Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

Глава шестая
Затянул песню, так тяни до конца

Трияра Крада нашла на тренищах. Он стоял на дальней стороне площадки, где старшая рать рубилась на мечах, внимательно следя за происходящим.

Крада словно снова оказалась в Заставе. Все точно так же: лязг железа, треск дерева, крепкая ругань, победные кличи, раздосадованные вопли, стоны новобранцев, растянутых на правИлах. Старшие ратаи покрикивали на отроков, которые либо двигались с ленцой, либо, наоборот, сломя голову, лезли в драку.

Она закрыла глаза: вот сейчас Чет похлопает ее сзади по плечу: «Опять, шалая, на ристалище заявилась? Ну, что мне с тобой делать?». Крада вздохнула. Как ни гнала она от себя эти мысли, но чем дальше, тем больше сомневалась, что скоро вернется в Заставу. Увидит ли вообще когда-нибудь родную избу, с такой любовью поставленную покойным батюшкой?

Она обошла пыльную, шумную арену, Трияр даже не заметил ее приближения. Он не сводил глаз с пары ратаев. Крада узнала в одном из них Люда, освобожденного ей от стыти. Его сегодня впервые после случившегося выпустили на тренища.

Бывший недужник выступал против крепкого парня с загорелым лицом, на котором ярко блестели глубоко синие глаза. Тот, кажется, сегодня уже одержал победу, а, может, и не одну: такой был разгоряченный, напоенный торжественным духом.

Он теснил Люда к краю поля, противники кружили, делая время от времени обманные редкие выпады. Искали лазейку в защите соперника. Наконец синеглазому парню это надоело, он молнией метнулся на Люда, подпрыгнул, стараясь в полете оглушить его градом ударов. Но Люд – молодец, не потерял равновесия, отвел атаку лезвием меча, и щит в его руке ни разу не дрогнул.

Крада спасла хорошего бойца: его движения оставались быстры и точны, и в то же время он держал голову холодной – вскипевшая кровь не дурила ее. Щит под ударами трещал и вибрировал, но его сжимала твердая рука. Он пошел в атаку, только когда противник выдохся.

– Люд хорошо держится, – сказала она вслух, наблюдая, как тот уже в свою очередь, загоняет синеглазого в угол. – Кажется, стыть никак не повлияла на его навыки.

– Меня еще интересует его голова, – ответил Трияр, не глядя на нее. – Даже больше интересует. Тело может помнить выученные за много лет движения, но сохранилась при этом связь с разумом?

– Сохранилась, – сказала Крада и тут же прикусила язык.

– Я тоже так думаю, – неожиданно легко согласился с ней лечец. – Только все равно нужно пару дней понаблюдать. Это важно. Стыть никогда не просыпалась возле Городища. Если появилась одна, значит, скоро жди других. Особенно к зиме. Стыть, знаешь ли, уходит в спячку на все лето, а к зиме становится голодная и злая.

– Как берендеи, – удивилась Крада.

– Только наоборот, – она впервые видела, как Трияр рассмеялся. – Я нашел в одной очень старой хартии про стыть. В незапамятные времена ее много водилось в этих местах. А потом куда-то делась, давно никто ничего про стыть не слышал.

– А мне можно такую хартию посмотреть? – Крада решила воспользоваться его хорошим настроением.

– Сегодня ты не успеешь, – покачал головой Трияр. – А если хочешь про болезнь дочки Ставра узнать – не пытайся, я все, что в библии у нас было, прошерстил вдоль и поперек за этот год.

– Вы знаете? – глупый вопрос.

Конечно же, Ставр обращался и к ратайскому лечцу. Как же иначе? Трияр слыл одним из лучших ведунов в Городище. Хотя сам себя ведуном не считал, но народу-то кто запретит называть его по-другому?

– Я и настаивал, – сказал он. – О лечебне не беспокойся. Тебя, конечно, будет не хватать, очень я за такое короткое время привязался, так ведь идешь не баклуши бить. Как закончишь, возвращайся, буду рад.

Он не сказал «как справишься», с грустью подумала Крада.

* * *

Избушка старого печника выделялась издалека на фоне себе подобных. Пожалуй, смотрелась даже праздничней, чем хоромы Ставра. Еще с начала улицы Крада поняла, что вон тот, расписанный райскими птицами дом – жилище Гната. Дух захватило от красоты.

Это уже потом, когда Крада подошла ближе, увидела, Стены не такие уж белые, посерели за много лет под солнцем и дождем, и краски на рисунках выцвели, а кое-где и облупились. Очень стар, видно, печник Гнат, от подступающей немощи не может следить за своей волшебной избой как раньше. Какой же веселый неугомонный нрав должен быть у мастера, что, спустя много времени, его творение все еще несло в себе цвет и радость? Согревало сердца, будило мысль, вызывало добрые чувства.

Старый печник Гнат точно был хорошим человеком.

Где-то совсем близко за избами перекатывала свои тяжелые волны гладь. Несло соленой свежестью, бодрый ветерок кружил под ногами легкую поземку, которой к вечеру припорошило улицу.

На крыльце веселой избы без ограды Крада заметила небольшую, глубоко задумавшуюся фигурку, закутанную в огромный теплый зипун. Это точно мог быть только Гнат, с таким-то светлым и одновременно грустным рассеянным взглядом. Он был похож сразу на всех стариков, которых Крада встречала, – белый, усохший, отдавший времени все свои жизненные соки.

Она подошла и села рядом.

Несколько секунд они молчали.

– Дерево живёт тысячу лет, – наконец произнёс старый печник Гнат. – А камни? Они лежат с сотворения мира, кости богов-пращуров. Ты представляешь, девочка, сколько они знают и помнят? Когда я был молод, то всё пытался понять, как рождается мысль. И постиг, что она всегда приходит из окружающего пространства. Из накопленного в материи. В голове нет мысли, только память, то, что уже случилось. А когда мы берем в руки кусок древнего дерева или камень, то прикасаемся к хранилищу яви. Всё есть внутри материала, и его сущность рвется наружу. Остается только освободить живые искры, заточенные в камни.

– Чьи искры, дедушко? – вскинула глаза Крада.

– Древних… Вся наша явь из Древних построена. Каждая травинка, любой камешек. А ты кто, милая? – он словно проснулся, встряхнулся, недоуменно посмотрел на Краду, чуть наклонив голову.

– Мне про то, как вас найти, Лукьяна, хозяйка виталища, объяснила. Она сказала, что мастера Гната любой знает. Все уважающие себя семьи Городища у вас печи заказывают.

– Раньше заказывали, да, – он вытянул мелко трясущиеся руки в пигментных пятнах. – Зря ты искала меня, девонька. Не кладет больше печи Гнат.

– Вообще-то, – решила сразу приступить к главному Крада. – Меня к вам прислал Дарьян Ставрович. Он мне ВСЕ рассказал. Крада я, из Заставы при Капи.

– Вот как… – глубокомысленно протянул Гнат.

Краде показалось: сейчас он что-нибудь обязательно скажет про весту, и она даже вжала голову в плечи, настолько надоели эти любопытные взгляды и расспросы.

Но мастер Гнат ничего такого не сказал.

– Беда у Ставровичей, – вздохнул он. – Ненасытная Харя присосалась к Есеюшке. Девчоночка застряла между явью и навью, а эта нелюдь из нее соки сосет.

– Ведьма?

– Нет, – покачал он головой. – Риту я давно знаю, она тут не при чем. Ведьмочка взбаломашенная, чудеса всякие надумывает, сотворением непотребных тварей занимается. Но только людям она ни за что вредить не будет, даже помогает, когда кто попросит. Эта Харя беспокойная, застряла между явью и навью, там таких много. Ждут только, когда кто позовет, чтобы вырваться. Яблочко, думаю, Рита вырастила, только никого погубить не хотела. Для каких-то…

Он пожевал губы, вспоминая.

– Для… испыток. Так, кажется, она свои занятия называла. Ей морозные яблоки нужны для облегчения страданий всяких зверушек. А Харя ее подставила, признаться, ловко у нее вышло.

– Неужели никакого выхода нет?

– Если Рита морозное яблоко создала, она и как обратно поворотить знать должна. Дарьян хотел ведьму искать, но я запретил. Харя-то и у него на плечах сидит, морочит. Только хуже бы сделал.

– А если я у ведьмы спрошу? – зачем Крада сейчас вот вызвалась, она и сама сказать не могла.

Одно дело – попытаться разбудить спящую девочку в тереме, а совершенно другое – плестись по зимнему лесу в поисках какой-то незнакомой и, очевидно, совсем не простой ведьмы.

– А ты точно решила? – прищурив глаза, внимательно посмотрел на Краду Гнат.

Старый-то старый, а видит и замечает лучше любого юнца.

– Не так чтобы, – не стала лгать девушка. – Только, думаю, выхода нет. Мне Есею очень жалко.

– Тогда слушай, – сказал Гнат. – Правда, я давно в тех краях не был, возможно, что-то забыл. Идти нужно не через главные ворота, а с окраины. Там неплотная доска в тыне, от нее прямо тропка в лес идет. Я дам кое-что, путь не потерять.

– Клубком меня сделаете? – Крада вспомнила, как тянула ее невидимая нить в Большую Лосиху, и вздрогнула.

Не хотелось бы…

– Нет, – он насмешливо прищурился. – А что – бывала уже?

– Приходилось…

Гнат со старческим кряхтением поднялся, придерживаясь за плечо девушки.

– Подожди минутку…

Из глубины избы вдруг раздался знакомый, режущий уши звук гуслы. Мастер поморщился:

– Брат мой опять в мусику пытается. Соседи уже несколько раз приходили жаловаться.

– А вашего брата случайно не Никтором зовут? – поинтересовалась Крада.

– Он самый. Знакома, да? – Гнат покачал головой. – Он недавно явился. Мы по молодости уходили с ним из Городища по разным сторонам правду яви искать. Любопытные были, резвые. Только я вернулся, когда понял, что истина не во внешнем мире, а в человеке самом. Как суть щура, в любой пылинке обитающая, так и человек – плоть от древних, из них же выросшая. В себе искру истины искать нужно. Мир един, связка между всеми сущими – крепка и вечна. Я понял, а вот Никтор – нет. Уходил цветущим молодым юношей, странствовал где-то много-много лет. А пришел – безумный, слепой, дряхлый. Ну, я тоже уже не жеребец, так ведь и старше его на восемь лет. А кажется, что я младший. Наверное, много горя он видел. С гуслой этой своей не расстается, утешение в ней ищет. Только и мне, и соседям одно беспокойство. Каждый день до зубной боли гусла ноет. Жить невмоготу.

– Я твоего брата у Лукьяны видела, – сказала Крада. – Жалко его…

– Жалко, – кивнул Гнат. – А что делать?

Он крикнул в приоткрытую дверь:

– Никтор, оставь в покое свою гуслу. У нас гости.

– Кто там? – донесся тихий голос.

Точно тот самый Никтор. Впрочем, Крада это поняла, как только услышала противный звук. Второго подобного наверняка во всем белом свете не сыщешь. В Городище, по крайней мере, точно.

– Девушка, – ответил Гнат. – Я ей кое-что должен.

Крада посмотрела на него с изумлением. Что он ей должен-то?

– А как же? – мастер понял ее немой вопрос. – Ты ж беду взялась отвести, ту, которую я обязан был одолеть, да по дряхлости не смог.

Он вернулся почти сразу, принес обрывок потрепанной хартии. За Гнатом вышел, устремив невидящие глаза вдаль, и Никтор. Встал, одной рукой опираясь о косяк, другой бережно прижимал к себе драгоценную гуслу. Наверное, он и спал с ней в обнимку.

– Ты пришла? – с удовольствием и надеждой произнес гусляр.

– Она ко мне пришла, – перебил его мастер. – Ты-то кому здесь нужен? Вот смотри, девонька, это карта. Я сам ее когда-то рисовал.

– Ко мне, ко мне, – пробубнил гусляр. – Так ведь, Крада? Как договаривались: две седмицы минуло, синее полнолуние настает. Пришла, как и обещала, славная девочка.

Крада смотрела в потрепанные линии, выведенные когда-то твердой рукой.

Видна и дорожка, и овраги, и густая чаща, скрывающая ягушку. Изба ведьмы Риты нарисована очень искусно. Залюбуешься даже через потрепанные ворсинки старой хартии.

– Когда же ты эту карту мастерил, дедушко? – Крада покачала головой. – Она прекрасная, но сколько времени прошло? Неужели ничего не изменилось?

Никтор скривил безгубый провалившийся рот:

– Отправляешь ее из Городища? Зачем ты растрачиваешь бесценную весту на такие пустяки?

– Это не пустяки, – огрызнулся Гнат, и обратился опять к Краде. – Может что-то и изменилось, ты, девонька, будь осторожнее. Основное направление-то правильное. Заодно на мою карту и изменения внесешь. Она еще многим послужит. Я ее для всех городнищенских торговцев перерисовывал, тех, что по тверди, не по глуби, свои обозы направляли.

– Прекращай ей голову дурить, – опять вмешался Никтор. – Крада, давай-ка к берегу глуби прогуляемся, я тебе кое-что поинтереснее покажу.

– Может, потом, дедушко? – Краде стало жалко старика.

– Потом поздно будет, – загадочно буркнул гусляр. – Да и луна сейчас восходящая.

Он оттопырил губу, обращаясь, очевидно, к брату:

– Она может услышать эту мусику.

– Сходи ты с ним, – вздохнул Гнат. – Он совсем оглашенным стал. Будь добра. А то он мне после проходу не даст, своим брюзжанием в могилу сведет.

– Схожу, – печально согласилась Крада, осторожно сворачивая хартию и пряча ее за пазуху. – Вечер у меня свободный. Только мне скоро вернуться нужно. В дорогу собраться, думаю, с утра и пойду. Путь-то не короткий…

– Да уж, – вдруг до слез жалобным голосом произнес Никтор. – Уважь старика. Своди меня на берег глуби. Послушай. Глядишь, в последний вечер-то…

Этот день уже клонился к закату, а следующий для Крады терялся в тумане неизвестности. Она пыталась поддерживать слепого старика, но он досадливо отмахивался своей крючковатой палкой, которой так наловчился, кажется, по одному только стуку определять, что таит в себе следующий шаг.

Сначала они пробирались между домами в зарослях пожухлых, подмерзших и перепутанных между собой сорных трав. Затем послышался шум перекатывающейся в самой себе глуби, а потом вдруг и сразу открылась глазу серо-изумрудная бездна, лениво отражающая последний всплеск солнца. Берег, уходящий грязно-песочной полоской в две стороны от лазурной серости, казался слишком пустынным.

Крада уже знала, что там, где улица торжища шумно стекает вниз, вдоль длинной полосы берега стоят прекрасные ладьи-струги, и великое множество их – и огромных для дальних странствий солидных торговцев, и поменьше – вертких и быстрых для искателей приключений. Когда они с Яркой бегали посмотреть на глубь – и одна, и вторая впервые – там было очень шумно, оживленно и интересно.

Здесь же стояла почти мертвая тишина. Холодная и равнодушная.

Крада остановилась, оглядываясь на оставшиеся позади редкие рыбачьи хижины, во дворах которых ветер рвал просоленные сети. Они тяжело вздымались, словно потрепанные, дырявые крылья потасканных жизнью, но когда-то боевых птиц. Редкие ветхие лодочки у берега, печально тыкались носами в темнеющую воду, как козы, привязанные на веревки за колышки.

Ноги вязли во влажном крупном песке, у самой кромки воды блестели круглые булыжники, которые облизывала ледяная глубь.

Старик по песку шел на удивление легко, услышав рокот волн, он на глазах преобразился, оживился. Втягивал дрожащими ноздрями соленый ветер, как охотничья собака, почуявшая добычу. Жадно и предвкушая что-то.

Никтор тронул кисть девушки скрюченными пальцами:

– Невероятно, да?

Крада не поняла, что значит это «невероятно», но догадалась: гусляру очень нравится шум глуби. А слов всяких он наверняка нахватался в своих странствиях.

– Да вообще-то страшновато, дедушко, – призналась она. – Не по себе мне. Давай вернемся?

– Этот страх твой – не перед тем, что видишь, а что ощущаешь. Перед скрывшимся под глубью.

– Ты совсем меня не успокоил, – хмыкнула Крада. – Никто не знает, что там скрывается. Поэтому и страшно.

– Я знаю, – вдруг заявил гусляр.

– Откуда? – она ему не поверила.

Говорил же Гнат, что брат его немного свихнулся. Или много. А сначала Краде так не показалось.

Он словно не услышал ее вопроса, в свою очередь спросил:

– Ты знаешь что-то о древних щурах?

– Это старые боги, которые жили еще до нынешних, – кивнула Крада. – Дядька Бер сказывал такие сказки.

– А куда они делись, тебе известно?

Крада помотала головой:

– Ушли. Где-то у них есть иной вырий, что совсем далеко от земли.

– Вовсе нет. Они остались здесь. Когда прошли века продревних щуров, ввергли их ратаи Перуна в вечную спячку. Хитростью да коварством извели, и великий Смраг словно собачонка шелудивая теперь их двор сторожит. Да только пращуры никуда не ушли. Люди не знали их, не могли знать, потому что появились гораздо позже той войны, хотя на костяках древних щуров нынешние боги и построили эту явь. Потому и не уничтожили, пропади они, всё сущее провалится в бездонную яму хаоса. Исчезнет мир, как будто его и не было, вместе с новыми богами, взращёнными на плоти старых.

– Я слышала, – сказала Крада, – в старых сказках говорится, щуры страшны, нет в них ничего человеческого. Единственное они знают – голод. Если они проснутся, то только от жадной ярости, такой, что раздирает растревоженного на середине зимы дикого зверя. В неистовой жажде, голоде, который заменяет им все остальные чувства. Но это просто детские страшилки.

– Не страшилки и не детские…

На мгновение Краде показалось, что в невидящих глазах Никтора-гусляра проскочил яростный огонь. Был ли он на самом деле слепым? Крада вдруг испугалась. Зачем тогда притворяется? Для жалости? Или для чего другого…

Она еще раз внимательно вгляделась в бледное лицо, залитое лунным светом. Нет, показалось. Белое ничто в глазах, как и прежде. Длинные пальцы поглаживают гусли, бегают по корпусу часто и нервно паучьими лапами.

– Что если я скажу тебе, веста Крада…На самом деле упокоился на дне этой глуби один из них – древний Ящер. Забылся во сне старом, как звезды и луна, уходит все глубже, ржой покрылась броня его, ресницы поросли водорослями, хвост врос в берег, протянулся под всем Городищем.

– Прямо тут? – Крада вздрогнула от холода, которым повеяло от темной массы безграничной воды.

– Тут, Крада. Его дыханием питается Городище, на костях построено. Но сейчас Оком надвигается и на новых богов иная вера. Чужая, холодная. Ей не кровь нужна, требой она души берет в полон. Небо обрушивает. Изничтожают славийцы всех, кто не такие как они, да только входит нелюдь в их души. Грядут страшные дни, веста Крада. А эти боги, которым сейчас требы у нас возносят, стали слабы. Обленились в праздности после последней битвы со старыми щурами, не помогут они против Ока, что уже накрыло Славию, разделив единый народ. Брат против брата идет войной, ненасытное Око требует новых и новых душ. Народ Чертолья спасет тот, кто разбудит щуров.

– И как его можно разбудить? – разговор этот нравился Краде все меньше и меньше.

Сначала и в самом деле было очень интересно, но с каждым словом слепого гусляра становилось все темнее и темнее. На Краду словно дыхнуло мраком веков, смрадом, вырвавшемся из-под непостижимой глубины. Это было то, что усилься оно еще хоть чуть-чуть, человек не сможет вынести.

– Гусли, – коротко сказал Никтор. – Только однострунные гусли. И тот, кто умеет играть на одной гусле древнюю ноту. Ту, что пронизывала своим звучанием явь, который еще не знал ни Перуна, ни Велеса, ни Мокошь. Наверное, кроме меня, не осталось никого, кто бы владел чувством Хтони. Нас, не забывших пращуров, уничтожают везде, где находят. Я сумел выбраться из лап перуновой рати только ослепленным. Но не думаю, что так повезло остальным.

Он покачал седой головой.

– Берендеи хранят память о пропавшей богине, – вспомнила Крада. – Ее имени даже сейчас никто не знает. Но они регулярно приносят ей требу. Она тоже… Из пращуров?

Никтор развел руками:

– Знания о щурах были специально разбиты на фрагменты и разбросаны по разным родам, только так можно хранителям уберечься от гнева Перуна. Возможно, берендеи – одни из избранных, которым известна часть общего. Сгинет последний берендей – умрет память о безымянной богине. Мусикеям, к коим отношусь я, знание досталось через дочеловеческую мусику. Настигнут ратаи Перуна последнего мусикея – никто никогда не узнает о Ящере… Но хватит разговоров. Время пришло.

Крада обернулась, посмотрела вокруг.

– Для чего пришло время?

– Для того, что я всю свою жизнь ждал.

Стремительно темнело, дальние избы уже почти скрылись за пеленой сумерек, а волны глуби казались теперь черными прожорливыми выкрутенями.

Никтор вдруг сел прямо на мокрый холодный песок, нащупал руками гуслу, пристроил на коленях. Над глубью разнесся тревожный скрип струны.

– Дедушко, тебе же говорили, что игра твоя никому не нравится. Ты сюда приходишь глубь мучить?

– Это человеческому уху невыносимо, – нисколько не смутившись, произнес Никтор. – Но есть кое-кто… Смотри, веста!

Вслед за следующим звуком, разрезавшим черноту над глубью, появилась луна, резко бросила мертвенно голубую дорожку на ее поверхность. Сначала ничего не происходило, но вдруг влажная темнота пошла рябью, кажется, она вскипала.

– Что это? – Крада пыталась перекричать нарастающие скрежещущие звуки под руками гусляра.

– Ящер! – глухо протянул Никтор вслед за скрежетом гуслы.

Бесцветные, запавшие глаза его вдруг сделались бездонными, словно вбирали в себя весь блеск голубой луны, рот открылся в бессвязном крике, который он не мог сдерживать. Вопль вплелся в невозможную мусику, что разрасталась, накрывая всю поверхность глуби.

– Ты его вызываешь? – в ужасе поняла Крада.

А потом она словно онемела. Потому что…

Из глуби поднимался диском огромный остров, тревожа темноту тугими медленными толчками. Вокруг него вода забликовала масляно-черным, воздух стал таким же жирным, как на кладбище. Кто-то пахтал испарения смерти. Закружились, оборвав веревки, лодочки, вдруг ставшие маленькими, вроде тех корабликов, которые мальчишки пускают ручьями по весне. Отражения далеких фонарей окрасились в кроваво красный, слились в единый поток. Он зловеще расползался кругами от всплывающего диска. Казалось, что вот-вот эта черная волна, как огромное склизкое тело, нахлынет на Городище, в одно мгновение похоронит под собой улицы, дома, фонари.

Крада попятилась от кромки воды, когда земля под ней затряслась, заливая сапоги густой морской жижей. Оттуда вспыхнули два золотисто-желтых огня, и девушка поняла, что это не просто остров, а голова огромного чудовища, которое открыло глаза. Их жуткий свет ритмично пульсировал, а когда одна из несчастных лодок случайно попала в него, то из темных провалов вырвались две струи пара, и Крада поняла, что это – бездонные ноздри. Лодка, попав в испарения, на глазах растаяла, растеклась, как лед весной, слилась с масляной жижей. Показавшиеся ноздри шумно трепетали, втягивая воздух, желтые прожектора шарили по берегу, выискивая… кого?

– Возьми требу свою, – гусла взвыла на невыносимо высокой ноте, которая даже не резала уши, и даже не взламывала череп, а уже кромсала на мелкие части все, что находилось внутри него, – древний щур, вернись к нам взять положенное тебе!

Древний щур! Гусляр вызывал забытого бога, так давно спавшего на дне глуби, что даже Мокошь для него блазилась далеким будущим. И будил гусляр щура обещанием требы, а ей была Крада. Глаза золотым лучом нащупали медленно пятящуюся девушку, свет дрогнул, словно чудище моргнуло. Оно явно впервые видело человека, и свет от далеких фонарей, и эти несчастные, уже разбитые лодчонки, идущие ко дну, и темные силуэты прибрежных зданий. Древний щур, даже не щур, а, может, вообще – пращур, просыпался в совершенно изменившемся мире, и это раздражало его.

Черная вода забурлила, являя огромную голову с наростами, которая приближалась к окаменевшей Краде. Даже если бы ее не готовили с детства к требе, девушка была не в силах сопротивляться тому, кто настолько древнее ее. Явь пожирает все живое, что рождается и старится в ней, – так учили Краду. Навь и Правь более милостивы к своим созданиям, там никто не подвержен времени и тлену. Чтобы ты ни делал, явь пожрет тебя…

Медленно, так медленно, как в нынешней яви не бывает, показывалось ладонь за ладонью влажное и черное тело щура. До того, как заснуть, он жил в мире, где время еще текло совсем по-другому. И то, как он двигался, тоже говорило: его вечность осталась в далеком-далеком прошлом. Но пробужденный щур поднимался, внося свои ритмы и переделывая под себя наступивший мир. Он жаждал крови, много-много крови, проголодавшись за века своей спячки. И Крада… Только червячок, которым он не заморит даже первый приступ голода. Она – просто наживка, основное пиршество – в Городище.

За спиной Крады раздался крик большой птицы, а затем – резкий, перекрывающий дрожание гуслы вопль. И тут же струна замолчала, а следом послышался короткий вскрик гусляра и звук падающего тела. Крада не могла оглянуться, взглядом пригвожденная к щуру, поднимающемуся из воды. Но оттуда, из-за ее спины, взмыла в черное небо большая серебристая птица, а следом темная острая тень с берега ринулась прямо к древнему щуру. Мелькнула короткая молния, ударила первобога в голову.

Стремительная тень, пользуясь замешательством, оказалась прямо перед золотым светом глаз чудища. Крада видела, что она едва устояла, когда по ногам ударил выворачивающий душу рев. Даже на расстоянии Крада почувствовала, как от гневного крика пращура по телу прошла волна тошнотворной боли. За спиной раздался треск: поднимая клубы пыли, обвалилась крыша одного из небольших рыбацких домишек, разбросанных на берегу.

В следующий миг тень подпрыгнула, и сразу погас золотой свет, берег погрузился во мрак. Крада словно ослепла, и даже – оглохла, потому что на какое-то мгновение все вокруг нее исчезло. В глубоком молчаливом мраке только медленно плыли луна и звезды.

А затем и луна, и звезды, и далекие фонари вновь ворвались в явь. Ящер опять сонно погружался на дно. Сейчас Крада видела только блестящий диск его спины, и со стороны глуби уже не веяло первобытным ужасом. Мягкие волны накатывали на него, тянули за собой на неведомое человеку дно: спать, спать, спать. Так шелестела глубь, успокаиваясь.