Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Глава четвертая
Глупому не страшно и с ума сойти

Это случилось несколько лет назад. Батюшка недавно умер, не отплакала еще, а тут в Капи сделала что-то не так и ей порядком влетело. Ахаир даже розгой по ладоням настучал. Руки покраснели, опухли и болели.

Крада убежала в поле под любимую березку, валялась под деревом, терла опухшие руки и страдала. Пока прямо перед глазами не появилась она.

Небесная иголочка.

Стрекоза спланировала на невзрачный цветок у самого лица, завертела крыльями, заперебирала лапками, устраиваясь поудобнее. Огромная! Может, даже с целую ладонь. Но такая изящная и легкая! И вся иголочка глубоко голубая. Тонкие прозрачные крылышки с вязью ажурного кружева – как безмятежное небо в солнечный день, а брюшко чуть темнее, предгрозовой небосвод. Круглые, размножающие миры глаза и вовсе уходили в насыщенный синий.

Крада затаила дыхание. Так захотелось почувствовать на пальцах невесомую, чуть щекочущую нежность. Поднести к лицу, рассмотреть каждую прожилку узорчатых крыльев, заглянуть в сто очей стрекозы, чтобы увидеть отражения ста обликов яви.

Досада говорила, что в глазах волшебной стрекозы можно увидеть миры. Сразу все, сколько их есть. Сотни мельчайших отражений в очах-сотах, и одно хоть немного, но отличается от остальных.

Однако стрекоза, не дождавшись, пока Крада вдоволь насмотрится, поднялась с нежного бутона и полетела по своим делам. Девочка сама от себя не ожидала, что так резко подскочит на ноги и, подобрав длинные полы черницы, помчится со всей дури вдогонку, стараясь не упустить из вида темно-голубую стрелочку. В голове билось одно: если стрекоза поднимется чуть выше, то затеряется в небе, узким осколочком которого она словно и была. Иголочкой небесной, сшивающей миры.

Так Крада неслась, пока не закончилось поле. Стрекоза словно уводила дальше и дальше от знакомых мест. Душистая трава с разнотравьем становилась все суше и жестче, птицы пели все реже и как-то беспокойнее, пока совсем не затихли.

Девочка опомнилась, только когда на мгновение небо закрылось темной тучей в оранжевых всполохах. Оглушил дикий рев и горящие искры рассыпались буквально в двух шагах от ее босых ног. Тогда Крада впервые почувствовала так близко присутствие Смрага-змея, летящего куда-то по своим делам.

Запахло гарью и еще чем-то… Странным… Незнакомым. Сладковатым, и в то же время горьковатым, немного застоявшимся. Неподвижной водой, трясиной, но не болотной, а такой… Вот не знала она какой, хоть убейте. Пахнуло тяжелым, влажным жаром.

– Иголочка, сшивающая миры… – покачала головой Крада.

Звук собственного голоса немного разгонял страх.

– Как ты меня сюда завела?

Не помнит.

Какой же кусок времени вывалился начисто из памяти, пока бежала за стрекозой?

Но сомнений не было. Впереди дымилась черная Нетеча, окруженная нерукотворной стеной огненной пелены дыма. Сквозь клубы Крада впервые в жизни видела пламя неопалимого Горынь-моста, отделяющего срединную Капь от мира мертвых.

Два моста у Капи. Один Краде знаком до малейшего камешка. По нему переходила почти каждый день, сколько себя помнит, в храм из живы. И назад. Тот мост – каменный, с оберегающими стражами Чурами, не пускающими простой люд в священное место, дабы явь с навью более положенного не единить. Капь – уже не явь, но еще и не навь, кому попало там блуждать не позволено. По обе стороны врат, которыми заканчивался мост, каждое утро возжигался очищающий огонь. Но он был совсем другой, по сравнению с этой кипящей сущностью. Раньше Крада опасалась проходить мимо священных костров, но теперь их огонь казался ей теплым, уютным домашним очагом.

Круто уходила вверх темная арка, теряясь на другом конце в клубящемся мраке. Краде показалось: в огненных клубах медленные печальные тени плывут по мосту, чтобы навсегда исчезнуть в иной стороне. Безмолвные, растерянные, некоторые из них, кажется, пытались оглядываться, но неумолимая сила влекла их по этому пути в один конец.

Присутствие Смрага-змея нигде не ощущалось. Пока он не вернулся, еще не поздно сделать вид, что ничего не случилось. Руки в ноги, и бежать прочь! Чего же Крада пялится до рези в глазах на клубы дыма, в которых пляшут языки пламени?

Зачем делает шаг к запретному месту?

Бежать, Крада, бежать!

Второй шаг

Немедленно разворачивайся и дуй отсюда!

Третий.

Чего ты творишь, бестолочь?

Вновь промелькнула голубая стрекоза, которую Крада мгновение назад упустила из вида. Не сводя с иголочки глаз, она сделала еще несколько мелких шагов, с каждым из которых сердце ухало и проваливалось вниз. Оно стучало так сильно, что сквозь этот грохот, а еще – клокотание крови в висках, Крада не уловила момента, когда стрекоза исчезла. А в нее проникла извне неземная мелодия. Сначала даже не услышала, а как-то… почувствовала, что ли?

Эта мусика, нарастая, полнилась безнадежной тоской, как если бы свирель скучала о том, кого нет рядом, и кого опечаленный мусикей никогда не сможет ни увидеть, ни забыть. То ли от пепла, который носился ветром над прожженной гарью, то ли от невыносимой печали, вдруг стремительно разорвавшей ей грудь, но только в глазах назревала резь, и Крада уже чувствовала, как они наполняются слезами.

Мгновение понадобилось ей, чтобы понять – невидимый мусикей играет не просто разлуку. Он играет саму смерть.

Здесь не было ни травы, ни деревьев. Ноги скользили на оплавленных камнях, хрустели по спекшемуся песку. Кругом гарь, копоть, клубы темного дыма так все затянули, что не понятно – день или ночь. И в сером клубящемся нечто ныл мотив, который ни один мусикей в мире живых не смог бы сочинить. Он тянул к Горынову мосту, словно ниточка, заправленная в голубое тело стрекозы.

Около моста над самым обрывом кипящей Нетечи чернело огромное старое дерево. Листья на нем уже явно давным-давно опали, а толстые, закрученные вокруг себя ветви тянулись к бурлящей пропасти, словно корявые руки великана.

И на одной из этих веток примостилась фигура в абсолютно белом одеянии. Кто-то, не тронутый гарью, чистый и свежий, как весенний цветок после дождя, играл на блестящей тонкой свирели. Словно его не касалось то, что происходило вокруг – темный смрад, закрывший небо; Нетеча, исходящая тяжелым горячим паром; Горынь-мост, к которому добровольно мало кто отважится подойти. Кто в здравом уме станет раньше времени по своему желанию кликать Мару на погибель? Разве что шальной, вроде Крады. Но таких дурищ за много-много верст вокруг не сыщешь.

Мусикей остановил плач, отнял свирель от губ. Вместе с прервавшейся мелодией исчезло и наваждение. Сейчас Крада явно понимала, что никогда бы сама по себе явилась на берег Нетечи. Она с опаской огляделась вокруг. Стража не было. Немного осмелев, подошла ближе к дереву, задрала голову.

– Эй, ты! Здесь нельзя находиться!

Это был молодой парень. Кровь с молоком: льняные локоны, чистое лицо, нежный румянец на щеках. Глаза синие-синие, взгляд насмешливый, независимый. Нос чуть вздернутый, но тонкий, аккуратненький. У знакомых парней все больше точит посередине лица круглой картошкой, а у этого иди ж ты… Красивый молодец, Крада и отсюда видела, какой статный: в кости длинный, но не разлапистый.

Белая рубашка спускается до колен, светлые штаны заправлены в высокие сапоги из нежного зеленого сафьяна. Не местный, точно. Таких породистых в окружающих Капь поселениях не бывает, явно из Городища. Купеческий или бери выше. Непростой парень. И нежный весь, белый, пальцы тонкие, а в то же время одного взгляда на разворот плеч хватает, чтобы понять: ему знаком и меч, и не уступит в рукопашной. Крада такие вещи видела издалека. Одежда барская, голос избалованный, а взгляд ехидный, задиристый.

Ну, чистый Лель! Хотя чего бы солнечному богу любви делать в самом неподходящем для него месте?

– Почему нельзя? – удивился незнакомец, который так походил на Леля, но никак не мог им быть.

– Не видишь что ли? – Крада покачала головой.

Повела рукой, указывая на очевидное.

– Тут ворота в царство Мары и Велеса. Тикай отсюда со своей дудкой, пока не встретил их сына, Смрага-змея.

– И что он мне сделает? – глаза синие-синие, и такие насмешливые, что девочку почему-то бросило в жар.

Это удушающее пекло давно уже сжимало, давило и выкручивало, но капли пота поползли по лбу только сейчас.

– Да если он сделает, то ты и не увидишь – что, – Крада зло закусила губу. – Но точно – почувствуешь. И это будет последнее твое ощущение.

Он захохотал. Да так звонко, рассыпая бисер смеха на всю округу. Словно нарочно звал беду.

– Сама-то видела?

Хотелось соврать для пущего страху, но покачала головой.

– Как и все. Издалека. Но мне хватает. Так что – тикай, пока не поздно.

– А ты как же?

– И я прямо сейчас побегу. Не пропадать же мне здесь вместе с тобой, оглашенным.

– А чего же стоишь? – он прищурился.

Словно знал, что ноги не шли. Вросли в обожженную землю, встали колом.

– Тебя, дурня, жалею, – огрызнулась Крада.

Он опять засмеялся. Уже как-то даже обидно.

– Звать-то как заботливую мою?

– Крада. Только никакую не твою.

– Крада… – он произнес медленно, словно пробовал имя на вкус. – А чья же ты тогда, Крада?

– Капи принадлежу, – ответила торжествующе. – Веста Крада.

На-ка, выкуси!

– Ах, какая жалость, – он произнес это таким тоном, что Крада тут же поняла: нисколечко ему не жалко.

И с чего этому мусикею о ее судьбе беспокоиться?

Возникло ощущение, что ему-таки башку напекло. Давно он над Нетечей свою мусику играет, интересно?

– Ты вообще чего здесь сидишь? И кличут тебя как?

– Лынь, – ответил молодец.

И улыбнулся. Хорошо так, светло.

– И чего ты здесь делаешь, Лынь? – сердито повторила она.

– Обычно скучаю. А сегодня тебя жду, Крада.

Опять издевается.

– А с чего тебе меня ждать?

– Знал, что придешь когда-нибудь… И кто ж это тебя так?

Явно имел в виду наливающиеся бордовым и синим удары на руках. Да так смачно, что даже копоть скрыть не могла.

– Упала, – буркнула она.

– И откуда же? – в голосе будто прорезалось сочувствие.

– С какой стати я тебе доклад держать должна? – Крада и в самом деле разозлилась.

– Ну, как хочешь…

Лынь отвернулся, словно потерял к ней всякий интерес, опять приложил свирель к губам. Крада теперь уже точно решила убраться отсюда подобру-поздорову. И чем быстрее, тем лучше. Уж больно этот Лынь ей морок напоминал.

– Эй, – раздалось за спиной. – Держи!

Она обернулась. С дерева стремительно летело что-то маленькое, блестящее в угарной взвеси. Рука сама непроизвольно выбросилась вперед, ладонь приятной прохладой оттянул небольшой кругловатый пузырек.

– Что это?

– Там, где болит, помажь, – равнодушно ответил Лынь, не повернув головы.

– А в жабу не обернусь? – спросила Крада с подозрением.

Сама не видела, но слышала, что есть такие умельцы – ради потехи превращать честной народ во всяких зверушек.

– Не обернешься, – сказал парень. – Ладно, пока, Крада. Вот и познакомились.

И уже точно поднес свирель к ярким губам, затянул свою нежную мусику, от которой тут же навернулись слезы на глаза. Крада зажала уши и бросилась прочь. Так как чувствовала, что еще немного – и никуда не уйдет. Вот сколько он будет играть, столько и останется у подножья дерева. Может, до самой смерти. А ей оно надо?

В общем, бежала Крада, не переводя дух, пока под ногами опять не почувствовала зеленую траву. Только тогда остановилась. Вернее, упала на землю и закашлялась. Грудь раздирало, в горле першил колючий ком, все тело невыносимо зудело, горели ступни, которые в таком пекле лаптями не спасти.

Когда немного отдышалась, набралась смелости оглянуться назад. На месте, где им и положено, высились неприступные горы – преграда Нетечи. Вроде и близко, но если идти к ним, то не дойдешь. Многие пробовали. Идешь, идешь, горы на месте стоят, но не приближаются. Вот совсем. Самый упорный три месяца шел. Ему еду родные и друзья приносили. Все равно не дошел. Вот так-то. А у нее как получилось? Может, приснилось?

Самое странное: Крада не помнила, как переходила горы. Вообще. Как бежала по полю – знала. И синий блеск стрекозы перед глазами. А вот горы из памяти выкинуло напрочь.

Она посмотрела вверх-вниз, по сторонам. Небо над головой голубое, а за хребтом – вечные серые тучи. Если приглядеться, можно увидеть клочья копоти, поднимающиеся к небу. В руке почувствовала что-то гладкое, круглое. Пузырек, который кинул ей тот, кто назвался Лынем, не пригрезился. Если только сон не продолжается.

Рассмотрела внимательно пузырек. Красивый. Необычайно гладкий, без единого зазора. Про такое Крада только слышала, что из неведомых земель, где говорят непонятно. Фарфор называется. Крышечка резная, вроде как золотая, покрытая тонкой вязью. Хороший подарок. Богатый. Такое ей присниться точно не могло.

Ладно, сиди не сиди, а ясности не прибавится. Голова кружилась, и хотелось пить. Крада спрятала пузырек в укромное место на груди, под черницей, поднялась и побрела в самую верную сторону: противоположную от гор.

Когда впереди блеснуло озерцо, больше напоминающее глубокую лужу, Крада припустила со всех ног. Добежав, упала на колени и принялась зачерпывать воду ладошками. Пила жадно, смывая изнутри черную копоть, едко обложившую горло. Когда наконец-то жуткое першение немного прекратилось, щедрыми пригоршнями умыла лицо и шею. Но и этого оказалось мало, ощущение грязи свербело по всему телу. Прямо в чернице (все равно уже забрызгала и грудь, и колени) полезла по скользкой глине в озерцо, путаясь облепившим ноги подолом в прибрежной изумрудной ряске.

Приятная теплая вода обняла со всех сторон, смывая копоть и заботы. Крада окунулась с головой, поплыла, отфыркиваясь как конь. Озерцо было мелкое, пересохшее, ноги иногда задевали дно, и тогда ее окутывала взбаламученная илистая взвесь. Но все равно она казалась гораздо приятнее, чем смрад на берегу Нетечи.

Плавала Крада долго. И хорошо было, и домой очень не хотелось возвращаться. А когда вылезла, отжала и подол, и растрепавшуюся косу, то вспомнила о подарке. Сначала испугалась, а потом с облегчением обнаружила, что пузырек на месте – у груди под черницей.

Она некоторое время смотрела на него, раздумывая, намазаться ли, рискнуть или не стоит? А вдруг подарок и в самом деле подействует, как нужно, а не превратит ее в жабу? Осторожность уступила место любопытству.

С усилием раскупорив крышечку, Крада капнула на ладонь смолисто-тягучей жидкостью из склянки. Капля пахла… В общем, так себе пахла. Несло гарью. Но только первые мгновения, как раскупорила пузырек. А потом дух Нетечи испарился, и тогда Крада пробно мазнула старый синяк на лодыжке. Через минуту он исчез. В самом деле, сразу пополз краями к середине, съежился и пропал, втянувшись в одну точку.

Дар Лыня незнакомой девушке был воистину бесценен.

Мертвая вода.

* * *

Крада тогда этим даром направо и налево пользовалась, так что на месяц только и хватило – случайные синяки да ушибы заживлять. Вообще-то мертвая вода ей очень понравилась. Она оказалась полезной вещью, но в шальной жизни заканчивалась слишком уж быстро. Побаловалась девочка по неразумному малолетству, извела зазря бесценный подарок, а потом спрятала опустошенный пузырек где-то на полке между горшками, да и забыла.

А вдруг в нем еще что-то осталось?

Путем недолгих изысканий дареный пузырек обнаружился закатившимся под разломанную лавку, когда вместе с сорванной полкой все ее содержимое полетело вниз. Крада опустилась на колени, шаря под обломками среди колючих щепок и мелких глиняных черепков. Когда пузырек оказался в руке, выяснилось: красивая крышечка отлетела во время падения. Смутная надежда на то, что там что-либо осталось, испарилась вместе с драгоценной водой Нетечи.

Прости, незнакомец, но мертвой воды больше нет.

Стоило ли Краде попытаться снова проникнуть на берег Нетечи? Вдруг этот Лынь опять там «скучает»? Откуда у него драгоценная вода, которая только, возможно, у верховного капена под огромным замком хранится, Крада старалась не думать. Это тянуло за собой следующий вопрос: кто он вообще такой? Что-то ей подсказывало: в этом случае полностью себя оправдывает одна из батюшкиных присказок «Меньше знаешь, лучше спишь».

Крада вздохнула и принялась за то, что требовалось сделать в первую очередь. Вытащила меч, завернула в чистую тряпицу и опять убрала под кровать. Нашла целый горшок, смела с печи мучную пыль и осколки.

Домник где-то дулся, наверное, на лживые обвинения в разгульном пьянстве, так что пришлось самой наскоро сварить жидкую кашу из первой попавшейся крупы. Она вообще не очень хорошо готовила. Незачем было, да и домник разленился. Все хозяйства приносили еду – урок – по очереди, каждое утро перед воротами стояли туески с супами, кашами, пирогами. Всегда свежими и заботливо закутанными в тряпочки, чтобы быстро не остывало.

С трудом всунула несколько ложек каши в рот чужака. Пришлось разжимать плотно сжатые зубы, каша текла по подбородку, оставляя белые борозды. Но что-то в него все же попало, не могло не попасть, Крада очень старалась. И даже сама доела остатки, хотя постная жидкая каша ей была невкусна. Не подгорела, и ладно!

А затем Крада принялась убирать погром, который учинили ночные стригоны. Батюшка всегда подчеркивал, что чистота – главное в знахарском деле. А ей еще раны промывать, да травами этого вражину отпаивать.

Через несколько часов на заднем дворе она, мокрая от пота и клейкая от влажной муки, с удовлетворением оглядела приготовленный костер. Изрубленные туши нетопырей громоздились вперемешку с изломанной в щепу мебелью, той, что уже не подлежала восстановлению. Все это Крада завалила сухой травой и ветками на случай, если соседи полюбопытствуют, чем это тут занимаются.

Домник помогал, когда она отворачивалась, не рисковал показываться на глаза. Но Крада замечала: то тут, то там словно сами собой возвращаются на место разбросанные по двору предметы, заметается к костровищу мелкий мусор, дверь в сараюшке, что болталась на одной петле, выправилась. После очередной ходки за порцией мертвый стригонов Крада увидела у костра букетик свежесорванных полевых цветов. Все-таки домник имел совесть.

Огонь схватился радостно и крепко, но девушка не успела перевести дух, как от костра повалил темный вонючий смрад. Стараясь дышать ртом, она решила, что придумает объяснение для соседей потом, а сейчас главное – избавиться от этой погани.

Но никто не пришел выяснять, что такого вонючего Крада сжигает на заднем дворе. Так как вся Застава торопилась к сторожевым воротам. Смолк стук молота о наковальню в кузне, на полпути остановился ржавый скрип ворот колодца, кажется, даже собаки притихли, не оглашая окрестности громким лаем. Люди отрывались от дел, бросали работу. Хлопали со всех сторон калитки, шарканье лаптей снова и снова пронеслось с центральной улицы, торопливые негромкие говорки.

Явно там что-то случилось.

Крада залила остатки костра, крепко закрыла дверь в избу – вдруг кто сунется без спроса и обнаружит ее находку? – и, как была в чернице весты, так и отправилась вслед за опаздывающими на неведомое зрелище.

За воротами угрюмые ратаи стояли около туши чудища, которое Краде было очень даже знакомо. В последний раз она видела этот труп, наполовину вылезший из ямы. Заставцы столпились в отдалении, перешептывались с опаской, но не уходили. Жадно вглядывались в морду, на которой и после смерти застыло страдание.

Чет вышел вперед, хмуро откашлялся. Он был близким другом батюшки, до сих пор, когда говорил о нем, не мог унять в голосе печальное сожаление. Белые длинные волосы, перехваченные железным ратайским очельем, усталый взгляд, глаза раньше голубые, а теперь – бледные, выцветшие, почти белые. Фигура с годами становилась все шире, кряжестее, словно Чет врастал в землю. Впервые в жизни Крада испугалась за него, вдруг почувствовав, что не так далеко время, когда единственный оставшийся близкий человек уйдет в навь.

– Это выкрутень, – объявил он. – Тот, что сожрал пастуха Батуру и дровосека Гарана из Чудинок.

По толпе пронесся взволнованно-удивленный вздох. Крада тоже тихонько ойкнула, понимая теперь, почему чудище показалось таким знакомым. Конечно, она не раз видела маленьких симпатичных зверюшек – выкрутеней, которые славились тем, что могут залезть и выбраться обратно в любую щель или посудину. Даже если сосуд в два раза меньше их собственного тела. Некоторые детишки приручали забавных зверьков для потехи. Но то, что выкрутень может вырасти до такого размера, превратиться в чудище… Видимо, это взволновало не только Краду.

Чет все так же хмуро и даже с некоторой злостью подождал, пока охи пойдут на убыль, и продолжил:

– Но самое неприятное… То, что убило выкрутьня, сильнее его. Похоже на след Смрага-змея, но никогда хранитель прежде в людские дела не лез. История непонятная и жутковатая. И еще…

Он опять откашлялся и словно бросил в толпу камень:

– Если узнаю, что его выкормил кто-то из наших…

Слова булыжником упали на столпившихся вокруг огромного трупа выкрутьня. Они еще некоторое время испуганно перешептывались, но вот уже раздался пока робкий голос деда Лыко:

– Шкурка-то хороша…

И сам дед, и его сыновья, и внуки славились во всей округе скорняжным делом. Шкуры дубили и сами зимнюю одежку шили, одевали много сел. К ним приезжали издалека за тулупами и полушубками.

– Попорченная… – возразили из глубины толпы.

Голос был бабский, тонкий. Кто-то из семьи кузнеца Ясновита, там рождались сплошные девки. Многочисленные и визгливые.

– Что ж вы ее подпалили-то? – все та же баба продолжила, осмелев.

– Куски вырезать, умеючи, так на несколько шуб хватит, – не согласился дед Лыко. – Отсюда вижу – не промокнет, ветер не пропустит, сноса такой одеже не будет. А ты что, свет веста Крада, скажешь?

Он вдруг повернулся к Краде. Вот дед ехидный! Мнение его вовсе не интересовало, просто решил внимание обратить, что она вместо службы в Капи со всей Заставой вылупилась на диковинное чудо.

– А чем их выкармливают, Чет? – громко спросила Крада, делая вид, что не услышала ехидного деда. – И зачем?

– Чем и зачем, – медленно произнес сотник. – Это один и тот же вопрос. Найдем на него ответ, найдем и того, кто совершил… Глупость или преступление – там ясно будет.

Он помолчал немного, хмуря седые брови.

– Если бы твой отец, Крада, был в живе, мог бы быстро разобраться. Он знал…

Крада попыталась поймать взгляд Чета.

– Расходитесь, – махнул он рукой. – За ведуном в Грязюки уже послали. Если скажет, что безопасно, Лыко, потом своих пригонишь, шкуру снять.

Как батюшка Крады из яви ушел, так с тех пор в Заставе своего ведуна и не завелось. По любому поводу приходилось звать Семидола из Грязюк. Не сказать, что все этим были довольны. Старенький ведун Семидол плохо переносил долгую дорогу, а заставцам приходилось собирать двойной урок за его услуги. И то ведун не каждый раз с места поднимался, личные проблемы решались своими силами. Звали только, когда дело всей Заставы касалось. Опять весь народ на Краду оборотился с осуждением. Не оправдала ожиданий, не переняла ведовство…

Да что ж такое! Куда ни кинь, нигде она не оправдала…

Народ не то, чтобы с большой охотой, скорее, под взглядом белесых пронзительных глаз Чета, принялся медленно расходиться. Мальчишки так и вовсе – спрятались за воротами и подглядывали в щель между бревнами, перепихиваясь за место у самой большой прорехи.

Крада тоже спряталась с ними, а чуть народ разошелся, рискнула показаться. Улучила момент, когда около Чета никого не было, подошла тихонько, потянула рукав.

– Поговорить нужно…

– Я и вижу, что ты сама не своя, – кивнул Чет. – Пойдем в став.