Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Глава четырнадцатая
Есть чем звякнуть, так можно и крякнуть

Вход в берлогу скрывался от чужаков и ветра за большим и острым осколком камня.

В огромном, обычно пустом зале для сборищ плотно установили столы и лавки. Они как-то быстро и весело наполнялись огромными мисками, горшками и кувшинами. Много ставили разного меда – нектарного и падевого, берендеи без него не мыслили трапезы. Падевые бульонки, огурцы в меду, расписные пряники, блины и маковое молоко к ним, и, конечно же, царь стола: медовуха в огромных глиняных кувшинах. Высились целые горы пирожков; лепешек с сыром и всякими пахучими травами; свежих, только из печи хлебов, наполняющих берлогу душистым дыханием. Откуда-то пряно потянуло ароматом жареного на вертеле мяса и горячим медовым сбитнем, согревающим в прохладные, уже осенние вечера.

Крада сглотнула резко набежавшую слюну, отвернулась от зовущего стола. Смотрела, как берендеевские девки украшают стены глиняными фонарями и гирляндами из огромных разноцветных листьев, засушенных загодя. Наверняка еще с лета собирали. Когда Крада не была вестой, и батюшка был жив, она тоже искала самые красивые и крупные листья, сушила их в стопке белья, чтобы остались ровными и гладкими, старательно хранила до Осенин.

Когда начало смеркаться, праздник уже был полностью готов. Зажглись огни в фонариках и огромные лучины на треножниках по всей берлоге, утопив ее в нежном, непривычно мерцающем свете. Берендеи сменили будничную одежду на нарядную – с густой вышивкой и яркими лентами. Берендейки нацепили бронзовые ожерелья и серебряные браслеты, парни пригладили лохматые головы пчелиным воском.

Расселились за столы, сначала чинно, а затем, когда опустевшие кувшины с медовухой наполнили уже третий раз, разговоры стали оживленнее, голоса – громче, а взгляды – горячее. Крада, от души отпробовав все, что выставили на стол берендеи, нашла глазами Волега и Лыня. Их посадили в разнобой, и девушка с удивлением увидела, что берендейки облепили и одного, и другого, то подкладывают пирожок, то подливают медовухи. Волег раскраснелся то ли от хмеля, то ли от девичьей заботы, изо всех сил сдерживал себя от непривычного оживления. Лынь, наоборот, казался очень спокойным, с удовольствием принимал знаки внимания, что-то шептал рослым берендейкам на уши, они смеялись, закрываясь нарядно расшитыми рукавами, каждой его шутке.

В глазах все задорнее плясали шальные огни, отражаясь от расписных фонариков, погрузивших зал в таинственный полусумрак.

Огоньками светилась не только берлога. Когда Крада, почувствовав приятное головокружение, вышла на свежий воздух, то увидела, какой волшебно теплой стала поляна вокруг жилица беров. Фонарики с горящей в них просмоленной паклей огромными светлячками обсыпали ближайшие деревья. Словно Хорс, скрывшись за горизонтом, разбрызгал толику себя, чтобы и в ночи напоминать: даже когда он уходит, всегда остается надежда, что тепло и солнце вернутся.

Где-то в низине плыл над рекой туман, Крада видела его клочья, поднимающиеся над почерневшей в ночи травой. Она села прямо на землю, по-детски веря, что окунется в эти мягкие хлопья. Конечно, ничего такого не случилось. Но сидеть на траве все равно было приятно, она еще хранила остатки дневного тепла.

Шумно подошел сзади дядя Бер, провел мохнатой лапищей по взъерошенной голове девушки, сел рядом. Протянул кубок со сладкой медовухой.

– Вчера знак был, – сказал, задумчиво глядя в небо. – Из Небесной Медведицы звезда выпала. Аккурат над нашей берлогой пролетела. Упала где-то там…

Он махнул в сторону леса.

– А знамение хорошее или плохое? – подобралась Крада.

В Капи к небесным явлениям относились довольно равнодушно, поверий было мало. Считалось, что вмешиваться в природные события могут только боги, и лучше усерднее задаривать их, чем тратить время на бесполезные суеверия.

– Да как-то не очень, – поежился Бер.

Странно было видеть, как он – такой лохматый и мощный – боится какой-то звезды, что уже упала.

– Кто-то из берендеев умрет, – сказал он после паузы. – Еще один гвоздик выпал из Небесной. Когда осыпятся все звезды, Небесная Медведица обрушится вниз. Все живое на земле погибнет.

Крада отпила сладкого хмеля и расслабилась.

– Какая медведица? – сразу и не поняла она.

– Да вон же, – Бер осторожно приподнял пальцем ее подбородок и указал на небо.

Там уже высыпали звезды, только при свете фонариков они не казались такими же яркими, как в чистом поле или не очень дремучем лесу. Сейчас они были очень далекими.

– Хвост вон, – провел Бер в воздухе ладонью, словно и самом деле гладил чем-то невидимый хвост. – В нем гвоздиков-то больше всего. Сейчас Небесная Медведица на месте стоит, спать-зимовать готовится, а по весне снимается и по небу ходит. Пока хорошо прибита, но со смертью каждого из берендеев небосвод становится все ненадежнее. Наши женщины теперь долго не беременеют, а когда рожают, то уже только по одному медвежонку, а не по три-четыре, как было раньше.

Он опять замолчал.

– Но почему, дядя Бер?

Его слова звучали неприятно среди таинственного и наполненного предвкушением духа праздника.

– Ходят слухи, что пропала Безымянная Мать.

– А кто это?

– Говорят, богиня…

– Я никогда не слышала, – удивилась Крада. – В Капи не возносят требы этой богине.

– Потому и не возносят, что она сама по себе по земле ходила. С богами дел никаких не имела. Вроде как это та самая богиня из щуров, которую Перетоп освободил. Так она все живое с незапамятных времен жалеет, держит равновесие, чтобы хаос миры не потопил. Не знаю имени, очень древнее оно, только у нас так Безымянной Матерью и кличут. И с тех пор, как она пропала, порядок в мире стал рушиться, все идет не по задуманному. Раскололось все. Здесь – на Чертолье и Славию, в иных мирах как-то по иному. Уже и нашим богам на смену идет новое, то, что славийцы зовут Оком.

– А разве Славия не всегда была? – вот это новость!

– Нет, – помотал головой Бер. – Задумывалась одна земля – Даария, не по божескому завету люди ее на две части разделили. Одну Чертольем назвали, другую – Славией. Люди живут недолго, поэтому быстро забывают то, что случилось совсем недавно. Легко принимают изменения, и богов они быстро предают. Вот и Безымянная Мать… Только перестала она с вами говорить, тут же вычеркнули из памяти. Берендеи живут гораздо дольше, мы видим и помним больше. И глубже. Мир меняется, Крада. Не думаю, что к лучшему. По крайней мере, для нас. Новые боги устанавливают новые правила. Люди могут измениться под них. Но мы, берендеи по крови, при изменении порядка вещей сходим с ума. Новые боги приказывают уничтожить инаких. Но медведь – это часть нас, мы не сможем по-иному.

– Поэтому вы так ожесточенно сражались против Славии? – батюшка говорил, что от одного вида берендеев славийцы бежали, бросив оружие.

– Мы не вмешиваемся в людские дела и берлоги строим как можно дальше от ваших селитьб. Но в той войне решалось право на само наше существование. Мы все вышли. И берендеи, и берендейки, и даже медвежата, те, кто уже мог стоять твердо на лапах. Нам не нужны изменения.

Крада кивнула. Может, потому что ее мир за одно лето изменился очень сильно, и ей это совсем не нравилось.

– Дядя Бер, – наконец решилась спросить она. – А ты маму мою, Чаяну, знал?

– Видел, – как-то напряженно пожевав губы, ответил берендей. – Один раз. Красавица была… Никогда таких не встречал… Неземная.

Прозвучало как-то обидно. Будто Крада виновата в том, что уродилась не такой неземной красавицей, как Чаяна.

– Кое-кто говорит, что я на маму похожа, – пробурчала.

– Ну… Если только немного.

– А когда ты видел? – затолкав обиду поглубже, решила не отступать Крада. – Учти, я знаю, отец ее недалеко от Большой Лосихи встретил. И про Ирину-травницу знаю. Что обнадежил ее.

– Мне про баб Олегсея никогда интереса не было, – отрубил Бер. – А видел, как раз, когда Чаяну он нашел. Но не около Большой Лосихи, а на кромке нашего леса, и встретил. Она словно безумная была. Грязная, растрепанная, губа разбита, кровь по подбородку хлещет. И глаза такие… Белые.

– Как так – белые?

– Мысли в них не было. Только ужас. Как у зверя загнанного. Олегсей сказал, она стыть нечаянно проглотила, вот и забыла все, что с ней было раньше. От ужаса хотела голову себе насмерть разбить, он ее еле до Ирины дотащил, в Заставу тогда не успел бы.

– Вот как… – Крада поняла.

Отец нашел маму в лесу, перепуганную до смерти и безумную. Дотащил до своей пассии-травницы. А потом, видимо, уже как жену ввел в Заставу. Не удивительно, что обида Ирина выросла до таких размеров.

– Вот так, – кивнул Бер. – А потом мы долго не виделись. С тобой он несколько раз приходил и все. Но Чаяна уже умерла. Я ее только такой и видел – безумной, с белыми глазами. Но все-равно… Неземной красоты.

Крада вспомнила:

– Дядя Бер, а что это – стыть? Ну, та, которую мама проглотила?

– Черное облако. Дух такой, он своей жизни не имеет. Большую часть времени спит, только на самом темном стыке осени и зимы, выходит из спячки и летает в поисках того, чьей судьбой может жить. А как только человек вдохнет стытя, то тогда дух вселится в него, человек все, что было с ним до этого, забудет. Изгнать стытя из человека может только опытный ведун.

– Отец изгнал?

– Знамо дело, изгнал, – кивнул косматой головой Бер. А потом вздохнул. – Олегсей всегда шел горлом вперед.

– А как изгнал, дядя Бер?

– Наверное, полынью и жаром, а как еще стыть изгнать?

В этот момент взревел возбужденным медведем беровский барабан, подвешенный на распорках к двум столетним соснам.

– Гульбище пошло, – сказал Бер. – Иди, девка, ешь, пей, повеселись. Когда еще придется…

Воздух вокруг наполнился диким счастливым предчувствием.

– Дядя Бер, – торопливо спросила Крада, пока гульбище не захватило ее с головой. – А почему батюшка рядом с мамой лежать в послесмертии не захотел?

Тот пожал квадратными плечами:

– Сказал только однажды: «Не хочу рядом с пустотой. Больно».

– И что это значит?

– Да мне-то откуда знать? Я – берендей, Крада, моя голова гораздо проще ведунской устроена. Пожалей деда, девка… И не думай лишнего: могила пустая может потому, что какое чудище лесное твою мамку задрало. Сожрало, косточек не оставило. Не ищи смысла там, где его нет.

Бер поднялся, схватил Краду за плечи, поставил на ноги. Подшлепнул по пятой точке легонько, отправляя на поляну, где уже собралась толпа, вдруг густо повалившая из зала. Там вкругорядь разожгли костры, берендеи без живого огня праздник не понимали.

Мусикеи словно Краду и ждали. Только она поднялась, как к тревожному, собирающему люд барабанному гулу присоединились беспокойные колокольчики бубна. Резко посерьезневшие парни-берендеи встали в четыре стороны, вытянулись во все части света. Застыли на несколько минут – бубен звенел все пронзительнее, затем принялись притоптывать. Земля загудела под ногами, когда они сдвинулись с места. Сломали углы, образовали коло, переплелись руками, медленно пошли в тесной связке посолонь, упорядочивая мироздание. Надрывались барабан с бубном, женщины, старики и дети вторили ритму хлопками в ладоши.

Коло разлилось волнами океана Хаоса, из которого все вышло и куда все уйдет, потом пошло от центра к краю спиралями. С каждой фигурой коловорот ускорялся. Из тревожной торжественности переходил в залихватскую удаль, пока не грянула плясовая, мигом бросившая в хоровод уже захмелевших берендеек. Кровь побежала по жилам резвее, замелькали яркие ткани, раздуваемые плясовым мороком, переходящим в бешеное забытье. Бубны ревели раненым медведем, но не успевали за танцорами, мелодия словно тянулась за движением, не подгоняя, а нагоняя ритм.

Рослая берендейка выскочила в центр круга. Несмотря на кажущуюся грузность, она двигалась в танце легко и изящно, словно бабочка. Черные, блестящие пряди летали вокруг раскрасневшихся щек; мелькала длинная, расшитая по подолу юбка; большие темные глаза сверкали, как самые яркие звезды в хвосте Небесной Медведицы, она была – сам танец, сам ритм, сама жизнь.

Крада с трудом оторвала взгляд от девушки. Кто-то сунул ей в руки медовый кубок, она жадно выпила его до дна, почти не ощущая вкуса, удивившись, что, оказывается, так хотела пить. Огляделась, освеженная. Все парни на площадке замерли, очарованные лихой плясуньей, и спутники Крады тоже раззявили рты, да забыли закрыть. Не мудрено, она и сама так засмотрелась, что дышать перестала.

Но тут же Крада заметила: многие бабы и девки с нехорошими улыбками поглядывают на ее спутников, причем, больше не на красавца Лыня, а на хмурого Волега. Она словно впервые увидела парня их глазами: такого зеленоглазого, плечистого, высокого. Светлые пряди волос будто шелковые. И – Крада только сейчас заметила – одна на макушке выделяется почти белым. Седым или серебристым. Словно хохолок у птицы.

И почему-то ей эти взгляды очень не понравились. Будто Волег был чистым, свежим и новым полотенцем, а все эти особи женского пола приноравливались вытирать об него грязные сальные руки. Чувство Краду удивило.

И рослая красавица-берендейка сломала плясовой круг, задержалась возле Волега, протянула ему ладонь. Он смотрел на нее, не отрывая взгляда, но все же замотал головой: «Нет, не пойду».

– Ай, Лапка, жги! – крикнул кто-то, одновременно усиливая и разрушая очарование.

И тут же оцепенение спало, захлопали в ладоши, поддерживая ритм, затопали ногами, отовсюду раздавался смех. Поляна зашевелилась, как живая, – все ринулись танцевать.

Крада обмерла, когда увидела, какой Лапка бросила на Волега дерзкий, обжигающий взгляд. Берендейка схватила Волега за запястье и силой выдернула в середину круга – статная, ростом вровень с ним, ладная да ловкая. Окружила его, обвила лозой – казалось, в теле нет ни единой кости, такая стала гибкая, покладистая. Полная противоположность себе же шальной еще несколько минут назад.

Вот они какие берендейки – коварные!

Сквозь нахлынувшее возмущение, Крада даже не почувствовала сначала, как кто-то осторожно, но требовательно потянул за локоть. На нее смотрели в упор и рядом-рядом сияющие глаза Лыня. Откуда-то в руке опять возник кубок с медовухой, она осушила его одним глотком, бросила на землю. Лынь засмеялся и кивнул, увлекая за собой в хоровод.

Не иначе как медовуха соединилась в ее крови с ритмом бубна, но что-то словно взорвалось в груди, наполняя хмельной лихостью. Бросило в жар, и закружилась голова. Раскрасневшаяся, она побежала за Лынем, нарядная юбка, которую ей дали берендейки, взлетала и опадала, билась о ноги. Лынь перехватил ее ладонь, их пальцы переплелись и запутались. Рука у него оказалась на удивление горячей. А еще сильной, непреклонной, что тоже вызвало изумление и восхищение: попалась, не выберешься. Крада закружилась, каждую секунду боясь, разогнавшись, вылететь из круга и пропасть, поднимаясь высоко-высоко в небо. Дух захватывало от ощущения чего-то ранее не случавшегося в ее живе, важного, может, даже главного, чему суждено произойти: и жутко, и прекрасно. Ноги горят, голову кружит ветер – захватывает дух.

Ей сейчас было все равно, что тот, кто танцует с ней – странный то ли холоп, то ли дружка невероятного Смрага-змея, последнего потомка древнего жуткого племени. Сейчас Крада забыла все – и позорное изгнание из Капи и Заставы, и взгляд батюшки, когда она вгоняла ему в сердце остро заточенный осиновый кол, и то, что этот праздник лишь временная передышка у берендеев, а потом – дорога, неизвестность и холодная зима в чужом краю.

Только горячие руки, блестящие глаза и наливающиеся пьяным соком губы. Медовуха бродила по жилам, взрывала вены самыми потаенными желаниями. Теми, о которых Крада и сама не подозревала, что они у нее вообще могут быть. Как весенний сок наполняет с первым теплом веточку, гонит в набухание почки, расталкивает свежими листочками сухую кору, так и медовуха отогревала скованные ледяными правилами вены, гнала по ним пламенную живу, уже не отпирая, а взламывая самые дальние уголки ее души, очищая и придавая всему истинное значение.

Она кружилась в этом водовороте новых смыслов, ощущений и желаний, и весь мир кружился в ней, с ней и вокруг нее. И горячие руки прекрасного и дерзкого змеева помощника несли ее в потоке, не давая остановиться.

– Лынь, – засмеялась она, – тише, я сейчас упаду.

И в самом деле, ноги, только что легкие и летящие, почти невесомые, вдруг налились гирями, словно несущая их медовуха разом загустела и ринулась вниз. Ноги встали каменными столбами, а голова все летела куда-то, не желая прекращать это безумное кружение.

– Не дам! Никогда не дам тебе упасть…

Он, в самом деле, подхватил ее и куда-то понес. Все вокруг покачивалось, руки были уже не обжигающими, а мягкими и теплыми. Уютное качание взрезали белые от бешенства глаза Волега.

– Танцуй со своей Лапкой, – мстительно сказала ему Крада.

И уже совсем полетела куда-то…

Ее воспоминания о прошедшей ночи были в лучшем случае туманны. Голова трещала после берендеевской медовухи. Что-то они в нее явно еще примешивают, если бы была чистая, как слеза, затылок бы так не ломило. Крада с трудом разлепила веки и тут же вспомнила все: берендеевские Осенины, кубок с медовухой (один ли?), блестящие безумием глаза Лыня… Лынь!

Вокруг похрапывали вперемешку на шкурах берендеи – женщины, мужчины и дети – все на полу. Лыня не было. Крада нашла спящего чуть поодаль Волега. Над ним в странном изгибе склонилась какая-то фигура. Тот, кто стоял на коленях перед спутником Крады, никак не мог быть одним из огромных, плечистых берендеев. Но он все равно был смутно знаком…

– Лынь⁈ – Крада приподнялась на локте, всматриваясь в бледное марево от тускло коптящей лучины.

И тут же поняла – нет, не он. Лынь не мог издавать такие звуки, похожие на громкое чавканье и причмокивание. Услышав ее шепот, тень метнулась к выходу из берлоги. Крада вскочила, перепрыгивая через тела, на ходу успев удивиться: почему Волег не проснулся, когда почти у самого его лица кто-то так громко хлюпал горлом и шлепал губами.

И еще совсем немного удивилась, почему она одна бежит за неизвестным в темный зев входных дверей и даже не думает кричать, чтобы разбудить беров.

Снаружи обдало прохладным осенним воздухом. Пока все спали, прошел хмурый дождь. Убегающий уходил крупными прыжками, разбрызгивая воду из свежих луж, в темноте Краде казалось, что ноги и руки у него – одной длины, невероятно гибкие, и бежит он на всех четырех конечностях, едва отталкиваясь ими разом от земли.

– Стой! – тихо прошипела ему вслед, впрочем, не останавливаясь. – У берендеев тут везде капканы, безумный.

Если это было животное, то невероятно умное, а если человек – то довольно расчётливый, имеющий вовремя принять и понять информацию.

В любом случае, это ОНО остановилось. А когда обернулось, знакомо и быстро облизывая кончиком острого языка тонкие губы, то Крада узнала в тикавшем… Ярыня, темного боярина.

– Иди ж, – только и произнесла она.

Но сразу исправилась:

– Добре ли, боярин Ярынь?

– Добре, Крада, добре, – пробурчал старый знакомый.

– Да как же ты тут…

– А разве только тебе дозволено плясать на попойке берендеев?

Он так осклабился, что Крада сразу поняла: он был тут весь вечер. Видел ее пляски.

– Так тебя тоже пригласили?

Она опустилась на огромное бревно у берлоги, заменявшее берендеям лавочку. Ярынь подошел ближе, сел рядом. Не сказать, чтобы запыхался, но ноги вытянул с удовольствием. Нескладные длинные тощие ноги.

Вокруг берлоги уныло дремали следы вчерашнего праздника. С фонариков капала вода, в густой траве мокли брошенные кубки, из которых дождь вымыл сладкий запах медовухи.

– А бежал чего? – поежилась Крада.

Только сейчас она начала чувствовать неприятный озноб.

– Да не признал. Испугался.

«Врет», – сразу решила Крада. Все он признал.

– А Волег?

– А что – Волег? И кто это?

– Тот, кого мы из ямы вытащили, а теперь ты около него…

– Не знаю никакого Волега, – ворчливо отозвался Ярынь. – Это ты опять ко мне прицепилась. И чего постоянно на моем пути появляешься?

Крада обиделась.

– И не думала даже. Делать мне нечего – за тобой ходить. Ты вообще-то – кто? Откуда взялся?

– Крада! – раздался хрипловатый низкий голос.

Она обернулась:

– Ой добре, дядя Бер. А это…

Ярыня уже не было. Куда он мог раствориться? Одного человека знала Крада, который так все время поступает: Лынь. Такой же мерцающий: то возникнет, то пропадет.

– Вот только что здесь был… А ты его знаешь?

– Добре, Крада. Ты это про кого?

Она опять беспомощно оглянулась:

– Вроде, человек здесь был. Такой черный, очень худой. Языком все время щеки трогает.

Бер покачал головой:

– Из человеков только вы трое на Осенинах. Может тебе приснилось?

– Да как же так? – расстроилась Крада.

– Всякое бывает, когда сезон поворачивается. А я пошел тебя будить, а ты уже… Не спится? Осень, да?

Утро и в самом деле наступало холодное и хмурое, низкие тучи распластались почти на верхушках деревьев.

– Вот, – Бер накинул на Краду епанечку, грубо выделанную из жесткой шкуры, тем не менее очень теплую.

Наверное, из волчьей.

– Идти нам не так далеко, но все-таки?

Крада сонно сощурила глаза.

– А⁈ Что⁈

– К Безымянной Матери пойдем, – пояснил Бер. – С вечера же договорились.

– Ты сказал, что она пропала, – испугалась Крада.

– Никто и ничто не пропадает, пока кто-то помнит, – ответил Бер. – В этом и смысл.

* * *

Они шли молча и довольно долго, пока не достигли оврага с обрывистыми, окаменевшими склонами. Лес обходил это место стороной, и, наверное, с высоты птичьего полета оно виднелось мрачным пятном, четко охраняющим границы от зелени. Над оврагом собрались темные тучи.

Это вовсе не было похоже на Капь – торжественную и величественную, просто какая-то мрачная пещера в скале. Вокруг входа тесно стояли крупные темные камни, между ними маленькая Крада смогла проскользнуть, а Беру пришлось применять силу. Он с трудом, напрягая бугры на плечах и вены на лбу, чуть откатил камень, чтобы можно было пройти. Крада подумала, что сюда вход есть только детям и совсем юным девкам или, наоборот, таким богатырям, как Бер. Наверняка, специально так задумано.

Внутри пещеры в самом центре лежал еще один гладкий черный валун, вокруг которого было разложено семь остывших костровищ. Небольшой сквозняк гонял пепел и золу по земляному полу.

Когда глаза наконец привыкли к полусумраку пещеры, Крада увидела на камне почти стершиеся линии. Время съело большую их часть, но девушка все равно разглядела выбитый лик. Даже через века разрушений ощущалось, что овал лица – нежный, женский, а скорее – девичий.

Бер скинул с себя охапку валежника, равномерно распределил дрова по чернеющим пятнам. Что-то бормоча под нос, поджог их все по очереди. Когда семь маленьких огней взметнулись над холодной твердью, и тени заплясали по поверхности валуна, Бер повернулся к Краде и сказал:

– Берендеи, в отличие от людей не забывают ничего. И никого.

– Это капище Безымянной Матери? Но почему оно такое…

– Бедное? Нет, оно просто заброшено. Люди, которые почитали богиню, скрылись в нави, а новые поколения не желают ее знать, с тех пор, как она ушла, о ней перестали говорить. С глаз долой – из сердца вон. Только берендеи приходят сюда. Поддерживают огонь, в надежде, что наши жертвы выведут Матерь из мрака неизвестности, в котором она заблудилась.

– И вокруг ни одной селитьбы, – заметила Крада.

– Здесь было довольно шумно, – усмехнулся Бер. – Мы скрывались от людей в дальней чаще, пришли сюда только, когда все опустело.

– Но сейчас…

Бер достал небольшой нож, что всегда носил на поясе, лезвие прошло по его заросшей густым черным волосом руке чуть выше запястья, кровь сначала напитала шерсть, затем закапала, а потом и побежала тонкой струйкой на камень.

Тени вскинулись, языки огня выросли, жадно потянулись к требе, кровь на камне вспенилась, зашипела. Из его глубины раздался глубокий, далекий вздох. Он пронесся по пещере, отозвался в Краде тянущей, выворачивающей душу тоской. Она сама была еще совсем недавно ходячей требой и подносила торжественным идолам Капи, и доморощенным чурам селитьб – в каждой устанавливали свое требище – но такого не испытывала ни разу.

Забытая богиня была жива, но томилась где-то, не имея выхода. Беспросветная, нечеловеческая тоска. А затем – уже знакомая тревожная радость, ласка, тепло материнских объятий. Все словно пропало: и бормочущий древние слова на непонятном языке Бер, и мрачные своды пещеры, и кипящая кровь на камне, пожираемая огнем. Крада опускалась в мягкую нежность, обволакивалась потусторонним туманом, изо всех сил пыталась понять сквозь гул молящих голосов, уже давно ушедших в навь, самое важное, что пыталась донести пропавшая богиня из мира четырех черных солнц. Из того, что дальше и непостижимей нави. Из того, которому не дано имя, так как никто никогда его не произносит. Разве можно понять, что шепчут тебе сквозь несколько миров из места, которого нет?

Крада не могла. Даже скорчившись от чужой боли под пронзительным умоляющим взглядом, не понимала.

У Безымянной Матери не хватало сил. Шепот становился все тише, пока совсем не исчез. Черная кровь остывала на камне. Тело покалывало от долгой неподвижности, душу разрывало противоречием между безнадежной тоской и возрождающейся надеждой.

– Пусть все знают: берендеи перед богами ни в чем не виноваты, – сказал Бер.

В его голосе тоже чувствовалась опустошенность.

Уходя, Крада обернулась. Настоящая Капь Безымянной Матери спрятана за мороком черного зева пещеры, и она, истинная, закрыта воротами, запечатанными навек. Словно Горынь-мост, пропускающий только в одну сторону. И дорогу в яви не найдешь. Она где-то там, глубоко в душе.