Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

Глава седьмая
Птицу – по перьям, кречета – по полету

Крада услышала стон. Она обернулась и увидела, как гусляр Никтор с трудом поднимается с земли, встает на четвереньки, шарит незрячими руками по мокрому песку, а когда нащупывает гуслу, с диким криком прижимает ее к себе. От удара инструмент переломился посередине – между конем и птицей, а голова ящера вообще отлетела куда-то во тьму. Вместе нее белел свежей раной скол.

Тень, еще совсем недавно плясавшая на морде пробуждающегося пращура, приземлилась рядом с убитым горем гусляром.

– Ты какого шиша растревожил то, на что не имел права? – грозно спросила тень голосом Ярыня.

А потом сверкнула на Краду глазами темного боярина:

– А ты какого того же самого поплелась за спятившим мусикеем?

– Так…ты-то что тут делаешь? – изумленно спросила она в ответ.

Вдруг ее в шею мокрым и теплым дыханием уткнулась Ярка, всхлипывая и причитая.

– Это я, я, сказала. Сначала пошла тайком за тобой, думала, на свидание идешь, хотела подсмотреть, а потом вот это… Я не знала, что делать, побежала. А тут – Ярынюшка, так вовремя, навстречу мне по берегу.

– Я в порядке, – сказала Крада. – Но вот…

Она подошла к хнычущему Никтору, присела перед ним.

– Дедушко, – Крада покачала головой, обхватила гусляра, приподнимая. – Ну и чего такого ты удумал?

Тот только всхлипывал, вцепившись двумя руками в поломанный инструмент, пока Крада отряхивала его длинный светлый балахон.

– А то, – вместо Никтора ответил Ярынь. – Удумал твой «дедушко», не зная истины, вызвать со дна древнюю силу. Полглуби разворотил, сейчас, наверное, по всем берегам тайфуны и смерчи гуляют. Дома рушатся, люди гибнут. Не сразу глубь успокоится. Хорошо еще, что я вовремя подоспел, Ящер только нос высунул.

– Ты⁈ – Никтор при первых же звуках голоса Ярыня насторожился, затих, принялся внюхиваться во влажный и все еще подрагивающий в беспокойстве воздух.

– А то кто же? – буркнул темный боярин. – Чуть-чуть – и смело бы с лица земли и Чертолье, и Славию, и еще много чего. А тебя, дуру, как приманку использовал.

Последнее он презрительно процедил для Крады.

– Я ее ждал, – прошептал гусляр, глядя поверх их голов бесцветными глазами.

От того, что ни одна искра не отражалась в мертвых зрачках, казалось, что Никтор все время заглядывает туда, куда зрячий смотреть не способен. Иные миры видел слепой гусляр или бездонную прорву нави?

– Приманку? – остро прищурился Ярынь.

– Ты знаешь, – Никтор говорил так, словно они с Ярынем были давно знакомы. – Ее. Разве она могла пострадать?

Он кивнул на Краду.

– А это тебе тоже неизвестно, – Ярынь попытался высвободиться от повисшей на его локте Ярки.

– Ты гуслу разбил, – старик словно жаловался темному барину на него же. – Теперь… Кто теперь сможет разбудить Ящера? Нас больше не осталось…

– Иди-ка ты домой, сумасшедший старик… – устало сказал Ярынь.

* * *

Утром они втроем сидели в едальне, вслушиваясь в разговоры постояльцев. Это впервые, когда вот так собрались Крада, Ярка и Ярынь. Не то, чтобы Крада жаждала общества темного боярина, но она не могла быть неблагодарной после своего спасения. В конце концов, сложно представить, чтобы случилось, не подоспей Ярынь вовремя. А лучше вообще об этом не думать.

Люди, конечно, говорили о смерче, который в полночь пришел из самой глуби. Угнал в неведомые дали три большие торговые струги и несколько маленьких, залил дворы в избах, что стояли близко к берегу, у одной даже смыл крышу. Человек десять до сих пор не нашли, очевидно, их тоже как и струги унесло в просторы глуби. Но по сравнению с тем, что бы могло случиться, это казалось сущей мелочью.

Так сказал Ярынь. И вид у него был настолько уверенным, будто он не впервые присутствует при вызове прадревнего щура из самых глубин.

Но Ярка смотрела на Ярыня с таким обожанием и явно была так счастлива их совместным завтраком, что у Крады язык не повернулся добавить в него ложку дегтя.

– А этот Ящер… Он и в самом деле древний пращур? – спросила она.

Ярынь покачал головой:

– Кому это ведомо? Спит на дне глуби чудище, вот и все тут. Всегда тут спало, никого не трогало. А что себе этот блаженный мусикей выдумал… Не стоит тревожить беду.

– Вот как… Я глаза его видела. Ящера этого. Желтые-желтые и в них… Вся темная глубь. И голод.

– Поспи-ка вечность, – усмехнулся Ярынь.

Допив последний глоток горячего медового настоя, который чудесно продрал охрипшее в хмурое осеннее утро горло, Крада поднялась с лавки, поправила заплечный мешок.

– Ладно, голуби мои, – сказала. – Оставайтесь с добром, а у меня дело одно важное есть.

– И что за дело? – поинтересовалась Ярка, не отрывая взгляда от Ярыня.

Как Крада встала, так темный боярин заерзал по лавке, постреливая глазом на выход. Наверняка задумал сбежать. Да только от Ярки так просто он не отвяжется, – с мстительным торжеством про себя усмехнулась Крада. Она по опыту знала: если девка из селитьбы надумает замуж выйти, то никакая сила ее не остановит. И этот самый, Упырий князь, сидит себе где-то в приграничных лесах и не ведает, как ему повезло, что Ярка нашла иной предмет страсти.

– Важное дело, – ответила Крада. – Благородное…

Она подумала немного и добавила:

– Ну, и монет за него хорошо пообещали дать. Если получится, то до конца весны без забот будем жить. Все, что батюшка оставил. сохраню, так еще и приумножу. А, может…

– Деньги любишь? – ехидно сощурился Ярынь.

– Ну, не сами деньги, а что они дают…

Она посчитала в уме:

– Может и домик небольшой в Городище куплю. Если мне Белотур плату за лечебню удвоит.

А про себя еще и подумала: «И если сын воеводы меня в покое оставит». Войбор чем дальше, тем больше не давал ей проходу. Не хотелось бы из-за его излишнего внимания лишаться работы.

– Вот скажи…

Она хотела попросить совета у Ярыня, как отвадить от себя парня, да только теперь поняла, что ее толком никто и не слушает. Ярка принялась руками пихать в рот темного боярина кусочки сушеной тыквы, он же затравленно шарил взглядом по сторонам в поисках спасения.

– В общем, – быстро закруглила Крада свою речь, – меня несколько дней не будет.

Черное небо на востоке расцвело грязным золотом и тревожной розой. Крада вышла из города не парадными воротами, а тропкой, начинавшейся с бедных окраин, тем, где избы стояли перекошенные, покинутые. Все, кто мог, переселились в лучшую часть Городища, а кто не мог – умер.

Тропа, петляя между брошенными домами, выходила к небольшому проему в высокой ограде, с виду – тщательно заделанному, но на поверку – довольно свободному для прохода. Крада, как ей и советовал старый Гнат, вцепилась руками в доску, а когда та отошла в сторону, вылезла в образовавшуюся дыру. Дорога оказалась довольно натоптанной: несмотря на то, что затягивалась порослью, но все еще выделялась слежавшейся нитью, вела вдоль берега большой реки, затем сворачивала в чужой лес. Там прерывалась, упираясь в непролаз, где поваленные мощные стволы деревьев громоздились один на другом, сухие и гниющие ветви сцеплялись между собой, мерцая в просветах сетью паутины.

Осень уже не провожала лето, а готовилась встречать ледяное безмолвие. Из леса ушла жизнерадостная возня: птицы переместились в места потеплее, звери попряталась в норы и берлоги, шелестевшая на ветру листва сейчас тихо лежала под толстой коркой заморозков. Лес стал торжественно молчалив, он погружался в сон.

Крада оглянулась. Городище, оставшееся позади, звало вернуться обратно густым дымом домашних очагов, тепла и относительной безопасности. Она вздохнула и полезла через слежавшийся бурелом.

Одно в этом было хорошее. Сушняка для костра вокруг – видимо-невидимо.

К вечеру, устав и расцарапав все открытые части тела, такие как лицо и руки, она присела на случайный пенек, достала «карту» Гната. По всему выходило, что если на пути ничего не изменилось, идти хорошим шагом, не останавливаясь, осталось ночь и еще часть утра.

Но это если хорошим шагом, а не по буреломам. И не по незнакомому лесу в темноте. Так что изрядно подуставшая Крада, как только начало темнеть, нашла небольшую полянку с журчащим ручейком и устроила привал. Так уморилась, что даже костер не стала жечь.

Проснулась от яркого, но очень странного света. Когда открыла глаза, в них тут же ударило ледяным полнолунием. Огромная целая луна висела как раз над Крадой, и синий свет заливал ей лицо. Судорожно вдохнула морозный осенний ветер, ощущая тягучее и удушающее напряжение. Молчаливая тревога стелилась по траве, поднимаясь по кронам деревьев к высоким веткам. Чуть прищурившись, Крада увидела, что их нахохлившимися шарами облепили птицы. Обречённые, молчаливые, внимательные, их было много, и все – разные. Мелкие невнятные пичуги, серые птицы покрупнее, чёрные – совсем большие.

Некстати Крада вспомнила, как батюшка говорил, что птицы – единственные создания на земле, которые могут пронести себя через время. Там, где обитают они, нет ни мгновений, ни часов. Только небо, только полет. Чтобы начать или закончить отчет, им нужно спуститься на землю. Пока они в движении, времени для них не существует.

Крада крепко зажмурилась, но шум всполошившихся крыльев и многоголосый гам заставил ее открыть глаза. А еще – обхватить голову руками.

Потому что прямо на нее с темнеющего неба камнем падала мрачная тень. И откуда-то Крада знала: бежать – бесполезно, эта тень настигнет ее в считанные секунды. Раздался хрипловато-пронзительный крик, и в плечо впились сильные загнутые когти.

Крада закусила губу, чтобы не вскрикнуть. После мощного удара она едва удержалась на ногах. Найдя равновесие, она медленно повернула голову вправо, туда, где в железных тисках птичьих лап тут же заныла кожа, а затем – и кость под ней. Девушка отразилась в черных круглых глазах.

Голова и грудь большой птицы были белоснежные, по перьям на животе разбросались мелкие светло-коричневые пятна. Снежные крылья заканчивались серебристой окаемкой. В иное время Крада полюбовалась бы прекрасной птицей, но не тогда, когда лапы тисками зажали плечо, а клюв опасно торчал на уровне ее глаз.

Серебристо-белый кречет широко открыл клюв, словно пытаясь что-то сказать Краде, и она увидела в верхней его части острый зубец, который запросто мог бы одним ударом переломить кость. Сердце колотилось уже где-то в горле, и казалось, что под тяжестью этого красавца Крада все сильнее уходила в землю.

В тот момент, когда она подумала, что больше не вынесет это ноши и упадет, как огромная голубая луна скрылась за невесть откуда взявшейся тучей. Настал мрак, и в этой темноте так же внезапно, как появился, кречет сорвался с плеча. Вскрикнул хрипло и почему-то жалобно, спланировал низко над землей и пропал во мраке окружающих деревьев.

Крада опустилась на землю. Догадка терзала ее длинными кровоточащими ссадинами на плече. Она не помнила, как прошло время и сколько его прошло. Ошарашенная девушка даже не повернула головы на шорох шагов.

– Твоя одежда у меня в мешке, я захватила.

– Я… – Волег тяжело сглотнул.

– Не садись больше на плечо. Это очень больно.

За спиной раздалось шебуршание.

– Как ты догадалась? – наконец-то подал голос парень.

– Сначала решила, ты тайком сбежал. Не знаю, почему, но, видимо, так было нужно. А потом все вспоминала, что одежда хранила позу твоего тела. Как будто выскользнул из нее. Как змея из кожи. Но это невозможно.

– А потом? – наверняка Волег уже оделся, но спрашивал из-за спины, тихо и глухо.

Не хотел показаться на глаза. Чувствовал себя виноватым.

– Дикий кречет никогда бы не спустился к человеку. А ручной не сел бы на плечо.

– Но…

– Брось, – Крада резко повернулась, и Волег, застигнутый врасплох, отскочил, словно она ударила его взглядом. – Батюшка увлекался охотой. Я совсем маленькая была, но помню, как у нас жил кречет. Он всегда сидел на руке, у батюшки была длинная наперстная рукавица… Специальная. Охотничьих птиц так приучают.

– А что с ним стало? С вашим кречетом? – почему-то спросил Волег.

Его обычно бледные щеки горели огнем.

– Умер. От старости, – сказала Крада. – Батюшка с тех пор больше не охотился.

Она поднялась. Несмотря на ночные переживания, есть все-таки хотелось. Честно сказать, с новой, невиданной силой. Крада полезла в мешок за продуктами.

– Ты злишься? – Волег не отводил от нее внимательного взгляда.

– На тебя? С чего бы? Ты правильно заметил, что к моему дому почти каждую ночь ходил покойник. Я разговаривала с подругой-блазенью. Разве меня можно удивить такой чепухой? Просто… Ты мог бы и предупредить.

Крада красноречиво потерла плечо. Почувствовала на пальцах мокрое. Кровь из ссадин просочилась на рубаху. Очень не вовремя, где она постирает ее в лесу? А если не застирать, кровь через несколько часов станет дурно пахнуть.

– Я тебя ранил? Прости.

Крада отстранила его:

– Несколько царапин, ерунда.

– Вовсе не ерунда…

Крада опять отмахнулась, кречет отошел с уязвленным видом, сел прямо на ворох сухих листьев:

– Вообще-то это из-за тебя… То, что снова началось.

Она округлила глаза:

– Я-то тут при чем?

– Из-за мертвой воды, – поправился Волег, наверное, понял свою несправедливость. – Зеница, которая была во мне зашита, она сдерживала поганую силу. А теперь…

Он вздохнул.

– Око в твоей груди… – Крада давно хотела спросить, но боялась разбередить его рану. – Что это? И… зачем?

Волег поморщился, отгоняя уже привычную боль.

– Я же сказал – зеница. Поганый дух держит, не дает черной силе прорваться. Ты разве не знаешь? В человеке две силы заложено: божественная и звериная. Если звериную силу не подавлять терзанием плоти, она всего человека заполонит. И станет он творить противные оку дела. Врать, воровать, убивать.

Крада задумалась:

– А что плохого в зверях? И боги сами, разве от звериного свободны? Их сила от зверя питается. У каждого от своего.

Волег вскинулся:

– Он один. Прозрачен и светел. И око его в яви следит, дабы человек зверя в себе усердно истреблял. А тебе любая погань мила и полезна.

Крада не стала спорить. Каждый своему богу требу приносит. Кому какой ближе. У Волега просто свой, один из многих. Если он других богов отрицает, не значит, что их нет.

– Тебе же больно было, когда оно в тебе ворочалось, – сказала Крада. – Я видела…

– Не так страшно, как кажется. Это как опустить ноги в таз с горячей водой. Сначала мочи нет, а потом – ничего, привыкаешь.

– Сравнил! В тазу просто вода остывает, а вовсе не ноги привыкают, – фыркнула Крада.

– Вот и здесь – кровь остывает… Да что уж там… Слушай, я забыл…

Волег подскочил, бросился в сторону, через пару минут вернулся с тушкой окровавленного зайца.

– Я тут… Давай разведем костер, его можно приготовить.

– Добытчик, – хмыкнула Крада. – И правда, чего уж там…

Она махнула рукой.

Через час они с отменным аппетитом вгрызались во вкусное, мягкое мясо жареного зайца. Еда головокружительно пахла легким дымком и почему-то полевыми травами.

– И куда ты направилась? – опять недовольно спросил Волег.

– Ведьму искать, – с трудом ответила Крада с набитым ртом. – А ты?

– Знаешь ли… Только не удивляйся, но я тоже.

– У меня там важное дело, – Крада обгрызла тонкую косточку, – а ты же собирался в Городище, когда заплутал-то, да к Заставе нашей вышел? Так и не решил?

– Я уже нашел то, что искал, – сказал кречет, помрачнев еще больше. – Но теперь не знаю, что с этой находкой делать.

– И давно с тобой такие превращения происходит? – решилась спросить Крада.

Все равно об этом придется поговорить. Раз уж опять Мокошь их нити переплела.

– Вообще-то, началось лет в десять, – нехотя признался Волег. – И лет до четырнадцати. Пока я…

Он прервался, секунду подумал и продолжил:

– Пока я святыню к сердцу не приладил. С тех пор – больше ни разу. До…

– Ты в окно виталища бился?

– Предупредить хотел. Видел, как тот черный, длинный за тобой следит. Ну, и… Потом еще.

– Да не все ли равно, когда ты – кречет?

– Не все равно, – Волег, кажется, смутился.

И поднялся с таким независимым и гордым видом, что Краде стало его вдруг очень жалко. Она до сих пор не знала, кто он есть на самом деле, и откуда, но именно сейчас поняла и приняла всю его боль. Непонятную, нездешнюю, но от этого не менее пронзительную. Она вспомнила, как кречет истязал себя перед недремлющим оком, чтобы вымолить непонятное для нее прощение.

И тогда Крада в порыве чувств приподнялась на носках и поцеловала Волега в измазанную щеку. Как батюшку или Чета, когда они делали для нее что-то хорошее. Но Волег почему-то опешил, махнул рукой, снова покраснел и отвернулся.

Крада, которая сделала это просто от чистого сердца, вдруг тоже смутилась. Еще секунду назад жест казался естественным – она же так рада была, что Волег вернулся, и приятно, как он о ней, несмотря ни на что, в Городище заботился… А теперь из-за его смущения разрослось в своем значении до самого неба. Что такого в поцелуе? Это жест доверия. Признательности. Благодарности.

Ничего в нем нет такого, чтобы вдруг смутиться, покраснеть, замолчать. И странное напряжение повисло в воздухе, из-за него сейчас казалось немыслимым просто болтать, как минуту назад, о всяких милых пустяках. Оно стало очень важным, это напряжение, густым и немного влажным. Беспокойство мягко толкнулось под кожей, по всему телу волнами расходилось странное волнение. Сердце сжалось, но не от ужаса, а как-то незнакомо-сладко, и, несмотря на осеннюю стужу, томное тепло потекло по венам, приятно дрожало под кожей.

Крада понимала: с ней происходит что-то неправильное. Но блаженство успокаивало: что именно так – правильно, именно так – нужно, и по-другому никак быть не может. И в этом странном мороке, погрузившем в себя весь мир, блестели свежей росной травой зеленые глаза. Те, что совсем недавно казались бледно-болотными, сейчас распустились изумрудными цветами. Как она раньше не замечала? В них было столько всего, что Крада чуть не задохнулась. Тоска, счастье, боль, нежность, радость, сожаление и надежда.

Разрывая оболочку морока, в котором оказались Крада с Волегом, пронзительно прокричала какая-то птица.

Волег вздрогнул, моргнул. Изумрудное сияние потускло, вернулось в болотную зелень.

– Мы сейчас недалеко от тех мест, где я родился, – наконец сказал он.

Наваждение пропало. Крик птицы, а затем слова, произнесенные вслух, развеяли незнакомое и сладкое напряжение. Обычная явь со своими неотложными делами вступила в права.

Они потушили костер, Волег достал из котомки Крады любимый меч, сделал несколько выпадов, примеряя его привычность к руке. Потянулся, разминая кости и мощи.

– Ты прости меня, Крада, – сказал вдруг виновато.

– Да о чем это ты? – удивилась она. – Разве ж ты по своей воле оборачиваешься? Я ж не твое око, принимаю всех такими, какими их боги создали.

Он покачал головой:

– Какая ты прекрасная простота. Я не о том…

– А о чем же? – Крада и в самом деле не понимала, чего это Волег так виноватится.

– Я совершил кое-что нехорошее. И раньше догадывался, что ошибся. А потом… Знаешь, птичий разум не вмещает в себя много сложных понятий одновременно, как людской. В голове остается только самое важное. Это даже полезно, понять, что в твоей жизни лишнее. Когда я летал кречетом, то понял…

Он прервался, махнул рукой:

– Я исправлю то, что намеревался натворить. Чего бы мне это ни стоило. Пусть и ценой жизни. Еще не поздно.

Волег задумался на секунду, потом решительно кивнул:

– Да, не поздно. А сейчас пошли. Сделаем твое важное дело. И мое – тоже.

Местность в очередной раз сменила ландшафт и – увы – не в лучшую сторону. И без того непривычно мрачный лес стал совсем каким-то мертвым: со всех сторон надвигались гниение и распад. Все в нем уже не просто болело, а и в самом деле умирало: насквозь трухлявые стволы, проточенные тысячами червей, скрипящие мертвые ветки, заплесневелые лишайники, скользкая слизь, связывающая поверхность земли в чавкающее месиво. Птицы не пели, зайцы не шелестели прошлогодней травой. Только гадюки вились возле своих гнезд, да огромные пауки раскачивались на белых ошметках сетей, натянутых между гнилых деревьев.

Крада только теперь поняла, что батюшка приговаривал «Чем ближе к границе, тем страшнее покойники» не для красного словца, а в самом прямом смысле. Это ощущение невозможно было отбросить, только из-за постоянно преследующего звука: потрескивание перед распадом, а затем – лопающаяся гниль. Если у смерти есть голос, то он должен звучать именно так.

Под ногами все время что-то хрустело, булькало и жмякалось. Не то, чтобы идти было трудно, скорее, противно. Они и шли молча, замечая с непонятной тревогой, что чем дальше, тем сильнее менялось все вокруг. Будто здесь, так далеко от Нетечи, явь вдруг отступала, с каждым новым шагом они все глубже погружались в мир неизведанный, недоступный живому человеку, куда он доброй воле и не пойдет.

Стволы деревьев, устоявших под натиском бурелома, бурели, а листва ядовито рыжела. Воздух между деревьями медно дрожал, и пахло трухлявой, высохшей мертвечиной.

– Мертвый, – нарушила молчание Крада.

– Что?

– Лес, говорю, мертвый. Чем ближе к границе, тем страшнее покойники.

– Это почему? – опять переспросил Волег.

Под ногой с сухим треском переломилась ветка, они оба вздрогнули.

– Потому что вы нелюдь извели, – в сердцах ответила девушка. – Когда одно уходит, на его место всегда что-то приходит. Нет в яви пустоты.

– Так хорошее же приходит, – упрямо сказал парень.

– Или равнозначное, или хуже. Хорошее в нашей яви нужно добывать и держать изо всех сил. Плохое само с радостью пристает. Так уж устроено, и не нами. Только главное для богов не хорошее и не плохое. А равновесие – на нем все держится, иначе бы миры друг на дружку свалились.

– Ну, и что тогда? – он явно заинтересовался.

– А всему бы конец пришел.

– И в самом деле, – вдруг согласился кречет. – Я давно не появлялся в этих местах, а теперь понимаю – лес раньше другим был.

Крада удивилась:

– Ты решил со мной не спорить?

Он улыбнулся. Светло и хорошо. Крада раньше никогда не видела, чтобы Волег так улыбался. Честно говоря, она вообще не помнила за все время знакомства такого момента, в котором парень не хмурился бы.

– Мне понравилось, как ты сказала: принимать всех такими, как они есть. Утешает и обнадеживает. Только этому, наверное, сложно научиться?

– Да уж, – важно сказала Крада. – Ведуны всю жизнь учатся. И капены – тоже. Все, кто имеет дело с богами, эту истину начинают понимать.

– А ты своих богов видела? – неужели в голосе Волега послышалась даже легкая издевка. – Имела с ними дело, раз такая умная?

– Честно сказать, не видела, – призналась она. – Они не часто показываются. Хотя раньше, говорят, среди людей ходили. И по вашей Славии, откуда вы их изгнали. А вот кого я позавчера видела в Городище – так это пращура Ящера.

Тут же вспомнила, что толком ничего в темной глуби не разглядела, решила быть честной:

– Правда, он полностью не показался, только глаза – желтые-желтые. И светят… Пуще звезд и луны.

Волег недоверчиво хмыкнул.

– А еще мне как-то удалось попасть на берег Нетечи к самому Горынь-мосту. Давно уже, правда. Кстати, я там с Лынем и познакомилась.

– А сам-то он, помощничек, Смрага видел? Врет поди тебе все. И про змея, и про то, что помощник…

– Он мне не один раз мертвой воды доставал, – тихо, но твердо проговорила Крада. Сейчас ей резко расхотелось шутить. – Это, знаешь, как трудно? И я, между прочим, той водой тебя спасла…

– Угробила, – напомнил Волег. – Изгнала зеницу, которая меня от злого рока хранила.

– Ну, и летал бы себе, неблагодарный, – Крада покачала головой – Чем плохо? По моему мнению, птицы гораздо счастливей людей.

– Не говори того, чего не знаешь. И вообще…

Волег резко рванул вперед. Вот и побеседовали. А этот взгляд его сияющий, там, возле гаснущего костра… Привиделся, наверное.