Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Глава двенадцатая
Царь птицам – орел, да боится сокола

Прошла целая вечность, а, может, и не одна. За это время несколько миров сменили друг друга: народы возникали, росли, воевали и пропадали. По бесконечному обороту колеса. Всегда в одном и том же порядке…

Но почему? Можно ведь и по-другому. И Крада все время размышляла и придумывала, как же могло бы быть «по-другому», пока не начинало ломить затылок.

А однажды она выпала из бесконечного вертящегося колеса прялки Мокоши. В непривычно беззвучном мире все оставалось таким же нереальным. Ненастоящим, как фантазия или представление детских лялькиных потех, вроде того, Крада видела в Городище.

Очнулась в горнице – просторной и богатой, и тут же подумала: точно попала в ирий. И первая мысль: зря ее стращали, что из-за шалостей или иных проступков ей не светят небесные чертоги. А вот как все обернулось. Огромная удобная кровать с прозрачной занавеской над ней, под спиной настолько мягко, что куда до этого облака любимой перине с батюшкиной кровати; одеяло, под которым оказалась Крада на иной стороне Нетечи – шелковое и легкое-легкое…

Ну, понятно, боги же, могут себе позволить.

Хотя… Зачем богам шелковое одеяло? Крада повернула голову. Около ее кровати сидел еще не старый боярин. И такой осанистый, что сразу видно – знатная кровь, не простая. Не очень высокий, но неплохо сложенный, темно-русые густые волосы забраны под торжественное серебряное очелье с дорогой резьбой, такие же резные драгоценные кольца на длинных смуглых пальцах. Кто-то другой, может, с такими украшениями и на бабу был бы похож, а этот – нет. Черты загорелого лица будто тщательно вырезаны, и серые глаза на резкой бронзе пронзительно светлы, кажется, взгляд их может пробить даже каменные стены и устремиться туда, куда ни один человек в мире еще не заглядывал. Накидка из хорошо выделанной серой шкуры, из-под мягких переливов меха – рукава красного шелка.

Крада все никак не могла сообразить, на какое божество ей сейчас думать, она боялась ошибиться в первое же мгновение и рассердить, назвав другим именем. Поэтому просто смотрела, стараясь улыбнуться. И бог, и вся его свита, почтительно отстающая не несколько шагов, увидев, что Крада открыла глаза, заволновались, замахали руками. Он наклонился над ней, положил прохладные длинные пальцы к ее щеке. Казался очень взволнованным, глаза широко распахнулись навстречу Краде, губы шевелились.

И Крада вспомнила лесную опушку на границе и сбитого Лыня-Смрага, и подстреленного Волега.

– Простите, – сказала она.

Точнее, надеялась, что произнесла именно это, так как своего голоса она не услышала.

Из-за спины высокого боярина виднелся угол большого стола, покрытого белоснежной скатертью в плетеных кружевах.

– Если вы боги, то можете вернуть мне слух?

Наверное, она сказала что-то неправильно, и ее не поняли. Лицо главного бога исказило страдание, он недоверчиво поднес руку к своим ушам, потом осторожно коснулся уха Крады. Опять коротко дернул губами, задал какой-то вопрос.

Крада кивнула.

– Кажется, я оглохла. Перед самым уходом меня ваш же Смраг своим ревом и оглушил. Верните слух, добре?

И сразу дернулась, вжимаясь в кровать, потому что из-за спины главного бога вышел тот самый светлый князь Бойдан, убивший Волега и пленивший ее. И Крада поняла, что это никакой не ирий, и вообще – человек, которого она приняла за главное божество, и ненавистный ей Бойдан похожи так, как могут быть похожи братья или отец с сыном.

Крада приподнялась, разглядывая горницу: большая печь, обложенная цветными черепками, сундуки вдоль стен – тяжелые, кованые, но в резных узорах. А стены… Она вздрогнула: стены в искусной росписи – око и треугольник, затейливо вплетенные в незнакомый орнамент. Тогда девушка подняла глаза к потолку и увидела огромное Око, закрывшее свод. Оно смотрело на нее в упор, не мигая, от этого взгляда некуда было деться. И Крада почувствовала себя ничтожной, такой маленькой, как песчинка на берегу глуби, или даже еще меньше.

Она не в ирии, а в Славии. Заполошенное сердце забилось так, как точно не могло стучать по ту сторону Нетечи. Перед ней – самые вражеские враги, и Крада полностью в их власти: оглохшая, обессиленная, лишенная своих верных кинжалов. Конечно, против опытного ратая ей ни за что не выстоять, но были бы они под рукой, Крада вполне могла бы устроить пару неприятных моментов этому поганому Бойдану.

Тот, видимо, уловил перемену в ее взгляде, так как скривился в злой ухмылке и что-то сказал человеку, который сидел у кровати Крады. Тот помотал головой, протянул руку к девушке, и Крада отпрянула, забилась, как испуганный зверек в угол. И тут же возненавидела сама себя за это движение. По крайней мере, она могла бы не показывать страх перед врагами.

Так ее учил батюшка: можно испугаться паука или какую нечисть, можно дать деру, когда Хозяин леса на тебя осерчает, но перед ворогом глаз не опускай. Держись прямо. Она развернула плечи.

Рот Бойдана разошелся в беззвучном смехе, тот, с серебряным очельем, что-то бросил ему – коротко, но ратая тут же перекосило. Он развернулся и вышел из горницы.

Сидевший у кровати Крады осторожно погладил край постели, словно показывал девушке, что ей нечего бояться. Может, так и было: в глазах его явно стояли слезы. И еще – жалость и невыразимая боль.

А потом вздохнул, поднялся и вышел. За ним потянулось окружение. Только парочка стариков осталась – седых, в белых бородах, с высохшими и, казалось, вымытыми до прозрачности руками.

Когда у одного из них появилась склянка с какой-то жидкостью, Крада поняла – ведуны. Один из старцев обхватил Краду поперек живота, второй рукой надавил на подбородок с такой силой, что она невольно открыла рот. Этот трухлявый пенек только казался немощным и высохшим, на самом деле в нем непонятно откуда оставалась сила.

Второй старый пень вылил в открывшийся рот девушки жидкость из склянки. Горькая, полынная. Крада закашлялась, разбрызгивая вокруг противные капли. Дернулась, пытаясь избавиться от захвата, но ведун и сам ее уже отпустил. А через мгновение стало понятно почему: тело охватила сонная истома.

Крада вся обмякла, растеклась лаской по постели, которая закачалась колыбелью. Мягко, приятно. «Все станет на свои места, все примет правильный порядок вещей, и это – хорошо», – плыло в голове пушистыми облаками. Только раз мелькнуло: «опоили», но тут же перебилось: «ну, так и что? Все на пользу»…

Девушка проснулась неизвестно когда. С голова ясной и телом легким. В высокое оконце сочилось скудное зимнее солнце. В горнице никого не наблюдалось, но было тепло, даже жарко. Крада попробовала по очереди пошевелить руками, затем – ногами. Тело работало исправно, только она все еще ничего не слышала. Судя по примотанным к голове примочкам, ведуны пытались вернуть слух. От примочек едко пахло камфорным чебрецом, маслом из этого редкого растения, в Заставе лечили воспаления и душевные недуги.

Она горько ухмыльнулась.

То, что хозяйка этой прекрасной горницы пленница, а вовсе не гостья, говорило окно под самым потолком – с изящной, но довольно крепкой решеткой.

Крада осторожно встала, босыми ногами прошлепала к окну. Лучшее, что она могла сделать в такой ситуации – оглядеться. Бежать? Но как? Не имея никакого представления о Славии, да еще и в беспросветно молчащем мире…

А с иной стороны окна Краду ожидал сюрприз: из-за узорчатой решетки на нее уставились веселые глаза Лыня. Его губы растянулись в улыбке и зашевелились, но Крада не могла разобрать ни слова, а Лынь осуждающе покачал головой, показал ей что-то блестящее в ладонях.

Пузырек с водой из Нетечи! Блеснуло на солнце белым с золотом, метнулось, попало в один из мелких просветов между решетками. Крада кинулась за ним, упала, проехала коленями по полу, но поймала почти у самой земли.

Она тут же капнула на ладошку, но, опомнившись, посмотрела на Лыня, и только, когда змей одобрительно кивнул, осторожно отправила капельку сначала в одно ухо. Мир ворвался в нее, с непривычки разрывающий голову изнутри. С улицы, долбя в уши каждым шагом, раздавался оглушительный топот.

– Лынь, то есть Смраг… Родненький…

Она прошептала, но собственный голос показался неожиданно резким и очень противным.

Крада капнула уже прямо из склянки в другое ухо, и звуки стали еще громче. Они давили на нее с двух сторон, и все замелькало перед глазами. Крада никогда не представляла, что можно отвыкнуть слышать. Так же как и ходить, и смотреть, и…

– Осторожнее, – негромко сказал Смраг-Лынь. – Не упади с непривычки.

Она услышала.

– Ты… – придвинулась к окошку, оглядываясь на дверь.

– Не бойся, – хохотнул змей. – Они уверены, что ты глухая и беспомощная, и почти не охраняют.

– Сколько я пролежала тут? – спросила Крада.

– Долго, – покачал головой Лынь. – Сначала вокруг постели все суетились лечцы, пытались привести в себя, а потом, видно, рукой махнули. То их целая куча крутилась, продохнуть негде, а сейчас пара осталась. Навещают раз в день, посмотрят, головами покрутят, поцокают, да и отчаливают. Девки еще приходят – обмывают, кормят.

– Лучше мне и дальше притворяться. Пока не пойму, что делать.

– Ну, ты даешь? – удивленно уставился на Краду Смраг. – Что делать? Да уходить отсюда нужно. Странно это все. Зачем ты князю пресветлейшему понадобилась, что он за тобой аж в самое сердце Чертолья сильника снарядил? И, кажется, не первого уже.

– Не знаю, зачем, – призналась Крада. – Только я и другого не знаю.

– Например?

– Например, зачем ты за мной увязался, Смраг-змей? Горынь-мост покинул, да еще и, скрываясь, следовал! Сожрать хотел?

– Вообще-то, да, Ярынь тебя сначала хотел сожрать, – признался Лынь. – Во мне некоторое противоречие образовалось. С одной стороны, на Смраге давний долг висит, не могу я тебя в опасности бросить. Защищать должен. А с другой – Ярынь плохо соображает, когда видит возможность кого-то сожрать…

– Ярка! – охнула Крада.

– Нет, нет, – Лынь отчаянно и даже с каким-то испугом замотал головой. – Вот от нее Смраг в любом обличье старается держаться подальше. Цела она и невредима, еще сама кого хочешь сожрет. Я к ней и на пушечный выстрел не подойду.

– А давний долг…

– Тссс, – перебил ее Лынь, насторожившись. – Идет кто-то…

И в самом деле, издалека послышались приглушенные шаги. Лицо Лыня исчезло из окна, Крада метнулась к кровати. Вытянулась на постели, одеяло набросила, прикрыла глаза, оставив только маленькую щелочку, чтобы подглядывать.

В светлицу вошел тот самый человек, который сидел у ее ложа в день, когда Крада впервые здесь очнулась. За ним тянулся шлейф прислужников и ратаев, только он на пороге сделал им знак рукой, чтобы отстали.

– Но пресветлейший князь… – один из ратаев, видимо воевода, попытался возразить.

– Оставь, – голос тихий, но властный, с таким не поспоришь.

Дверь за серебряным плащом закрылась, и они оказались в светлице одни – пресветлейший князь и Крада.

– Девочка моя, – он опустился на край постели так же, как в прошлый раз.

Голос мягкий и такой нежный, что дух захватывает, и ком подбирается к горлу.

– Мстислава, душа, где ты? – он тронул Краду за руку, и пальцы его были очень горячими, и дрожали.

Князь точно говорил о своей жене. Крада вспомнила, как Волег рассказывал о пропавшей княгине. Пресветлейший явно очень по ней до сих пор скучает, только какая связь между Мстиславой и Крадой? И… Смраг сказал: князь специально посылал своих наведчиков, чтобы привести Краду из Капи. Обидно, что не успела расспросить змея об этом. Она вообще не успела ни о чем расспросить!

– Вот и дочь нашу я вернул, ведь обещал же, обещал, и вернул, чего бы мне это не стоило!

Пресветлейший считает, что она, Крада, его дочь? Это безумие! Он явно съехал с глузду, если так можно говорить о пресветлейшем князе Славии.

– Она похожа на тебя, хоть и не так прекрасна…

А это уже обидно. Рука Крады дрогнула. Князь впился в нее глазами.

– Ты меня слышишь? Мстислава, ты можешь говорить со мной через эту девочку?

«Каким интересно образом?» – подумала Крада. Чего он вообще от нее хочет? Почему он говорит с ней о княгине?

– Я не хотел погубить тебя, – сильный и красивый человек плакал, хватаясь за руки Крады, и от его рыданий становилось настолько жутко, что она была готова раскрыть себя, только бы больше не слышать его срывающегося голоса. – Как я мог! Это такая мука, когда мечта постоянно ускользает, дразнит призраком… Почему ты ни разу не снилась мне?

Его лицо некрасиво перекосилось, казалось, будто оно покрылось трещинами. Странно было видеть уже немолодого человека, страдающего от столь безумной и безнадежной любви.

– Видит око, на что я готов, лишь бы снова быть с тобой! Я поклялся принести ему любые жертвы, чтобы ты восстала в этой девочке, кровь от плоти твоей! И что опять за напасть, когда я нашел… Поговорить с тобой так и не могу, расспросить, почему ты покинула меня, что с тобой случилось там… С этим…

Лицо перекосила злоба.

Был ли сумасшедшим этот человек? Но точно – очень несчастным.

Пока он не сделал ей ничего плохого, наоборот, устроил ей такую богатую горницу и лечить ее пытается, и девки, как говорил Смраг, кормят ее и умывают, вон она, Крада, кажется даже и не похудела вовсе.

Только от слов его веяло невыносимой жутью, за такой гранью, что девушка никогда и не слышала. Да, существовали где-то умруны, которые поднимали покойников, и упыри, питавшиеся живой человечьей плотью, но чтобы через одного человека собирались говорить с другим против его воли – этого никто Краде никогда не рассказывал. Что вообще в этой Славии происходит?

– Ты не просто ушла, ты забрала мою душу…

– Пресветлейший князь, – раздался просящий голос из-за двери. – Срочные бумаги, нельзя откладывать.

Он отпустил руку Крады, резко поднялся, тут же изменившись в лице. Неприступная маска власти накрыла лик, никто через мгновение не смог бы догадаться, что совсем недавно он рыдал и говорил такие безнадежно тоскливые слова.

– До встречи, Мстислава, – сказал князь Наслав и вышел.

А Краду пробило крупной дрожью. Даже высыпало на лбу каплями пота. Хорошо, что реакция пришла с опозданием, она все-таки не раскрыла себя.

Девушка покосилась краем глаза сначала на открытый проем, задернутый плотными занавесями, затем на окно. Лицо Лыня не сияло там, змей испарился. Прислушалась. В коридоре отшумели шаги пресветлейшего князя, стало тихо.

Крада с удовольствием потянулась – притворяться обездвиженной трудно. Тело быстро затекло, требовало немедленных движений.

В светлице до появления Крады явно кто-то жил. Здесь все оставили так, как при прежней хозяйке, даже мелочи: перо в засохшей камеди на туалетном столике с медным зеркалом, на подоконнике – красивая резная шкатулка явно из-под драгоценностей, на подставке – запыленные и пожелтевшие от времени причудливо вышитые одежды. Платья, сарафаны, короткие епанчи на лямках. Все богатое, только старое. Его берегли, но не пользовались. Кажется, даже не прикасались.

Крада подошла к столику, наклонилась над зеркальной поверхностью. Оно тоже было старым и затертым, изображение мутило – и от старости зеркала, и от слоя скопившейся пыли. Смутно угадывались черты Крадиного лица. Но что-то было не так…

Девушка вгляделась. Изображение улыбалось ей лицом незнакомой женщины, еще молодой, но с навечно печальными глазами. Незнакомка была очень похожа на Краду, но только на первый взгляд, общим очертанием, на самом деле и глаза – больше, и срез подбородка изящнее, и вокруг пухлого рта образовалась складка, которой у Крады не было.

Зеркалица!

А еще говорят, что в Славии всех нелюдей прогнали, а тут в самом сердце княжеского терема. Хотя, если по правде, суть зеркала не совсем как бы нелюдь. Чистый дух, который привязывается к месту. Зеркалицы-то как раз и не любят иной народец, поэтому ни домники, ни навки, ни кто-либо еще из этой братии в зеркалах не отражается.

– Ты показываешь мне прежнюю хозяйку? – спросила Крада.

Тихий шорох словно от сквозняка прошел по горнице, изображение мелко зарябило. Из зеркала вырвался легкий вздох, невесомый, как облачко.

В коридоре вновь послышались приглушенные расстоянием шаги. Они приближались к горнице – семенящие, не похожие на поступь князя Наслава. И даже не женские – девичьи.

Да что бы вас… Сколько их всех за день ее навещают?

Уже привычным движением Крада скользнула под одеяло, вытянула руки вдоль. В светлицу зашли две девки с кувшином и тазом.

– Недавно же в порядок приводили, – буркнула одна, подходя в кровати, на которой замерла Крада.

Она крепче зажмурила веки. Послышался звук воды, льющейся в рукомойник.

– Пресветлейший был недоволен. Сказал, что плохо смотрим, – отозвалась другая, очевидно, погружая тряпку в таз. Раздалось бульканье. – Говорила же – от Ока не утаишь, что мазь для себя крадешь.

– Да я ж чуть-чуть, – на лицо Крады шлепнулась мокрая тряпка, и «беспамятная» чуть не взвыла.

Негодницы не подогрели воду, она оказалась просто ледяной.

– Все одно – лежит, как мертвая. Что добро-то зря переводить? Не говорит, не слышит, не видит. Разве что дышит, вот и вся ее заслуга. А мы тут распинайся, размывайся, растирайся…

– Так княжна ведь, – покачала головой вторая, которая сразу больше понравилась Краде.

– А кто это доказал?

Вторая шлепнула ладонью по руке наглой девки:

– Тише ты… Нагребешь, Настька, и себе, и мне на муки вечные. Самому Оку много лет пресветлейший князь поклоны клал, пока ему не соизволено было увидеть. Ты даже против Ока свой поганый язык распускаешь?

– Против Ока – нет. А вот пресветлейший не зря поклоны бьет, да себя дурным хлыстьем истязает. Грех на нем.

– Замолчи…

Но Настьку несло. Она даже перестала возюкать холодной тряпкой по лицу Крады (что ту невероятно обрадовало), и появилась возможность чуть приоткрыть один глаз.

Девка воинственно выпрямилась, руки в боки уперла.

– Моя бабка у княгини Мстиславы служила, рассказывала, сколько та, бедная, слез пролила. И бабку мою за то, что все знала, и сгубили по приказу твоего пресветлейшего.

– Молчи… – вторая уже шептала, срывающимся от ужаса голосом.

– Так а чего мне бояться? – хмыкнула наглая Настька. – Око видит, что правду говорю, а люди князя не узнают, если ты не донесешь. Покои Мстиславы в самом укромном уголке терема находятся, отсюда до остальных палат ни один звук не доходит. А знаешь почему?

– Не хочу знать, – первая девка закрыла уши и зажмурилась.

– А потому, чтобы никто рыданий Мстиславы не слышал, и того, как князь до смерти «долюбил» жену. Он знаешь ли, когда речь о княгине шла, просто бешеным становился, я слышала. Бабка моя, что знала это, померла сразу, как княгиня пропала. А крепкая старуха была, еще бы много лет прожила. Вот только как Мстислава исчезла, знаешь? И сама она или…

– Не говори!

– Ладно, – к лицу Крады притронулась теплая рука с чем-то мягким и липким. – Больше не буду.

Мазь для красоты. И пахнет незнакомо, но душисто, даже дух забирает. Приятно. Настька, словно оправдываясь, теперь водила ладонью мягко и нежно.

– Но вот только… Тут такое сами делают, а меня за несколько полумер мази – под испепеляющее Око? Справедливо ли?

– Не нашего ума дело – судить о справедливости. Будь рада, что из поломоек в службу княжне определили. Я так всем довольна.

– То-то и видно, что довольна. Только когда он и эту… «пропадет», нам, как моей бабке, голову выжгут.

– За что?

– А бабке? Просто за то, что знала…

Девки уже ушли, а Крада все лежала и переваривала услышанное. С тех пор, как она вышла за границы Заставы, узнала больше, чем за всю предыдущую жизнь. А только за это утро новости так уплотнились, не помещаясь в голове, что через них невозможно было нормально дышать. Стоило обрести слух, явь забурлила с новой силой, наверстывая упущенное. За все время молчания разом.

До девушки донесся легкий, уже знакомый вздох. Дух из старого зеркала старался опять привлечь ее внимание. Звал?

Крада подошла к не совсем своему отражению.

– Мстислава? – спросила почти уверенно.

Прекрасное лицо пошло волнами, оно явно хотело что-то поведать, но то ли боялось, то ли ему было трудно прорваться через темную пелену времени.

– Ладно, – сказала Крада. – Я тебя поняла. Когда сможешь, дай знать. Поговорим.

Она вернулась в постель, словно еще не належалась за все это время. Но правда заключалась в том, что Крада вдруг невыносимо устала. Глаза слипались, тело неведомая сила прижимала к земле. Все-таки нее только что свалился неподъемный груз чужих проблем. Но таких ли чужих?

Сквозь противное шипение в ушах, она принялась размышлять обо всем, что подслушала. Не случайно, нет. Целенаправленно подслушала.

Итак. Крада в Славии. В тереме пресветлейшего князя Насвета, который замучил свою Мстиславу до такой степени, что она то ли сбежала, то ли умерла, и теперь считает, что Крада – его дочь. Вернее, это показало ему само Око, и для сомнения пресветлейшего места не оставалось. Возможно ли, что Чаяна – и в самом деле сбежавшая княгиня, которой не повезло глотнуть вместе со свежим лесным воздухом стыти и все забыть? Батюшка и встретил не помнившую себя девушку в лесу, поэтому назвал первым именем, что пришло в голову. Как-то же ему нужно было ее звать, раз настоящего не знал.

Крада вздохнула. Ей не хотелось верить, что она сама – несчастный плод любви между родителями, один из которых – больной на голову, хоть и пресветлейший, а вторая просто ненавидела отца своего ребенка. Но разум говорил: вполне возможно. Где-то в его глубине мелькала названная сестра ведьмы Риты, которая тоже могла быть княгиней Мстиславой, если, судя по больным склонностям Насвета, он и ту не замучил до смерти.

Девушка вспомнила полный любви и нежности взгляд, которым князь смотрел на нее. А затем – его судорожные рыдания. Может, девки эти несправедливы, и Насвет и в самом деле души не чаял в Мстиславе?

Но что-то подсказывало Краде – лучше держать ухо востро, тем более теперь, когда слух к ней вернулся. Не нравилось что-то ей в глубине взгляда пресветлейшего. Муть там лежала какая-то. Нечистая. Зачем ему понадобилось ее из Чертолья «вызволять»?

То, что Волега послали именно за ней, у Крады теперь не оставалось сомнений. Только оказался он не очень приспособленный для такого дела. Слишком прямой. Слишком честный. Слишком верующий в это свое Око, которое все видит.

Крада сглотнула, вспоминая его спину, исполосованную шрамами. Будь на ее месте кто-то более хитрый и внимательный, раскрыл бы славийского посыльного, как только он очнулся.

А она…

– Я шальная, – вздохнув, призналась сама себе. – Такая шальная, что сунь мне в глаза подлость и вероломство, найду ему оправдание.

Должна ли она ненавидеть Волега? Наверное, да. Но не могла. Помнила все: и их долгий путь, когда они стояли спина к спине против недругов, и как он из-за ее добрых намерений опять резал себе грудь, чтобы зашить Око, и бился за нее с ратью Бойдана, княжьего брата.

И еще… Крада не знала: жив ли он.

Она сжала зубы, приказав себе не проклинать, и не оплакивать кречета, пока не узнает наверняка, что с ним случилось.