Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

Глава пятая
Где тонко, там и рвется

Дом сотника был самым высоким во всей округе. В два яруса, первый – из крепкого белого камня, второй – из прочного дерева. Разросшаяся вокруг него селитьба по нему название получила. За ставом строилась, вот и вышло – Застава.

Высокая лестница, окруженная балясами, вела сразу на жилой второй ярус, но Крада прошла за Четом в узкую дверь под крыльцом, такую низкую, что даже очень невысокой девушке приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой притолоку.

И Крада чуть в рассеянности так и не разбила макушку, судорожно перебирая в голове, что она должна Чету сказать, а о чем лучше промолчать. Вообще-то выходило: лучше промолчать обо всем, но девушка понимала, что с проблемами, свалившимися на нее вдруг и сразу, она сама не справится.

Крада, припечатавшись головой, от неожиданности ойкнула, потирая ушибленное место, а Чет только оглянулся и очень внимательно посмотрел на нее. Так, что даже стало жутко, и Крада опять засомневалась в решении поговорить с другом отца.

По узкому коридору они прошли в «холодную» комнату – без окон, но с отверстиями в стене, через которые помещение продувалось со всех сторон сквозняком.

– Выкладывай, – коротко сказал Чет.

И Крада, закрыв глаза, выпалила:

– Меня собираются изгнать из вест.

Застыла в ожидании ответа, а когда так и не дождалась, подняла ресницы. Чет смотрел на нее с такой грустью, что тут же напомнил батюшку. Крада думала, он сразу начнет на нее орать и виноватить, и, честно, лучше бы Чет так и сделал, а не смотрел словно на давно и безнадежно больную.

– Я подозревал, что когда-нибудь подобное случится, – наконец выдохнул сотник.

И это тоже было обидно. Он заранее знал, что из Крады ничего путного не получится.

– Но я… – Крада хотела рассказать, как она расстроилась из-за Досады.

Но Чет перебил непонятным. Словно разговаривал теперь сам с собой:

– Не приживается кровь на чужой почве…

– Ты о чем? – переспросила она.

Сотник опомнился.

– Так… Когда у тебя разговор с капеном?

– Он сказал через три дня, – потупилась Крада. – Не буду я ждать, измаялась вся. Завтра пойду.

– Ладно, – Чет отпустил суровую складку на лбу. – Если и в самом деле откажут, что-нибудь придумаем. Эх, Крада…

Наверное, он хотел опять добавить это обидное «шальная», но сдержался.

– А если мне… в рать? – пробормотала девушка. – Тогда никто не посмеет… Пожалуйста, скажи хотя бы «посмотрим»!

Чет рявкнул:

– Ты моей смерти желаешь?

Она отчаянно замотала головой.

– Что-нибудь еще? – сотник смотрел внимательно, прямо душу.

Крада не ответила. И так слишком для одного дня. Про найденного в яме незнакомца расскажет потом. Постепенно. Когда отбушуют страсти по известию, что Заставе придется готовить новую весту. А это еще лет пять-семь возрастающих по количеству и качеству неудач.

Чет смотрел на нее долго и как-то… медленно. Словно хотел дать ей возможность самой покаяться. А потом… Вытащил из-за пазухи куски пояса, который она на лестницу разорвала.

– А это что, Крада?

Вот же… Она-то думала, вокруг ямы все землей засыпало.

И не отвертишься. Эту поясную ленту ей сам Чет и подарил на рождение. Другой какой мужик и забыл бы, какого цвета покупал, что за узоры на подарке, но сотник… Он ОЧЕНЬ внимательный. И памятью обладал превосходной. Ему положено подмечать все-все-все.

– Пояс, – пискнула она, судорожно думая о выходе.

– Ты меня за дурака считаешь? Как этот пояс оказался на месте, где сдох выкрутень?

– Я хотела… Поймать вытьянку.

И ведь не соврала!

– Так… А с самого начала?

Он уже не спрашивал, а требовал продолжения. Ну, Крада и рассказала. Ничего не утаила. Вплоть до момента, когда вернулась на поляну. О том, как встретила Ярыня и тащила с ним чужака, промолчала. А, значит, прямо не соврала. По ее рассказу выходило, что сбежала она, как только огненный рев на землю стал спускаться.

– Значит, все-таки Смраг-змей, – кивнул Чет. – Теперь понятно… что ничего не понятно. Яма была нашей, на чудище копали. Несколько таких – по ближнему и дальнему лесу. Но когда вернулись, ее засыпало. Откопать бы, да похоронить по-человечески…

Опять задумался, Крада терпеливо ждала.

– Точно все? – спросил, наконец, сотник.

Она кивнула.

– Тогда – иди. Мне нужно к прибытию ведуна из Грязюк подготовиться. И… Теперь еще несколько лет придется надеяться только на себя, а не ждать милости богов…

Да уж. Все злосчастье теперь первым делом будет встречать рать. Огромный выкрутень, каких раньше в природе не было – только первый сигнал. И Чету придется это учитывать. Хотя, конечно, как все грядущие напасти можно рассчитать? Где тонко – там и будет рваться.

Под воротами у дома стоял очередной туесок, как Крада и заказала, с наваристым куриным бульоном и большим расстегаем с рыбой.

Двор теперь выглядел как раньше, и даже противный запах сожженных стригонов почти выветрился. Только немного осталось в сарае, куда вонь залетела с дымом да осела по углам.

Несчастный Лизун косматым мужичком-недоростком топтался у порога. Он не мог войти из-за тошнотворного запаха, и в то же время страдал от света и открытого пространства. Тихие темные закутки сарая – его идеальное место обитания. Там шебуршатся привычные враги-друзья мыши, пахнет еще живым хозяином – ароматами тысячи трав, тени причудливо пляшут по бревенчатым стенам, если кто войдет с лучиной. Каждый вечер хозяйка приносит плошку чего-нибудь вкусного.

– Можешь пока пожить в сенях, – предложила ему Крада, но домник негодующе шмыгнул носом.

Отверг, значит, предложение.

– Ну, как хочешь…

Набрав необходимых трав, Крада поспешила в дом. Первым делом уже привычно приложила два пальца к шее незнакомца. Жилка подрагивала, кожа была теплой. Жар спал, но он все еще не приходил в себя.

Заварила травы, изба тут же наполнилась пряными ароматами. Отпоила парня сначала настоем осторожно, потом – бульоном по капельке через скрученную тряпицу. В рот попадало мало, накапало и на подушку, и на ворот батюшкиной рубашки.

Придется переодевать, ну и ладно, все равно нужно осмотреть раны.

Под повязками заживало на удивление быстро, кроме вздувшегося, неизвестного происхождения пузыря на груди. И в этой непреходящей больной красноте что-то виднелось. Крада протянула руку, но тут же отдернула, не стала трогать. Будто кто-то остановил, схватил за ладонь, не разрешая прикоснуться. Но глаза уже распознавали: из-под кожи словно проступает какой-то узор. Тонкие, едва заметные шрамы вели себя странно – где-то закручивались, где-то соприкасались углами. От колотых или резаных ран таких затейливых шрамов не остается, от звериных когтей и зубов – тоже. Кожа чужака выглядела, скорее, полотном с неоконченной вышивкой.

Как если бы его за неизвестной ужасной надобностью долго и замысловато резали, выделывая ножом странные фигуры. Но – зачем? Ради людоедских игрищ?

Крада, чтобы утихомирить разбушевавшуюся фантазию, себе тоже сварила травки. От таких ужасов даже с забыв-баюном сразу не заснешь. А еще ждала стригонов, но упыреныши так и не появились. Досаду тоже будто тем ветром на поляне у бука куда-то очень далеко сдуло.

Зато ночью приходил отец, так что выспаться все равно не удалось. Возился в сарае, брякая, шурша и перефыркиваясь с домником. После смерти всегда невозмутимый батюшка стал ворчливым и обидчивым. Очень ранимым. И Лизун, который раньше относился к хозяину со священным трепетом, чувствовал это. И если всякие мелкие умертвия теперь слушались батюшку с небывалым ранее пиететом, то домник, наоборот, начал спорить и дерзить. Сейчас они явно поругались из-за запасного окна, которое дух тщательно оберегал в сарае.

Слюда – вещь редкая и, можно сказать, бесценная. Такие окна делают только в одном месте на все Чертолье – где-то под Городищем. Очереди – огромные, да еще пока привезешь…

В общем, при жизни батюшка, как только прослышал об этом чуде чудном, заказал сразу несколько в обмен за редкие снадобья. Ждали лета два и потом тряслись над хрупкой слюдой, дышать боялись. А эти стригоны, не ведающие ценностей, враз вот так взяли и расколошматили драгоценную вещь.

Отец, в конце концов, отбил у домника запасное окно. Крада слышала, как, подволакивая ноги, он подошел к дому. Сразу зазвякало, встревоженный парень на кровати, заметался, застонал, что-то прошептал. Краде показалось: «мама».

Она встала с сундука, на котором теперь себе стелила, открыла внутренние ставни. Отец вытаскивал треснувшие осколки из рамы, осторожно складывал на траву. Наверняка потом склеит между собой.

– Помочь? – Крада высунулась в почти уже голое окно.

Ему сложно управляться одной рукой.

Однако батюшка помотал головой, и Крада заметила темный шерстяной сгусток у его ног. Домник тащил в стопку последний слюдяной кусок. Улыбнулась: между ними воцарился мир во имя общего дела. Ну и хорошо. Значит, справятся без нее.

Крада подошла к кровати. Парень спал тревожно, мелко дрожал, будто от холода, вскинулся, когда она коснулась лба, вытирая крупные капли пота.

– Все хорошо, – прошептала ему Крада.

И он вдруг открыл глаза, уставился мутным взглядом куда-то в потолок, тихо, но явно процедил:

– Мама… Не надо…

И опять впал в забытье. А, может, и не выходил из него.

Утром Краде пришлось перестилать мокрую постель под чужаком. Одно обрадовало – крови в моче не было, значит, как она и думала, внутренности не повреждены.

* * *

Где-то далеко и высоко в очередной раз прогрохотал Смраг-змей. Что-то в последнее время он зачастил с полетами.

Крада свернула к любимой березе, опустилась в густую траву, в которой с тропинки ничего не видать, руки под голову положила, уставилась в небо. И черницу жалеть не стала: наверное, не пригодится ей больше одежда весты.

– Уйди, – отмахнулась от чьих-то нежных крылышек, задевших щеку, – мешаешь думать. Мне настроиться на тяжелый разговор требуется.

И тут же увидела ту самую голубую стрекозу. Небесную иголочку, сшивающую миры. Она нарезала призывные круги вокруг Крады, а как поняла, что девушка ее заметила, взмыла ввысь. И не просто так взмыла, а села на плечо белоснежного мусикая. Красиво: отблеск неба на чистом одеянии. Лынь расплылся в белозубой, несколько издевательской улыбке, тронул ладонью голубую иголочку, она словно в его движении растворилась. Пропала, будто не была. А в руках у него появилась свирель. Мусикай, все так же улыбаясь и не слова ни говоря, поднес ее к губам…

– Стой! – закричала Крада, ее подбросило. – Не играй!

– Почему? – он уже не улыбался, а смотрел на девушку озадаченно. – Я хотел тебе приятное сделать. Давно же не виделись…

– Хватит с меня… приятного. Я от него думать не могу. Лучше ответь: ты чего опять на дерево забрался?

– Люблю, – коротко ответил Лынь.

– Что – любишь⁈

– Так высоту же…

– А почему на моей березе?

Он покачал головой:

– А с чего она – твоя?

Крада уже набрала воздуху, чтобы как следует поругаться (что-то ей подсказывало, это будет для нее приятнее, чем игра на свирели), но вдруг вспомнила: Лынь ей сейчас очень нужен.

– Ладно, ладно, – ответила миролюбиво. – И в самом деле, с чего это? Ты скажи, когда в последний раз на берег Нетечи ходил?

Краде казалось, что она очень хитро завела разговор издалека, но парень ее тут же раскусил:

– Мертвая вода понадобилась?

– Ну… Откуда ты все знаешь?

Лынь загадочно улыбнулся, и в тот же момент легкий ветерок откинул с его лба шелковистую белокурую прядь. Волнуясь и трепеща, взлетели широкие рукава праздничной рубахи, обнажив до локтя изящные, но сильные руки. Крада только сейчас почувствовала, как измята и испачкана в траве ее черница.

– Жаль… – вдруг сказал он и слегка свесился с ветки. – А я-то думал, что ты, увидев меня, просто общению обрадуешься. Утешить вот пришел.

Он опять приложил к губам свирель, но Крада быстро проговорила:

– А чего меня утешать-то?

Лынь покачал головой:

– Так тебя из вест попросили. Спустили с лестницы, а обидно же…

– Ты… – Крада даже схватилась двумя руками над ключицами, чтобы не дать гневу вырваться наружу.

– Ну, говорил же – скучно мне, – лениво пояснил Лынь. – А рядом с тобой всегда что-то происходит… Этакое…

Он прицокнул языком.

– Если бы просто рядом, – вздохнула Крада.

Ну, он прав. Во всем, что он сказал, нет никакой лжи.

– Так ты часто у Нетечи сидишь? – Крада вспомнила, что он так и не ответил на вопрос.

– Бывает, – кивнул он. – У меня там есть… Полезные знакомства, скажем так.

– А ты можешь одну вещь узнать? – надежда была маленькая, но попробовать стоило. – Про одну… Ее Чаяной звали.

Он прищурился:

– Близкая тебе?

– Мама, – вздохнула Крада. – Только я ее никогда не видела. Если бы хоть весточкой обменяться…

– Так сыграть тебе? – спросил Лынь, ничего не ответив.

И опять принялся пристраивать свирель к изящно изогнутым губам.

– Не-а, – Крада покачала головой. – Не обижайся, но от твоей игры я как хмельная или умом нездоровая становлюсь.

– Так и хорошо же! Боль забывается.

– Но не уходит. Похмелье еще горше.

Лынь посмотрел на Краду с уважительным удивлением:

– Ты мудрая?

– Да с чего бы? Просто я и так шальная, по жизни словно пьяная. Несет меня куда-то, в голове будто хмель бродит, заставляет меня всякие несуразности совершать. Подумать не дает.

Вышло, как будто Крада жаловалась, и она смутилась. С чего перед почти незнакомым человеком душу выворачивать. Неприлично.

– Ладно, – прервала она поток своих рассуждений. – Если нет у тебя мертвой воды и возможности связаться с Чаяной, тогда – пока. Пойду я.

Ясно же, что нет. Иначе не завел бы долгую шарманку о ее судьбе-кручине. Сразу бы хвастаться начал, чтобы она сильнее просила.

Крада отряхнула черницу и волосы тоже. Коса как всегда растрепалась, в голову набилось всякого мелкого мусора.

– Эй, – сказал Лынь уже в спину. – Я не говорил, что нет. Держи.

Крада еле успела обернуться, чтобы поймать полетевший в нее пузырек.

– Спасибо! – крикнула от всей души.

– Не за что!

Вернувшись домой, Крада первым делом сразу бросилась к кровати. Забрала рубашку на бесчувственном теле, размотала повязки и капнула из флакончика на обнаженную грудь чужака.

Красноватая кожа зашипела, будто вода упала на раскаленный камень. И парень тоже… сначала зашипел, а затем закричал. Он орал с закрытыми глазами, и это было жутко, и его лицо исказила ужасная гримаса. Отталкивал руки Крады, словно она причиняла ему невыносимую боль. Тело его била крупная дрожь, вдруг парень выгнулся дугой, казалось еще немного и кости изнутри проткнут ставшую за время болезни пергаментной кожу. Лохмотья перевязки поникшими обессиленными крыльями свисали с высохшего торса.

Крада испугалась. Неужели она сделал что-то плохое? Ясно же, мертвая вода из Нетечи заживляет любые раны и воспаления. Так говорили, хотя редко кому удавалось ее достать. Почему чужак столь остро реагирует на нее? У самой Крады вода, которой с ней так щедро делился Лынь, сразу же снимала боль и словно смывала все повреждения. И маленькие царапины, и глубокие порезы. Даже старые шрамы (вот один такой с детства под коленкой) тут же уходили, будто и не было их.

Она попыталась уложить парня, выгнувшегося дугой, но в какой-то момент он с неожиданной силой перевернулся и мгновенно оказался сидящим на Краде. Крючковатые пальцы-когти больно вцепились в шею, колено вжалось в любимую перину между ног. Она ощущала жар его тела даже сквозь рубаху.

– Нет, – выдохнул, – нет, поганая тварь. Только не это… святыню отдай!

Крада уперлась ладонями ему в грудь, изо всех сил толкнула, и чужак упал рядом безвольным кулем, будто неожиданная сила в один момент вышла из него. Замолчал, задышал навзрыд. А затем все тише и тише, успокаиваясь.

Видимо, еще бредил.

Она приподнялась, посмотрела на его опухшую грудь и обомлела. Краснота и припухлость и в самом деле сходили. Вместо них под кожей проявлялось темное пятно, все больше обретая силуэт треугольника. И оно… Ворочалось, заставляя кожу над ним ходить ходуном. Вспучивалось то тут, то там, кололо острыми углами плоть чужака, разрезая старый шрам. Там, где прорывало кожу, выходили капли крови, становясь все гуще и обильнее. Оно, это треугольное, выбиралось наружу, подгоняемое мертвой водой.

Что за напасть? Крада скатилась с кровати, но продолжала зачарованно смотреть. В конце концов, то, что таилось под сердцем у парня, выбралось наружу. Все в скользкой крови, оно скатилось с его тела, а затем, стукнувшись о край кровати, полетело на пол.

Крада присела, не осмеливаясь взять в руки, уставилась на предмет. А когда рассмотрела, отпрянула, словно парень и то, что выкарабкалось из него, распространяли заразу. Даже в испачканном кровью треугольнике Крада увидела оберег, который знал каждый ребенок в Чертолье. Око, вписанное в треугольник, от него в разные стороны исходили лучи. Такие знаки носили на себе ратаи Славии.

Вот же шиш тебя побери. Он – славиец? Вражеский подведчик? Отступила, села на скамью, сложила руки на колени. Кисти безвольно повисли. В голове разрастался предвечный хаос, вытесняя все мысли, поглощая волю безнадежным туманом. Шиш изначальный! Ну как может одному человеку в короткий промежуток времени так не везти?

А если Чету все рассказать, и пусть решает, что с ним делать? Но сотник тут же задаст вполне резонный вопрос: а чего сразу не сказала? И вообще зачем в дом потащила? Не поймет, что все само собой закрутилось. Сначала не могла признаться, что пошла вытьянку ловить, да не преуспела, стыдно было. А потом про вытьянку рассказала, а про находку – умолчала, так как уже все запуталось. И выкрутень этот, и Смраг-змей, и черный боярин… Закрутила, сама теперь распутывай.

И чужак этот, кто бы он ни был, живая душа ведь, за него Краде держать ответ на той стороне Нетечи, раз по дурости схватилась за эту нить Мокоши. И тогда уж точно Мара спросит: почему погубила живую душу? Не ради живота своего, не в голоде или пред лицом смерти, а просто не помогла. Ей-то, Маре, какая разница – эта душа из Чертолья или Славии?

И не складывалось в голове у Крады. Славийские ратаи обереги на груди носят, а не в груди. Кто же своему содругу такую пытку устроит? А если с парнем этим славийцы такое сотворили, потому что он враг им? Про войну мало рассказывали, но доносилось иногда, какие зверства они во имя своего Ока творили. А парень вот сбежал из плена в поисках защиты. Она, Крада, сдаст его ратаям, пока суть да дело, он у них и помрет.

Не выглядел он врагом. Теперь, обессиленный, просто спал – как выздоравливающий после долгой и тяжелой болезни, дышал свободно, с явным облегчением. Длинные ресницы слиплись стрелами, темно русые волосы сильно отросли, разметались по подушке колечками. По чистому высокому лбу еще катились капли пота, но больной безнадежностью дух уже отступил от парня.

– Сейчас хорошо, а утром все станет еще лучше, – утешила его Крада.

Утром привели ведуна из Грязюк.

Народ опять собрался за воротами, только теперь ратаи, оцепившие жуткого выкрутьня, близко не пускали. Пытались вообще разогнать, но куда там! Всем хочется посмотреть на ведовство.

Крада держалась ближе к кучке мальчишек – эти в любую щель пролезут, поэтому к моменту, когда из става привели отдохнувшего ведуна, она занимала почетное место на самой верхушке тына. Конечно, приходилось терпеть тычки от друзей бурного детства, которые через пару минут забыли, что Крада уже неприкосновенная веста, опора и надежа всей Заставы. Но с верхотуры замечательно проглядывалась туша гигантского выкрутьня, которая за пару ночей стала еще неприглядней. Запах не доносился до Крады, но по тому, как сторожевые ратаи кривили носы, можно было понять, что чудище начало гнить.

Ведун из Грязюк вони словно и не заметил. Может, потому что привык иметь дело с подобным смрадом, а, может, потому что был очень стар и утратил обоняние. Голова Семидола все время тряслась, и седые колтуны, болтающиеся вдоль сморщенного печеным яблоком лица, смешно подпрыгивали. Два ратая поддерживали старика почтительно за локти, и, казалось, что он плывет над землей, повиснув у них на руках. За ними телепался с сосредоточенным и важным видом белобрысый мальчишка. Совсем белый – словно ни ресниц, ни бровей не было на его лице, а на голове – не волосы, пух одуванчика. Мальчишка нес на вытянутых перед собой руках серый мешок, стараясь не задевать своей ношей балахон Семидола.

Просторные рукава и подол серого плаща ведуна были расписаны охранительной вышивкой, настолько необычной, что Крада не могла прочесть суть узоров. Батюшка не носил ведунских одежд, предпочитал простые рубахи, больше полагаясь на свои знания и умения, чем на помощь богов.

Семидол что-то шепнул ратаям, когда его близко-близко подвели к трупу выкрутьня, они тут же убрали от него руки, отошли подальше. Ведун, оставшись без опоры, вдруг как-то весь выпрямился, стал уверенней, теперь стоял на земле твердо.

Он, закрыв глаза, принялся водить растопыренными ладонями над трупом. Водил долго, притихшая толпа успела заскучать. В напряжение сначала робко прокрались отдельные тихие голоса, затем, умаляя торжественность момента, переросли в гул, кое-где раздавались смешки.

Семидол, не обращая на это внимания, закончил оглаживать пустоту над дохлым выкрутнем, не глядя, поманил к себе белобрысого мальчишку. Нырнул рукой в мешок и достал маленький узелок и короткий серебристый нож. Ножиком он ловко отхватил кусок шкуры с трупа – Крада услышала, как горестно вздохнул скорняк Лихо – подул на него, шевеля губами. Наверняка читал заклинания.

Затем наклонился, осторожно положил шкурку на траву, щепотью посыпал на нее из узелка какую-то коричневую труху и щелкнул пальцами. Пыль, обволакивающая шкурку, вспыхнула, народ ахнул, а Семидол, поднявшись, принялся раскачиваться и напевно забормотал совершенно неразборчивое. Крада не слышала никогда таких заклинаний, в речитативе ведуна было что-то очень древнее, возможно, он пел сейчас на языке первых чудовищ, рожденных от человеческих матерей и опальных богов.

Сизый дым повалил от куска шкурки, запахло обугленной щетиной. И в тот же момент что-то очень сильное ударило Краду в живот, больно сжалось вокруг талии, и она, обдирая о бревна спину, свалилась с тына. Начавшие было издевательски улюлюкать мальчишки, тут же заткнулись, когда Семидол желтым пальцем указал на потиравшую ушибленный бок Краду и выдохнул запавшей щелью рта:

– Клубок.

Вслед за ним с зачарованным испугом выдохнула и толпа:

– Клубок.