояснила Крада. – А то мало ли чего…

– Он такой страшный, твой Пущевик, что ему нужно вечную дань платить? А если не заплачу?

Крада покачала головой:

– У него руки-сучья, как станет тебя ими цеплять, одежду сорвет, на кровавое месиво расцарапает, глаза повыкалывает, если не захочет пустить.

Она поежилась.

– Ты сама-то видела?

Крада неуверенно кивнула:

– Очень издалека один раз, еще в детстве. Но запомнила: очи у него сверкают то красным, то оранжевым, а волосы – зеленые, косматые. Люди говорят, кто сталкивался ближе, что любит он прикидываться: то кустом, то корягой. С нашим у меня отношения хорошие, но чужих я не знаю. Случись что – не помогут. В общем, нужно быть настороже, а если нормально пройдем, то дальше будет берендеева чаща.

– А потом?

– Не знаю, – призналась она. – Я за берендеевой чащей никогда не бывала.

Крада не стала упоминать: ей всегда казалось, что дальше и жизни-то никакой нет.

– Но в любом случае, каждое другое место опаснее, чем в нашем лесу. И геройствовать не стоит. Если чудище огромное увидишь, так сразу нужно бежать изо всех сил. Наш-то лес тихонький…

– Ничего себе тихонький… А выкрутень…

– Это из-за человека случилось, а не само по себе. И Пущевик наш до него не успел добраться, так как Смраг-змей постарался. У нас таким чудищам появляться опасно.

– И почему? – не унимался Волег.

– Ну, – ответила Крада, – это потому что наш Пущевик соперников не терпит. Ревнует. Всех, кто угрожает его величию, истребляет рано или поздно. Кто вровень с ним – того забивает раньше. Кто выше и больше – хитростью берет. Вот и водятся в нашем лесу всякая мелочь. По одиночке – не опаснее дворовой собаки, но они, представляешь, додумались сбиваться в стаи. А стаи, знаешь ли…

Она покачала головой, пытаясь точнее выразиться, что такое стаи.

– Не то, что одиночки, – выпалила, наконец, так ничего путного и не сообразив. – В общем, будь начеку.

На самом деле, первым, кто свалился в небольшое болотце, оказалась Крада. Засмотрелась на невиданную ранее птичку – головка в синей шапочке, а брюшко – красненькое, сделала шаг с тропы, и прямо в трясину ногой по колено и провалилась. А могла бы и поосторожнее себя вести, ведь видела, что зыбкий мох начал пружинить, как только чаща поредела.

Крада, неловко раскорячась, села на мох, уцепившись за свесившуюся ветку, с силой тянула на себя увязшую ногу. Волег покачал головой и, схватив ее со спины подмышки, с чавканьем вытащил на тропу.

С деревьев раздавалось чье-то хихиканье.

– Что это? – вскинулся Волег.

Она перевела дух, оказавшись на относительно твердой поверхности. Удача, что даже сапог не потеряла. Правда, мокрый весь, грязный и вонючий, но ничего…

Из торфяника скоро выберутся на солнце, там быстро высохнет.

– Навки,– махнула рукой Крада. – Поле близко и, значит, река или озеро, тоже. Они тут часто попадаются – в чащу лезть не будут, от воды далеко не уходят. Да не волнуйся, они безобидные, просто хихикают, а сделать ничего не сделают.

Она вдруг вспомнила, как девки в Заставе шептались о том, что некоторые парни бегают по весне ловить навок для непотребства, и покраснела.

– Если только сам не полезешь.

– Что за навки? – не понял Волег. – И зачем мне к ним лезть?

– Так утопленницы же… Неужели и этого не знаешь? Ну, вы у себя там на границе даете…

Волег скривился:

– Мы нечисть поганую на своей земле почти всю истребили.

Она охнула:

– Всю⁈

Он торжествующе кивнул.

– Да зачем же? – растерянно спросила Крада. – Как же? Есть, конечно, среди нелюдей и злыдни, но это те, кого к делу пристроить не удалось. А в основном иные, они же безобидные. А многие так и вовсе – полезные.

– Этот мир принадлежит нам, людям, – сказал, как отрубил, Волег, – Если позволим размножаться всякой нечисти, пустим в сердце жалость, она уничтожит нас. И тогда мир будет принадлежать ей.

Они выбрались из небольшого болотца, скорее – огромной загустевшей лужи, и в поредевшие верхушки деревьев все больше и больше просачивались солнечные лучи. Сапог хлюпать перестал, но теперь подсохшая грязь натирала пятку.

– Но, честно сказать, раньше он принадлежал им, – пробормотала Крада. – Они же потеснились, дали нам место для жизни. А вы их… Как же так? Так поступают только лиходеи – прийти в гости, убить хозяина и поселиться в его доме…

Она поморщилась – и высказанной горькой мысли, и от того, что чувствовала, как лопнула свежая кровавая мозоль в сапоге.

– Эта погань – никакой ни добрый хозяин, – Волег не сомневался в том, что говорил. – Сколько людей они погубили, прежде чем мы силу над ними взяли, а? Целые плена сгинули от этих всех выкрутеней, пущевиков и навок…

– Выкрутеня человеческая баба откормила, – напомнила Крада. – В том люди виноваты, когда нелюдь свирепеет. Ну, вот если всю живность в лесу – и мелкую, и крупную, и кровососущую – под корень извести. И что тогда будет?

– Что? – недоуменно переспросил Волег.

– Умрет лес, вот что. Так сотворен мир, в нем нет ничего лишнего, каждый своим делом на своем месте занят. А если пожадничал, сунулся на чужую сторону, так уж будь добр, соблюдай хозяйские правила. Ну или…

Она хихикнула:

– Или беги со всех ног, если опасность перед тобой. Твой меч далеко не со всем может справиться. Одной только яви сотня миров. Мы и про наш-то очень мало знаем, а как во всех их связь понять?

Крада повернулась к лесу, словно ища у невидимых существ поддержки. И наткнулась на чей-то взгляд. Два небольших глаза, отливая ярко-алым, смотрели на нее из кустов. Дикий зверь или здешний Пущевик? А, может, вообще показалось?

– Что там? – насторожился Волег, проследив за ее взглядом.

Глаза исчезли.

– Да, кажется, – Крада повела плечами, – будто кто-то следит. Из кустов.

Птички пели, солнце светило, навки хихикали. Ощущение опасности отступило.

– Я бы услышал, – покачал он головой. – Если это кто-то крупный, он непременно бы себя выдал. Ничего там нет…

Волег вытащил меч и на всякий случай пару раз ткнул в кусты.

– Да, ничего… Что именно ты увидела?

Он раздвинул колючие ветки, осторожно наклонился вперед.

– Ну, глаза такие… Красные.

– Может, ягоды померещились?

Волег наконец-то вылез оттуда, протянул ладонь, на которой краснели несколько крупных ягод поздней переспелой малины. Сладкая…

– Слушай, – сказала она, набивая рот. – Нам где-то остановиться нужно, пока темнота не наступила. Я…

Крада замялась.

– Ногу…

– Я видел, что хромаешь. И как?

– Натерла болотной грязюкой.

– Видно, что ты – темная жрица. Разве у простой сельской девки могут быть такие изнеженные ноги? И сразу почистить – не доля?

Крада разозлилась:

– Сразу не поняла. А кожа у меня тонкая с рождения. И если ты такой находчивый, то как сам-то в яму попал? Она для неразумного зверя рылась и ветками забрасывалась, человеку в нее свалиться, каким тупым нужно быть?

Волег набрал воздуха в грудь для отповеди, да вдруг что-то словно вспомнил. Отвернулся и пробурчал:

– Ищи место…

– Нашла уже, – сказала Крада, немного сожалея, что напала на парня.

Они только-только стали нормально разговаривать, дернуло же ее за язык…

– Во-о-он туда идем, – Крада указала в просвет между деревьями, где светилось дальним голубым круглое блюдце.

Кажется, там река разливалась в небольшое озерце.

* * *

Озерце оказалось неожиданно глубоким, Крада ушла сразу с головой, ступив шаг с берега. И холодным – в преддверье осени на солнце успевали за день прогреться только небольшие лужи. Заходясь от ледяного дыхания прозрачной воды. Крада судорожно оттолкнулась от дна и вылетела на поверхность, отфыркиваясь и хватая ртом воздух. Но это ощущение холода быстро сменилось легкостью во всем теле, которое зазвенело, как пущенная стрела, стало таким же гибким и стремительным. Хотя плавала Крада плохо – по-собачьи, все равно вволю и с удовольствием побарахталась, позволив себя повизжать, так как никого вокруг не было.

Разве что навки, но им девка-то зачем? Они караулят молодых парней, а еще одна соперница за мужское внимание навкам ни к чему. Поэтому и собрались на визг, выталкивали ее из воды, как могли, чтобы не утопла. Только, бестолковые, тянули в разные стороны, отчего Крада кружилась на месте. Никак не могли договориться между собой, куда сбыть потенциальную соперницу.

– Эй, навки, – она бултыхнула пяткой по холодным гибким рукам, хватающим ее за ногу. – Отцепитесь. У меня к вам дело есть.

Щекочущие пальцы исчезли с пятки. Прямо перед Крадой всплыло синеватое лицо с огромными белыми глазами.

– Какое? – спросила навка с любопытством. – Какое такое дело?

Тут край безлюдный, не то, что возле Капи, вот и маются они от скуки. Любому новому предложению рады.

– До берега дотолкайте, там скажу.

Крада легла на спину и в полной мере насладилась покоем и темнеющим небом, пока несколько пар рук плавно, как самое мягкое течение реки, несли ее по воде к берегу.

В окружении выползших следом навок, пожирающих ее любопытными глазами, Крада, не торопясь, накинула исподнюю рубаху, распустила волосы и принялась отжимать. Навки нетерпеливо загудели, тараща возмущенные бельма. С них беспрестанно стекали струи воды, оставляя на траве мокрые лужицы.

– Вот, – наконец сказала Крада, протягивая руку. – Сможете снять, вам будет.

В лучах заходящего солнца на браслете блеснули глаза змея. Навки опять загудели, на этот раз восторженно. Потянули кучу рук к наручи.

И тут же первая, успевшая коснуться, дико завыла, тряся обожженной кистью. Потому что змей вдруг открыл пасть и полыхнул огнем. Остальные, испуганно пятясь, поползли с берега обратно в озеро. Крада изумленно потирала запястье у браслета. Она явно видела всполох огня, и воющая от боли навка точно не притворялась, но сама Крада совершенно ничего не почувствовала.

– Эй, – кричала она вслед покидающим берег навкам. – Хоть попробуйте. Такое богатство даром не достается…

Этот браслет нравился ей все меньше и меньше.

Крада вернулась к месту стоянки и увидела, что пока наслаждалась ледяным купанием, Волег успел разжечь костер и поставить на него котелок. От котелка поднимался душистый травяной пар, а на тряпице парень разложил немудреные припасы.

Солнце совсем скоро село, и ужинали они уже в таинственных отблесках огня. Поляна ужалась до освещенного круга, из которого звёздочками летели в небо искры. Ночь наступала довольно теплая. Где-то в стороне черным провалом поблескивало озеро в свете новорожденных, еще совсем свежих звезд. Ветерок, пляшущий в паре то с одним, то с другим языком пламени, был нежен и деликатен.

Крада, дожевав чуть подветренную за день краюшку хлеба с остро пахнущим козой сыром, стряхнула крошки с куртки. Волег задумчиво смотрел в костер.

– Эй, – тихонько позвала. – А у вас там, на границе, леса совсем мертвые стоят? Мне батюшка рассказывал…

– Не мели ерунды, – он хмурился, но сейчас казалось, что больше по привычке, а не злится на самом деле. – Там зверья полно, и птицы всякой. Просто нелюди нет.

– А как вы определили – кто нелюдь, а кто зверь? – не понимала Крада.

– Ты о чем? – вскинулся Волег. – Это же ясно…

– Вообще не ясно, – покачала она головой. – Вот, скажем, вовкучел. Он же то волк, то человек. Вы их по какой статье провели?

– Ну… – кажется, Волег растерялся. – Если превращается, то – нелюдь. Нет у нас этих ваших… вовкучелов. Нет и все.

– Значит, который превращается? – Крада опасно прищурилась, – А зайца, который то серый, то белый, можно нелюдем назвать?

– Да нет же, – с досадой крякнул парень. – Ты издеваешься? Всякому понятно, что заяц – зверь. Он просто шкуру меняет.

– А мне непонятно! Вовкучел тоже шкуру меняет. Ты бог что ли? Рассуждаешь, кому можно в живе быть, а кого извести на корню…

Костер зашипел, словно соглашался с Крадой.

– Заяц не нападает на человека, – Волег не собирался отступать. – От него нет опасности.

– Вовкучела если нормально кормить и по человечески относиться, то тоже нет опасности.

– Заяц – не зло, – буркнул опять Волег. – А нечисть – изначальное зло. Вот и все. Просто чувствуется.

Крада покачала головой:

– Это как болезнь. Человек тоже может болеть злом. И даже заражать других… А вообще-то наша человеческая явь – только очень небольшая часть огромного мира. Многих огромных миров. А если все немногое, что связано с ними, уничтожить, то закроешь себя в его пределах, никогда не увидишь ничего нового.

Крада собиралась еще что-то сказать, но вздрогнула и резко замолчала. Недалеко от костра, в кустах, наполовину поглощенных тьмой, мелькнуло что-то большое, темное, полыхнули горящие красным глаза. И исчезли.

– Что за… – парень привстал.

– Теперь ты видел?

– Тихо! – Волег потянулся к мечу.

Тоже заметил, ей не показалось…

– Может, это те твои… навки?

– Нет, – Крада покачала головой, вспоминая происшествие на берегу. – Я уверена, они к нам теперь и близко не подойдут.

Она с досадой посмотрела на браслет, тускло и глубоко бликующий отражением пламени.

Волег направился к кустам, где мгновение назад горели глаза.

– Сиди здесь, – приказал хмуро. – От костра не отходи. Звери огня боятся.

И исчез, только шагнув из круга, четко очерченного костром. Сразу стало как-то неуютно. Шелестел ветер по траве и в кронах, трещало пламя, рассыпая в темноту мелкие искры, да иногда что-то срывалось и падало с глухим стуком где-то в ставшей чужой и страшной чаще. Краде очень захотелось услышать человеческий голос, и она принялась потихоньку себе под нос мурлыкать прибаутку, которую вместо колыбельной наговаривал батюшка. Петь он не умел, просто складывал в лад все слова, что приходили на ум.

Десять маленьких мышат

К нам с подарками спешат

В гости прийти рады

К маленькой Раде

А первый с пряничком

А второй несет семечки

А третий – куль счастья

Для нашей для девочки

До четвертого мышонка Крада не дошла. Потому что с другой стороны костра, у смутно выглядывающих из темноты зарослей появилось бледное пятно. Оно словно светилось изнутри, принимая очертания женской фигуры.

– Досада? – сначала обрадовалась Крада. – Я тебя совсем потеряла, боялась, что ты так далеко от Капи не сможешь за мной пойти.

Блазень ничего не ответила, только внимательно, не отрываясь, смотрела на вспыхивающие угли. Крада подумала, что, может, Досада боится огня, как дикие звери. Она осторожно встала, вглядываясь в зыбкий образ. Блазень не стала бы так долго и пронзительно молчать. Не Досада…

Это была, судя по образу, очень молодая женщина, высокая, светловолосая, в простом платье. Мерцающие молочной белизной морока мягкие кудри рассыпались по плечам. И Крада, даже не понимая лица, чувствовала необычное в ней, то сияние, против которого не могут устоять ни мужчины, ни женщины. Безумная привлекательность вне пола и возраста. Казалось, махни она рукой, и любой тут же сорвется за ней на край света. Крада точно была готова.

– Рада,– прозвучало прямо в девушке, и она не могла понять: то ли голос поет в ней, то ли ее зовет прекрасная светлая незнакомка.

Крада уставилась на нее, кажется, даже забыла закрыть рот, но то, что она выглядит как селитьбская дурочка, сейчас вообще не волновало.

– Доченька, – видение протянуло к ней руки.

Теплое мягкое дуновение овеяло лицо.

– Ма… Ма? – Крада сначала растерялась, а потом отшатнулась, объятая ужасом.

Как? Даже если Чаяна – блазень, разве она могла через столько лет и так далеко от Капи найти ее, ребенка, которого видела, может, один раз в жизни.

Происходило что-то странное, и оно совсем не нравилось Краде. Вернее, осторожничала одна ее сторона. Другая же изо всех сил потянулась к белому сиянию. Оно было прекрасно.

– Радушка, – опять прозвучало так, будто девушка разговаривала внутри себя и сама с собой. – Я так люблю тебя…

И все, что ощенилось в Краде недоверием, сдалось. В ее разум и душу хлынула теплым нежным потоком безбрежная любовь ее матери, та, которой Крада не знала и не надеялась никогда узнать.

– Мама, – всхлипнула она, протягивая в ответ руки, – ты смогла прорваться ко мне через Горынь-мост?

Она открылась вся и впитывала эту любовь – поток света, льющийся прямо в душу. Сияние что-то говорило, рассказывало, но Крада не слышала слов, а только – вибрации нитей нежнее и прочнее шелка, которые протянулись между ними. Постигала любовь и отчаянье, а затем…

Боль, как много боли! То пульсирующая, то колющая, разрывающая тело и разум…

Она кинулась к маме, не думая ни о чем, желая только обнять, прижаться, утешить и утешиться.

Но с силой дернуло за руку, змеева наручь сжала запястье. Резко потащило назад, обрывая лопающиеся нити. Словно ушат ледяной воды обрушился на Краду. Она вдруг увидела, что мерцание белого видения какое-то ненастоящее, в белые отблески поползли ядовито желтые, грязные взвеси. У той, которая только что дарила Краде невероятную любовь, не было лица. Просто гладь, которая ходила складками под дуновениями ветра, отчего казалось, что мертвенно застывший образ плачет, улыбается, говорит.

И в тот же момент девушка услышала, как за небольшим пушистым деревцем что-то заворчало. Темная тень, похожая на зверя, вставшего на задние лапы, выбралась на поляну, гоня перед собой волны страха. Совершенно бесшумно – ни один лист не шелохнулся, ни одна ветка под пришельцем не скрипнула. «Очередной бестелесный морок. Один белый, другой серый», – закрутилась в голове у Крады глупая детская песенка. – «Два веселых гуся».

Тень без каких-либо усилий скользнула в круг света, нисколько не чураясь огня. Отблеск пламени плеснул темно-бордовым на медно-зеленую шкуру. Не блазень, нет. Крада теперь явно видела и костяные наросты сплошь покрывавшие его мощное, но гибкое тело – существо было выше и крупнее даже самого большого человека, из маленьких глаз пронзительно пылало красным, а на шишковатой от наростов голове торчали два витых и, кажется, острых рога. Передние лапы напоминали руки, хотя и пугали длинными загнутыми когтями.

Девушка нащупала за голенищем кинжал, сжала рукоять. И быстро метнула его, а затем и второй в то место, где только что сгустилась тьма.

Но красноглазый зверь оказался проворнее. Кажется, Крада не нанесла ему ни малейшего ущерба. Чудище рыкнуло утробно и властно, пламя померкло от одного лишь намека на неведомый приказ, костер зашипел, скрываясь в темном облаке. Одним прыжком чудище перелетело через пламя. Языки огня снова взметнулись, будто узнали его и обрадовались, черный дым окутал поляну.

Светлая блазень взвизгнула вполне себе человеческим голосом, когда он, перелетев через костер мимо Крады, всем телом врезался в нее.

Движения чудища оказались невероятно бесшумными и стремительными. И это никак не складывалось в голове – мощное, с виду грузное тело и полная тишина.

«А если он крался за нами… С каких пор он выслеживал?»

Пришло оцепенение, Крада не могла заставить себя обернуться. Но прекрасно слышала.

Словно кусок мяса плюхнулся на траву, и сразу – глухой топот могучих лап, подминающих опрокинутое на землю существо, которое еще несколько мгновений назад казалось Краде блазенью, но тоже, кажется, не была мороком. За спиной Крады тишину разрезал пронзительный визг, потом захрустели, ломаясь, кости, и влажно чвакнуло что-то, похожее по звуку на месиво плоти.

Кажется, жертва зверя, покоряющего огонь, еще пыталась отползти в сторону. Она уже не могла кричать, а только скулила, сначала истошно, а потом все тише и тише, пока не смолкла совсем. Зверь расправился с фальшивой блазенью, и теперь настала очередь другой жертвы. Крада упала на колени, так как ноги больше не держали ее, и закрыла глаза, ожидая удара когтистой лапы, ломающей хребет, или клыков, вонзающихся в шею. Страх скрутил желудок в морской узел. За спиной, хрипло вякнув, что-то шумно втянуло воздух, словно чудовище принюхивалось, а потом наступила полная тишина.

Сколько Крада стояла на коленях, скованная смертельным ужасом, сложно сказать. Первыми отмерли колени – под чашечками закололо, по лодыжке прошла судорога. Девушка шевельнула онемевшими ногами, тут же застыла, но ничего не произошло. Тогда она открыла глаза и медленно обернулась. Распластанное окровавленное серое нечто лежало неподвижно, вытянув руку. Как ползло, пытаясь спастись, так и застыло. Но больше никого не было.

Только приближались чьи-то торопливые шаги, но – человеческие, не страшные.

– Что здесь случилось? – на костровище выскочил растрепанный Волег, пронзая тьму блестящей сталью меча. – Ты почему стоишь на коленях?

Крада ничего не ответила, смотрела на скорчившееся, растерзанное тело очень худого существа. Кожа его, сухая, как кора ствола, была покрыта струпьями и язвами, между которыми сочился гной соком из пор дерева по весне. Спина, согнутая горбом, впалый как у покойника нос. Но самое жуткое – руки. Очень худые и длинные, они наверняка, встань он, волочились бы по земле.

Когда Крада, разминая затекшие ноги, медленно приблизилось к умирающему, на мгновение, в последней агонии, открылись его глаза – огромные, светящиеся, как у большой кошки. И закрылись. Крада надеялась, что навсегда.

Волег тоже подошел ближе, наставив на существо меч, со смесью отвращения и любопытства разглядывал ночного гостя.

– Кто это? – спросил он.

Теперь Крада смогла ответить:

– Кажется, Ырка. Ну и дура же я. Как так приблазнилась?

– Ты – дура, – согласился Волег – А кто такой Ырка?

– Самоубийца, потянувший за собой на Горынь мост, других людей, – ответила Крада. – Так-то он слабый, его другая нелюдь всегда побивает. Но на людей нападает, чтобы напиться живым теплом, дожить недожитое. Вот же я попалась.

– Зачем вообще от костра отошла? – строго спросил Волег, не отводя глаз от мерзкого Ырки.

– Так он же кружит…

Крада встретила недоуменный взгляд парня, объяснила.

– Если посмотреть на него, он в душе читает. А как узнает скрытое, голос меняет, знакомым заговорит, заморочит. Меня он так и подловил.

– И кем он заговорил? – спросил Волег.

Крада пожала плечами.

– Досадой, подругой. И… Кажется, мамой. Только это странно – я ее не могу помнить, она родами умерла.

– И в самом деле, странно, – согласился Волег. – Но как ты с ним справилась-то?

– Да не совсем я, – призналась Крада. – Ой, е-мое! Тут же жуткое чудище еще где-то по кустам шарится. Незнакомое, я не знаю, кто это. Но когти – во! Лапища – вот такие! Зубы острые, голова, как шишка, а из нее рога торчат. Оно на Ырку напало, только почему-то сразу не сожрало.

– Решило лапы перед ужином помыть? – прищурившись, спросил Волег.

Крада ничего не сказав, полезла в кусты – кинжалов было очень жаль. Она с облегчением нашарила на земле один, затем чуть поодаль блеснул второй… Раздался треск, всколыхнулись кусты. Кто-то ломился через бурелом, ломая толстые ветки.

Волег резко выдернул ее, больно сжимая плечи. Оттолкнул назад, к костру, сам напряженно всматривался в темноту, держа клинок наготове.

– Он вернулся?

– Навряд ли он, – растерянно ответила Крада. – В прошлый раз двигался бесшумно, а тут словно…

У нее промелькнула мысль, что, если не неизвестное чудище, то вот так напролом может продираться только кто-то большой, не очень хитрый и не имеющий далеко идущих планов. И это мог быть, кто угодно.

Лось.

Или медведь.

Волк, на худой конец, но навряд ли.

Среди волков такая наглая беспечность навряд ли встречалась.

Впрочем, эта самая наглая беспечность зверя не делала его менее опасным. Просто давала им с Волегом небольшую фору. Можно было убежать, что бы Крада, будь она одна, так и сделала.

Но ее спутник решил по-другому: врос в землю, сжимая оружие. И в самом деле, куда бежать-то? В чужой ночной лес другим чудищам на радость?

Треск становился все ближе, и когда уже до ушей Крады и Волега стали доноситься отфыркивания и отплевывания, девушка непроизвольно закрыла глаза. А когда открыла – не поверила им.

Вместо большой и внушительной туши из кустов вывались нечто белое и тонкое. Волег присвистнул, а создание приветственно замахало длинным белоснежным рукавом шикарного плаща:

– Эй! Добре вам! Ну и забрались…