Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

Глава пятнадцатая
Где нужен волчий рот, а где и лисий хвост

После ночного ливня лес отсырел, лохматые ветви сосен, набухшие влагой, понуро опали. От сбитых наземь листьев, пропитавшихся дождем, тянуло прелым. Холодные капли градом сыпались сверху на епанечку, умудрялись как-то проникнуть за шиворот, жесткая шкура почти не спасала.

Они молчали всю дорогу, наполненные нездешней печалью. Крада думала о Бере, как ему, наверное, тяжело кормить пропавшую богиню, раз за разом погружаться в эту дикую нечеловеческую тоску.

– Ты… Это… – произнес Бер, словно только что вспомнив, когда они уже подходили к берлоге. – Там твои… С кем пришла… Они повздорили, так я их немного поучил. Не обессудь.

– Повздорили?

Наполненная таинством Крада с трудом возвращалась в явь:

– Кто?

Впрочем, ответ нашелся быстро. На бревне около берлоги сидел сияющий Лынь, грыз круглое красное яблоко. Его довольный вид совсем не сочетался с огромным фингалом, почти закрывшим правый глаз. Осталась только щелочка, отчего лицо змеева помощника напоминало морду волота Перетопа.

– Это тебя кто? – вскрикнула Крада, и тут же со значением посмотрела на Бера.

– Упал, – быстро сказал Лынь, но Бер покачал головой:

– Это его тот, другой, хмурый уделал. Из-за тебя, девка, вчера и подрались.

– Чего⁈ – Крада открыла рот от изумления.

– Эх ты… Тот, который Волег, решил, что этот вот…

Бер кивнул на Лыня:

– Чего похабного удумал.

– Мои мысли были чисты, как горный родник, – заверил Лынь.

– Чисты… – хмыкнул берендей. – Я ж с тебя тоже глаз не спускал. Если бы второй не подоспел, сам бы проучил. Принеси требу богам, что не случилось, заплывшим глазом не отделался бы.

– Дядя Бер, – не поняла Крада. – Да чего со мной Лынь-то такого сотворить мог?

– Эх, – берендей пробуровил ее своими маленькими глазками словно насквозь:

– На тебе же наручь весты все девичество была? – он посмотрел на ее запястье, кивнул, но сразу же нахмурился, когда разглядел, что браслет вовсе не тот.

– Ну да, как первые крови пошли, так и надела, – не поняла Крада. – Только забрали, когда… Ну… Того…

– Наручь от тебя парней и гоняла, – деловито пояснил Бер. – Да и не подходил никто, потому как знал – шибанет.

– Кто?

– Не кто, а что – наручь. Эх, тяжело тебе теперь придется. Ты ж никакой жизни не обучена. Вот это, что сейчас на руке – откуда?

– Подарок, – быстро влез Лынь.

– Чей? Твой что ли?

Лынь покачал головой:

– Не совсем. Но клянусь, наручь ничего плохого, кроме хорошего, ей не сделает. Я знаю эту вещь. Она чистая.

– Ты клянешься… – с недоверием покосился на него Бер. – Что наручь со змеевым телом – чистая?

– Так потому и чистая, что со змеевым…

– Тьфу ты, – сплюнул берендей с досадой. С тобой, краснобаем, говорить… В общем, Крада, я твоим спутникам обоим по мягкому месту всыпал и в разные углы развел.

– А что… со вторым? – растерянно спросила Крада и тут же устремилась в пещеру искать Волега.

Но он уже шел навстречу. Разбитая губа вывернулась на половину физиономии, отчего вечно хмурое лицо Волега выглядело довольно забавным.

– Вот он, красавчик, – подтвердил дядя Бер, и Крада, как бы ей не было и жалко парней, и неудобно за драку в гостях, прыснула.

Волег метнул в нее злобный взгляд, а Лынь рассмеялся следом. Кажется, змееву помощнику не привыкать быть битым.

* * *

Солнце, словно чувствуя себя виноватым за наступающие холода, несколько раз показывалось из-за туч и тут же пряталось обратно. Так же совсем не грело ледяное молчание, воцарившееся между спутниками Крады.

Бер предлагал остаться на зиму или хотя бы на несколько дней в берлоге – переждать дождь, и Крада с удовольствием бы погостила у берендеев хоть до весны, но и Лынь, и Волег почему-то настойчиво тянули ее в дорогу. Причем немедленно. Она даже плюнула бы на них, в Городище Краде идти не очень хотелось, но раз имела глупость пообещать, что доведет Волега до места, пришлось держать слово.

Какого шиша эти двое устроили разборки в гостях у берендеев, она так до конца и не поняла. По словам Бера выходило, что Лынь унес ее, уже спящую, в берлогу, чтобы не свалилась прямо на поляне среди пирующих, а Волег понял его как-то не так. Про последнего Крада уже знала, вспоминая побитого домника: пригранец сначала бьет, а потом только разбирается.

В общем, это презрительное ледяное молчание, зависшее между ними, очень портило Краде жизнь, и она потихоньку принялась подначивать то одного, то другого.

– Вы там, на границе, близко со Славией живете, – дразнилась Крада. – Поэтому у вас все не по любви, а по правилам. Туда не ходи, сюда не ходи, люби, кого прикажут. Потому что ваше око за всеми подсматривает, а кто ослушается – наказывает.

– А ты откуда это знаешь? – искренне удивился Лынь.

– Так рассказывают же. Во время войны люди перемешались. Кто хотел свободы, к нам утек, а кто хотел железного порядка – по ту сторону границы остался.

– Да что вы хоть про границу, хоть про Славию знаете?

Волегу тяжело было говорить с разбитой губой, хотя сердобольные берендейки и намазали ее чем-то приятно-пахучим. Отек быстро сошел, но трещина, сочившаяся от каждого движения губ, осталась. Тем не менее он не мог промолчать, когда его явно и специально задевали. В сердцах Волег подпнул какой-то камешек. Тот полетел далеко, скрылся из глаз в поникшей темной траве:

– Болтают они тут, сами не понимают чего.

– А то и болтаем, – Крада не унималась. – В Славии без любви живут, какая любовь под вечным надзором?

Она наступила в лужу, поднимая фонтан мелких брызг. Лынь брезгливо притопнул, смахивая капли со светлых сапожек.

– Веста, – нравоучительно деланным голосом произнес он, – ты-то что о любви знаешь?

– А то и знаю, что весты ради любви к людям свою требу приносят.

– Я про другое…

– Про другое, это ты у своего змея спроси…

– В Славии есть любовь, – Волег вдруг остановился и сказал тихо. – Вы не знаете легенду о княгине Мстиславе. Жена князя Славии была самой прекрасной женщиной в мире. Прекрасная и мудрая. У них такая любовь случилась, что голуби над теремом день и ночь ворковали. Но Мстислава однажды пошла гулять в таинственный лес и была похищена существами, пришедшими со стороны Чертолья. Никто не знает, что произошло с княгиней, но говорят, князь так убивался, что несколько селитьб на границе спалил.

– Зачем? – открыла рот Крада.

– В месть за то, что существ из Чертолья пропустили – княжескую жену извести.

– Это не про любовь, – сказала Крада. – А больше про месть.

– А еще я слышал, как в Чертолье говорили: княгиня-то не была похищена, – усмехнулся Лынь.

– А что тогда? – Волег напрягся.

– Сбежала славийская княгиня Мстислава, – Лынь сломал мешающую проходу ветку, обрушив при этом на попутчиков целый водопад брызг. – Сама сбежала от постылого князя.

Пошел вперед, помахивая веткой.

– Чтобы княгиня сама сбежала из терема? – возмущенно заорал Волег. – Бросила князя? Думай, что говоришь. Да про их любовь легенды сочиняют, песни до сих пор поют.

Лынь же не обратил никакого внимания на его возмущение, продолжил, даже не обернувшись:

– У нее любовь была, так люди говорят. Не в Славии, а тут, в Чертолье. Вот она сбежала. Еще бают, что любимый ее – колдун из дальних северных земель Чертолья. Вот и посуди: где любовь, а где шиш знает что…

Ругаться «шишом» было неприлично, и Крада очень удивилась, что Лынь такое говорит вдруг.

– Тьфу ты, – неожиданно захохотал Волег. Но не натурально: не от радости, а со злости. – Я уже чуть не поверил! Но когда про колдуна сказал – это полный бред.

– И почему? – не поняла Крада.

– Невозможно, вот почему, – Волег выглядел даже довольным. – Нельзя белую и черную кровь смешивать. Закон и людской, и божеский запрещает. Равновесие нарушится. И вообще – с чего светлой княгине к мерзкому злому колдуну в дикий лес из терема-полной чаши убегать?

– Это и есть любовь, – засмеялся Лынь, – а вовсе не то, что ты прежде рассказывал.

А Крада обиделась:

– Злой колдун? Моего отца некоторые люди тоже звали колдуном, правда, не злым. Многие приходили лечиться. Всех, кого мог, он вылечил. Если мой отец и в самом деле – колдун, то он не злой и не добрый.

– А какой же?

– Природный, – с торжеством в голосе выпалила Крада. – Он жил согласно законам любви и природы.

– То-то ему после смерти успокоения даже не дали. Видимо, по любви и согласно природе.

– Лынь, ты знаешь, как объяснить этому барану, что все ведуны отрабатывают в посмертии срок? – взмолилась Крада.

Ей казалось, еще чуть-чуть, и она лопнет от злости.

– Из-за княгини чуть вторая война не началась, – вдруг вздохнул Волег. И ошарашено посмотрел в недоверчивые глаза Крады и Лыня. – Вы что, не знали?

Оба слаженно покачали головами.

– Кажется, до Славии из Чертолья вести быстрее доходят, чем обратно. Князь обвинил ваш народ в похищении жены. Как-то все удалось уладить, только отношения еще хуже стали, хотя куда уж хуже после первой войны?

– А ты откуда знаешь?

Волег хмыкнул:

– На границе всегда знают. Она тычки получает и с одной стороны, и с другой. Так что приходится по малейшему шороху ветра угадывать изменения.

– Тяжко вам там, – посочувствовала Крада. – Теперь понятно, почему ты такой…

– Какой? – вскинулся Волег, а Лынь рассмеялся:

– Постоянно встревоженный. И дикий: чуть что – сразу в глаз.

– Да ты же собирался…

Лынь остановился, сорвал ветку с дерева, небрежно помахал ей:

– Это ты подумал, что я собирался. Исходя из своих собственных мыслей. А я решил всего-навсего отнести Краду спать, она на ногах не держалась. Упала бы, хмельные берендеи в своих бешеных плясках и не заметили бы, растоптали. То есть у меня и в мыслях не промелькнуло ничего такого. А значит что?

– Ну, что⁈

– Это были твои мысли, – Лынь тут же отскочил, уходя из-под удара, и расхохотался. – Вот видишь. Правда глаза режет. Ты свои желания глубоко прячешь. И побить сам себя за них не можешь. Вот и ищешь – кого бы за собственное непотребство наказать. Чтобы ваше око увидело, как ты хорошо соблюдаешь его заповеди.

Крада демонстративно зажала уши:

– Я вас больше не хочу слышать. И вообще – проголодалась.

На самом деле подумала, что может едой закрыть им рты. Если еще совсем недавно она старалась развеять нависшее между ними тревожное молчание, то сейчас больше всего на свете ей хотелось, чтобы они перестали говорить.

– И то – дело, – согласился Лынь.

Крада разложила на чистой тряпочке припасы, которыми их нагрузили с собой берендеи. Дядя Бер настойчиво совал большой жбан с медовухой, но Крада отказалась, сославшись на то, что нести неудобно. На самом деле, она зареклась – больше ни капли медовухи в жизни в рот не возьмет. Слишком уж красивыми становятся после сего действия парни в ее глазах. Странное ощущение, которое ей очень не понравилось.

– Ешьте давайте, добры молодцы…

Прозвучало так себе, но эти двое не обратили внимания, накинулись на еду. Уже с набитым ртом Лынь решил продолжить разговор:

– И вообще странно: ты же говорил, что на Границе живешь… Чего тогда так за Славию горой стоишь? Может, око и в самом деле праведнее старых богов, да только на его сторону славийцы склоняют огнем и мечом. Жгут и рубят всех, кто с нами не согласен. Можно ли заставить любить и верить под страхом смерти?

– Граница всегда за справедливость стоит, – в сердцах ответил Волег – Чтобы было равновесие. Не клевещи напрасно.

– А тогда…

Лынь вдруг оборвался на полуслове, перестав жевать, сделал знак помолчать, и внимательно прислушался к чему-то, происходящему высоко в небе. А затем схватил Краду за руку.

– Ты чего? – Волег угрожающе двинулся к нему.

– Тссс, – Лынь сделал такие круглые страшные глаза, что даже Волег понял: лучше промолчать.

Он тоже посмотрел вверх, куда-то мимо смыкавшихся над их головами верхушек деревьев, и в тот же момент змеев помощник резко дернул Краду к земле. Они упали вместе, стремительно и больно, парень накрыл ее собой. Это произошло настолько быстро, что Крада просто обнаружила себя лежащей на земле под изящным с виду, но, как оказалось на самом деле, довольно тяжелым Лынем. Она почти почувствовала сначала движение, потом пронзительный свист, затем что-то брякнулось о землю, совсем рядом с ними. Лынь медленно перевалился на бок, отпустил.

В глазах застывшего Волега метался нечеловеческий ужас.

А на земле лежал древний старик. Его длинные всклокоченные волосы, не чисто белые, а пегие, серые с грязной проседью, казалось, никогда не знали воды и мыла. Дранная холщовая рубашка, залихватски подвязанная истершейся веревкой, и допотопные широкие штаны так же очень нуждались в стирке. Вернее, даже не в стирке, а в срочной замене. Старик тяжело дышал, босые грязные ноги подрагивали, как у припадочного, совершенно не в такт страшному свисту, вырывавшемуся из груди. Краде показалось, что губы у него на фоне сине-бледного лица нереально яркие, а еще через секунду она поняла: они окрашены кровью.

Упавший с небес застонал.

Крада вопросительно посмотрела на Волега, но он явно был не в себе, а в ком-то, неслышно вопящем от разъедающего душу ужаса.

Лынь же все так же медленно, не вставая с земли, на четвереньках подобрался к старику. Посмотрел ему в глаза и спросил что-то. Крада не расслышала, хотя сидела совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. У упавшего с неба забулькало что-то в груди, на губах, надуваясь и спадая, лопались зловещие багряные пузыри, и он простонал, выдыхая слова вместе с гнилым воздухом и кровью из самого нутра:

– Время… Порядок… Все кончается…

После этого он дернулся и затих.

Лынь посмотрел на старика с печалью и жалостью, затем наконец-то повернулся к застывшим Волегу и Краде:

– Волчья Сыть. Старый кречет.

– Он… умер? – преодолев оторопь, спросила девушка.

Ее била мелкая дрожь.

Лынь кивнул.

Наконец-то отмерший Волег показал на закрывшего глаза древнего старика:

– Это… Он из дальних земель… Граница…

– Ты его тоже знаешь? – удивилась Крада.

Волег кивнул, а затем покачал головой.

– Не лично. Слышал. Он…

– Он точно из Крылатого, – влез Лынь, которому надоела почти бессвязная речь насмерть перепуганного Волега. – Селитьбы в Приграничье. И это плохой знак.

– Для кого? – глупо поинтересовалась Крада.

– Для всех. Люди-птицы падают с неба, что в этом хорошего хоть для кого-нибудь? Жди больших бедствий.

– Кажется, он умер от старости, – предположила Крада, все еще не решаясь подойти к покойнику. – А вдруг там мор, и он вырвался из оцепления? Волчья сыть может быть заразный…

– Он не заразный, – мертвый голосом произнес Волег. – Он и есть знак.

– А ты откуда знаешь? – спросила Крада, но тут же вспомнила, что парень-то родом из Приграничья.

Наверняка хотя бы слышал о такой диковине: птице-люде. И страх его может быть понятен: в Чертолье, например, ходили всякие страшные байки о берендеях. И если бы отец не дружил с Бером, который часто наведывался к ним в отдаленную ягушку, она наверняка бы тоже боялась медведолюдов.

– Проклятая деревня, – словно не услышал ее Волег. – Поганая.

– Он явно хотел что-то сказать нам, – задумалась Крада. – Жаль, не успел.

Она все-таки подползла к мертвому старику, сначала поверхностно, а потом тщательней осмотрела тело. Оно не оставляло ощущения прекрасного, но ничего, указывающего на опасную болезнь, на нем не было. Ни язв, ни бубонных волдырей, ни багрово-зеленых пятен болотной лихоманки. Просто очень старое и очень грязное тело.

Они с Лынем похоронили несчастного старика под большим деревом около места своей стоянки, благо земля была мягкая после вчерашнего дождя и даже успела подсохнуть. Все равно кусок теперь в горло не лез. Крада положила на холмик букет свежесорванных белых цветов.

От Волега помощи не оказалось никакой. Он категорически отказался притрагиваться к покойнику, хотя до сих пор Крада не могла заподозрить его в трусости или назвать белоручкой. Он был довольно брезгливым, но это не мешало Волегу бросаться со своим верным мечом на любую встреченную по пути пакость.

Они помолчали немного над могилой. Следовало что-то сказать, но никто из них не знал: враг им или друг был это буквально свалившийся с неба кречет Волчья Сыть. А когда уже собирались уходить, Волег вдруг сказал:

– Перо…

– Что? – Крада и Лынь опешили от внезапно прервавшегося молчания.

– Перо нужно вкопать, – мрачно и нехотя пояснил парень. – Чтобы он и в той самой… ну этой вашей… В общем, чтобы он и там летать мог. В Крылатом так хоронят.

– Где ж мы тут перо найдем? – посмотрела вокруг Крада.

– Я потом позабочусь, – непонятно пообещал Лынь. – А сейчас… Вы идите. Встретимся в Городище.

– А ты? – Крада удивилась.

Она понимала так, что они вместе идут туда. С чего бы еще Лыню тащиться за ними всю дорогу?

– У меня образовались срочные дела, – ответил он.

Добавил:

– Пока не стемнело.

И развернулся в обратную сторону. Еще минута, и скроется за невысокими кустами, спускающимися в овраг.

– А как встретимся-то? – спохватившись, крикнула ему вслед Крада.

Не то, чтобы она так уж горела жаждой этой встречи, просто не любила неясности.

– Остановитесь в виталище Лукьяна, там лиходеев и пьяниц не гостится, – не оборачиваясь, помахал вытянутой рукой Лынь. – Я найду! А, еще. Кошель, Крада, и днем, и ночью держи при себе за пазухой, а то глазом моргнуть не успеешь – сопрут.

Сам глазом моргнул, подмигивая, шагнул за деревья и пропал из вида.

Крада умоляюще посмотрела на Волега, и тот понял, промолчал, не кинул вслед Лыню едкое слово.

Честно говоря, хотя ни один из них никогда не признался бы в этом, но им вдруг стало неуютно. Какая-то неприятная пустота образовалась там, где только что зубоскалил неугомонный, часто битый, но неизменно веселый Лынь.

Грустно как-то продолжили путь, изредка перебрасываясь недоумением: сколько здесь под землей скрыто волотов? Волег с Крадой шли целый день, а курганы все не кончались.

Только к вечеру вышли на равнину. Ручейки, встречавшиеся им по пути из берендеевой чащи, постепенно превращались в юркие быстроводные речки, здесь же они сливались в одну все более набирающую ширину глубь. Крада по этой примете понимала, что путь, которым они с Волегом идут, – правильный. Водяная жила дальше разольется необъятными водами, станет знаменитой Хатангой, глубью, на берегах которой и раскинулось самое большое в Чертолье Городище.

Батюшка рассказывал, что по Хатанге ходят плавучие дома. Поменьше – челны, побольше – насады. Насады возят товары. Из Городища в неведомые веси: мед, зерно, пушнину. Обратно везут невиданной красоты ткани, не растущие в Чертолье колдовские травы, чужеземный хмель, всяческую диковинную утварь.

Он обещал Краде, когда она подрастет, взять с собой, полюбоваться на все это великолепие. Жаль, что не дожил.

Крада тяжко вздохнула. Волег глянул искоса:

– Ты чего?

– Так. Отца вспомнила, – призналась Крада. – Мы мечтали вместе… В Городище… Он много про него рассказывал. Говорил, что возьмет с собой, когда подрасту. Ты когда-нибудь видел глубь? По ней плавают целые дома.

– Дура ты деревенская. Дома по глуби не плавают. Это ладьи-струги. Я не только просто глубь, но и старшую глубь видел. Ну, один раз…

Признался Волег.

– И где ты в Приграничье мог старшую глубь видеть? – удивилась Крада. – Никакая я не дура, знаю, что глубь далеко-далеко. На краю мира, там даже Славия заканчивается. Славия упирается в старшую глубь, а глубь – в небо. Если доплыть до места, где глубь сливается с небом, можно в живе попасть в ирий.

– Я бывал в Славии, – почему-то потупив взор, произнес Волег. – И видел старшую глубь.

Прозвучало это глухо и виновато, словно он признавался Краде в чем-то нехорошем.

– Повезло тебе, – сказала Крада. – И в дальней стране побывал, и живым оттуда вернулся. Я только в библиях про глубь читала. Хоть про старшую, хоть про младшую.

– Повезло? – он опять кинул на нее косой взгляд.

– Ну, не удивительно, – кивнула Крада. – Приграничье на то Приграничье, что разделяет Славию и Чертолье. Оно считается ничьим, это даже я знаю. Наверное, из тех мест легче побывать в Славии и увидеть старшую глубь, чем добраться до Капи. Как тебя так занесло-то в наши края?

– Заплутал, – коротко ответил Волег. – Я же говорил. Свернул не туда, заморочило меня под Городищем, вот и вышел не к нему, а вообще сразу не понял куда. Слушай, а ты сказала, что читала… Ты читать умеешь?

– В Капи учат, – кивнула Крада. – Там много и свитков, и хартий. И чужеземных, и славийских. Чужеземные я не понимаю, а славийские мне нравятся. Там карт много, а я карты очень люблю. Дядя Бер сказал, что когда-то давно Чертолье и Славия были единым целым, теперь ясно, почему письмена и там, и там одинаковы. А ты разве читать не умеешь?

Волег опять потупился, но уже больше расстроено, чем виновато.

– Не умею. Не думал даже, что нужно.

– Тебе надо было проситься в десятину, которую в Капь селитьбы отправляют. Мальчишек хорошо учат, лучше, чем девочек. Они потом через год домой возвращаются очень уважаемыми учителями.

– Я не мог, – хмуро сказал Волег. – Мы… Далеко от селитьбы жили. Ладно, что зря языком трепать. Давай на ночлег располагаться…

Остаток вечера он опять был угрюмым и молчаливым, словно бесконечно размышлял сам с собой о чем-то. Отказался от еды, впрочем, ее оставалось мало – днем на привале Лынь слопал большую часть запасов.

Волег сидел у костра и молча смотрел в огонь. Глаза его были какими-то… Пустыми?

– А что это за старик с неба упал? – Крада попробовала продолжить разговор, подбрасывая в костер сухие ветки. – Ты же знаешь, да?

Но Волег буркнул непонятно, закутался в свой плащ, отвернулся. Старательно засопел, делая вид, что заснул.

Ночью Крада проснулась от тревоги. Напряжение шло извне. Она открыла глаза, приподнялась и прислушалась. В темных водах большой реки отражались луна и звезды, ветер слегка шелестел сухой листвой. Он, этот еще не морозный, но уже не по-летнему прохладный ветер, прилетел из неведомых Краде краев, может, зародился даже в Славии и прошел уйму лесов и полей, прежде чем легко коснулся ее лица. Краде показалось, что в этом касании – сохраненный ветром мотив чужих песен, запах увядающей травы под ногами людей, которых она никогда не встречала и не встретит, журчание далеких родников, стоны поваленных деревьев.

Стоны?

Стоны не казались. Они и в самом деле раздавались – приглушенные, забитые, вырывающиеся случайно.

– Волег… – шепнула Крада, но через мгновение поняла, что парня нет на месте, где он вчера уснул.

Она поднялась, огляделась вокруг. Только река, ночь и приглушенные стоны. Крада вытащила клинки, крепко сжала их в ладонях и осторожно пошла к сбитым в кучку дальним деревьям, откуда доносились тихие страдальческие звуки.

За деревьями неожиданно открылась небольшая, совершенно круглая поляна с короткой ровной травой. Звуки шли оттуда. Крада затаилась, осторожно выглядывая из-за скучившихся тополей.

В центре поляны луна ясно обрисовала фигуру.

Волег стоял на коленях, обнаженный по пояс, плащ, рубаха и меч лежали рядом на траве. Длинными лозинами, связанными вместе, он раз за разом хлестал себя по спине.

– Прости меня…

Взмах. Кроткий злой свист. Горящая полоса на плечах. Стон.

– Помоги выдержать испытание твое…

Снова свист, стон, тихое бормотание.

– Не дай искуситься…

Крада затаила дыхание, зажимая рот рукой. Что он делает? И эти старые шрамы на плечах… Никто его не пытал, ни на какую решетку он не падал. Это… Волег сам себя? Но… зачем?

– Смотри на меня, Всевидящее око, весь перед тобой я и для тебя я, пусть не помутнеет взгляд твой…

Луна была полна и ярка, в ее свете Крада видела, как плотно прутья впивались в тело, какие вспухшие рубцы оставались на нем. Теплый ветер, как ни в чем не бывало шевелил его мягкие волосы, а рука раз за разом поднималась и опускалась, разрывая плоть и оставляя кровавые отметины. Темное на белом – кровь текла по голым лопаткам, дыхание становилось все рванее, слова – неразборчивее. Это ж в какую пучину боли он сам себя загоняет?

Крада подавила желание броситься к обезумевшему парню, вырвать из его рук едкую лозу. Он специально скрылся от нее, и, наверное, это не ее Крады, дело. Изгнанная из Капи веста просто спасла странного угрюмого парня, который даже ни разу ее не поблагодарил, они вместе идут в Городище, потому что так безопаснее, а как только достигнут цели, разойдутся в разные стороны.

Может, никогда больше не встретятся. Так какое ей дело до странностей Волега, до его тайны, которую он Краде не собирался открывать и никогда не соберется.

Пытка все продолжалась, слова вырывались из горла Волега полухрипом.

Крада на цыпочках отошла от деревьев, за которыми пряталась. Вернулась к разбитой на ночь стоянке, плотнее закуталась в берендеевский подарок, заткнула уши, чтобы не слышать стонов, и смотрела в ночное небо, пока не заснула.

Утром Волег был как всегда молчалив и угрюм. Не больше и не меньше, чем обычно. Он уничтожил все улики ночной пытки, на одежде не осталось ни единого кровавого следа. Правда, поморщился, когда надевал походный мешок.

Шиш его побери, он из железа что ли?

Они шли дальше до Городища еще два дня пути – молчаливые и сосредоточенные. Волег ушел в себя, а Краде после увиденного ночью расхотелось вытягивать из него на рассказы о себе. Меньше знаешь – лучше спишь, как говаривал батюшка.

Когда вышли из глубоких оврагов, лесная дорога перешла в накатанный тракт. Чаще появлялись деревни, путников становилось все больше. Лес редел и мельчал, пока совсем не иссяк, раскатившись чистым полем, насколько хватало глаз, засеянным рожью. Пыль дороги покрывалась щебнем, раздавалась вширь, на горизонте вырастали холмы.

Крада смотрела во все глаза. И на обгоняющие их обозы, и на домики вдоль тракта, росшие все выше и изысканее. А потом – сначала маленькой точкой, которая становилась крупнее, пока не выросла в высокий тын и дозорные башни, – предстало перед ними Городище. И главное, к чему стекались со всех сторон странники: огромные, сияющие на солнце ворота, такие ослепительные, что не заметить даже издалека невозможно.

– Золотые врата! – восторженно прошептала Крада.

Она надеялась, что уж на это чудо Чертолья, на которое специально хоть раз в жизни мечтал посмотреть каждый его обитатель, поразит вечно хмурого Волега. Но парень ничего не ответил, только снисходительно цыкнул. Это даже обрадовало Краду – хоть какая-то реакция.

– Но красота же! – она дернула его за рукав.

– Тебе все – красота, – произнес он, и Крада засмеялась.

Напряжение между ней и Волегом рассосалось.

А ночью он исчез.