Текст книги "Шальная Крада (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Глава третья
Не велик большак, да булава при нем

Крада вздохнула, поднимаясь с травы. Сгущались сумерки, только узкая оранжевая полоска заката еще резала горизонт. Спину ломило беспощадно, руки не могли унять дрожь. Виновник ее мучений лежал рядом без сознания, но так же сжимая свой меч. Крада опять водрузила и незнакомца, и меч на безнадежно потрепанную батюшкину вершицу. Согнувшись в три погибели, потащила по траве, загребая пыль подкосившимися ногами.

Отдаленным рокотом где-то далеко и высоко пролетел Смраг-змей. Так далеко, что даже огненной точки на небе не промелькнуло. Только подсветились приглушенным пламенем высокие тучки. Не понятно, то ли отблеск огненных крыльев, то ли закат. Удивительно, что змей не сожрал выкрутеня. Наверное, побрезговал, только чего тогда вообще в это дело ввязался? Какой у Смрага может быть здесь интерес?

Тупой гул стоял в голове всю тяжелую дорогу от околицы до избы. Помнила только, что шла огородами, и, кажется, никто по пути не попался. Темные, молчаливые окна дремали за оградами, ветер уже унес всю дневную суету: ароматы испеченного хлеба, стуки и звоны из мастерских, блеяние коз и мычание коров. Сон, укутывающий Заставу, пах иначе. Сладковато-приторными грезами и железно-кровавым привкусом кошмаров.

– Лизун! – крикнула Крада, с облегчением запирая ворота во двор.

Скрипнула дверь сараюшки, даже до ворот донесся сильный, будоражащий запах батюшкиных трав. Мелькнула в проеме черная гладкая шерстка да сверкнули угольки глаз.

– Помоги мне!

Разбежавшийся сначала домник, будто притормозил. Крада удивилась. Ее домник, прирученный и названный Лизуном еще батюшкой, обычно на ногу быстр и в делах расторопен. Всегда стремится услужить, и не спрашивает: чего да почему.

– Лизун! – еще раз позвала Крада.

В ответ тишина. Она выломала подсохшую ветку от березки, перегнувшуюся через ограду, и, держась одной рукой за все сильнее ноющую поясницу, отправилась к овину. Конечно, бить не собиралась – так, припугнуть.

– Иди-ка сюда, дух ленивый!

Не помогло. Только напряженный взгляд уставился из темноты сарая, да раздавалось нарастающее шипение.

– Ты чего? – Крада удивилась, опуская хворостину. – Мне помощь нужна. Видишь вон, раненого в лесу нашла. Всю спину сорвала, пока несла. Помоги теперь хотя бы в дом затащить.

Быстро просунула руку в щель приоткрывшейся двери, изловчившись, схватила домника за шкирку. Он забился, как дикий зверь, жутко заверещал, перемежая вопли негодования шипением. Лизун выгнулся, задрал морду и вдруг цапнул хозяйку за запястье крепкими зубами.

От боли и неожиданности Крада выпустила мягкую шкурку, схватилась за рану. На коже проступали следы от укуса, в глубине сарая прошелестело стремительное бегство, затаилось под мешками с травами.

– Тебя что ли злыдень покусал? – Крада погрозила кулаком в темноту. – Ладно, разберусь позже.

Возможно, ему не понравились чужие запахи, которыми она пропиталась, пока тащила незнакомца.

Злясь на съехавшего с глузду домника, Крада подошла к парню. Где-то волоком, где-то на себе доворочала до крыльца. Вытащила из дома покрывало, на нем и заволокла, кусая губы от усталости и боли в спине. Одно было хорошо – за порогом меч наконец-то выпал из рук незнакомца, тяжесть уменьшилась

Крада разожгла печь, поставила греться два ведра воды. Подумала, как все быстро меняется в живе. Вот вчера она несет ведра с колодезной водой, ставит их у печи. Будущая веста, надежда и опора всей Заставы, радостная: скоро увидится с Досадой, наговорится с подругой вдоволь за все дни, что не виделись…

Ведра те же, и вода в них – та же самая, а жизнь совсем иная.

Крада достала ящик с батюшкиными лечецкими инструментами, попыталась разобраться, какая загогулина для чего предназначена. Пока сосредоточенно вспоминала, вода вскипела. Девушка ошпарила батюшкин рабочий стол – хороший, дубовый, отец на нем лечил больных и раненых.

Крада с трудом затащила незнакомца на чистую поверхность. Чужак захрипел, в беспамятстве больно схватил девушку за запястье, точно, где красовался укус домника. Но тут же опять ослаб, откинулся на деревянную столешницу, словно растекся по ней. Вокруг укуса тут же запылала краснота, заныло – ладони у незнакомца были крупные, а пальцы длинные, узловатые на фалангах, с желтоватыми, очень острыми, практически птичьими ногтями. Горячие и мозолистые руки, привыкшие к оружию.

Пришлось разодрать свою новую рубаху на полоски. Жалко, Веська, дочь соседки, специально вышивала для Крады. Но рубаха с рунами весты – узелки да плетения по рукавам и подолу, все равно больше не пригодится. Опять вздохнула и принялась разрезать на парне дорожный балахон, заскорузлый от грязи и крови. Без всякого смущения, надо сказать. Голых мужчин на батюшкином рабочем столе ей приходилось видеть в большом количестве с самого детства.

Тело у незнакомца было юное, и, несмотря на худобу и изможденность, в нем чувствовалась тренированность. Ратай: широкие плечи, крепкая спина, сильные ноги. На спине – старые странные шрамы, то ли в объятия живодрева попал, то ли на горячую решетку свалился.

Исподнее парня тоже оказалось необычным. Хоть и было оно изношено долгой и трудной дорогой, местами – дранным, местами – окровавленным, но все равно инакость Крада заметила. Нитки в рубахе и портах гораздо грубее привычного плетения, и руны по изнанке незнакомые. Крада поддела ножом окровавленную ткань нательницы, принялась осторожно отдирать куски, которые крепко спаялись запекшейся кровью с кожей.

В какой-то момент чужак вдруг жалобно-жалобно застонал. Еле слышно, но так горько, что у девушки мурашки побежали по телу. Размочила чистой тряпкой, смоченной в теплой воде, слипшиеся от сукровицы веки, затем протерла впалые щеки, вычистила комья грязи из бороды.

Светлые волосы на его груди и втянутом животе оказались мягкими, приятными, словно гладила кота. Вот только котейка, судя по всему, долго блуждал по лесу, явно давно не ел ничего, кроме ягод и кореньев, бока втянулись, ключицы торчали острыми наростами, а лопатки – крыльями потрепанной летучей мыши.

Ран оказалось не так уж и много, как думалось вначале. Крада промыла продранный бок, несколько явно рваных укусов на ноге, положила в лубок сломанное запястье, затем вправила еще один вывих и закрепила левую лодыжку. Немного наговорила:

Встань на камень, кровь не канет;

встань на железо, кровь не полезет;

встань на песок, кровь не течет…

Повязки получились так себе, чужак теперь напоминал тряпичную куклу, которую смастерил неумелый ребенок. Кривобокую, со съехавшим плечом и торчащими в разные сторонами обрывками тряпок.

Не красавец, да. Но Крада и не утверждала, что считалась хорошей ученицей у батюшки в лечецком деле.

Но странно: на груди у чужака видимых повреждений не наблюдалось, но с левой стороны кожа опухла, покраснела и вздулась болезненным пузырем. Стоило только тронуть припухлость мягкой влажной тряпкой, как парень застонал – на этот раз громко, с придыханием. Видно, болело сильно. Что-то там у него внутри, около сердца, повредилось. Но с этим ей самой уже не разобраться.

Обрядила его в батюшкино исподнее – любоваться на голого умирающего мужика желания совершенно не было, сама едва держась на ногах, перетащила грубияна на кровать у печи за занавеской. Не пожалела для чужака даже любимую перину. А потом и сама легла. Вернее, упала. На коврик у кровати. Совсем не держали ноги, и руки ходуном ходили – потаскай такого борова. Хоть он и исхудал, но и в нынешнем состоянии все равно здоровее Крады был раза в два. Она даже на печку сейчас залезть не осилит. Мысль о том, чтобы руку поднять, уже приводила в ужас. Так что на коврике сразу то ли уснула, то ли потеряла сознание.

Когда очнулась, за окном стояла глубокая ночь. Крада вскочила, зажгла лучину, посмотрела на чужеземца. Он так и не пришел в себя, но дыхание стало гораздо спокойнее. Глубокое, хотя еще с хрипами. Повязки оставались чистыми, значит, раны перестали кровоточить. Наверное, ему повезло – ничего на самом деле жизненно важное не задето. Чего же он в себя тогда не приходит?

Она с печалью поглядела на остывшую печь. С тех пор, как неожиданно упала в глубокий сон, дрова прогорели, теперь нужно заново разжигать. Приготовить отвар из трав для чужака.

Мешков с травами батюшка еще при жизни заготовил столько, что три года прошло с его смерти, а Крада сама пользовалась, соседям раздавала, и, думала, лет на пять вперед хватит. Среди его запасов были и простенькие травки, которые растут вокруг заставы в больших количествах. Только нужно знать, в какое время они наливаются целебной силой, и собирай – не хочу. Но за некоторыми он ходил в заповедные места, а куда – Крада не знала. Сильные травы, редкие.

Перед смертью, словно чувствовал, заставил наизусть заучить: какая от чего помогает. Крада сопротивлялась и ленилась, но он вытянул ее пару раз хворостиной и тем самым настоял на своем. Теперь Крада могла и по виду, и по запаху определить: где плакун-трава, останавливающая кровотечения, где – чернобыль для забвения, где – прострел, заживляющий открытые раны, а где опасный тирлич, помогающий оборачиваться вовкулаку. Все эти травы в руках отца становились волшебными, он знал и умел давать им особый дар, а вот у нее служили просто подспорьем для лечения мелких ушибов, поносов или простудного кашля.

Крада не могла против нечистой силы заговорить даже самый ценный и сильный Перунов цвет. Его-то и было – две горсточки, и те отцу ценой большого пальца на левой руке достались. Куда он за ними ходил – не ведомо, вернулся через месяц. Худой, высохший, с глазами полудикими и с окровавленной рукой, замотанной грязной тряпочкой. Пальца он лишился, а где и как – молчал. Только взгляд становился диким, когда его пытались выспросить. Понятно, что туесок с Перуновым цветом после батюшкиной смерти Крада ни разу не открывала.

Сейчас ей нужен плакун и, наверное, возьмет немного прострела. А утром свежего подорожника нарвет, выжмет, раны промоет, соком зальет.

Она взяла лучину и подошла к двери. Но вовремя остановилась.

Снаружи тихонько скреблось и шебуршало. Утешительная мысль: соседка пришла за солью, тут же сгинула. Какая соседка? Местные, заставские, если только не состоят в рати, после захода солнца из домов не выходят. Не принято здесь шляться по ночам. С одной стороны – Капь, с другой – лес. Никогда не знаешь, какой нелюдь или нежить к жилищам пробьется. Даже высокий тын – плотный частокол, которым обнесена селитьба, не всегда спасает от нежданных гостей. Как только спускаются сумерки, Застава словно вымирает, скрывая огни за толстыми ставнями. Запираются въездные ворота, дозор несут дежурные ратаи. С чего бы кому-то скрестись в дверь в такую пору?

Между тем шуршание становилось все сильнее. А потом как-то сразу нечто массивное и опасное шмякнулось о стену избы и запищало. Крада отпрыгнула от задрожавшей двери, в щель которой протиснулся длинный мохнатый коготь. Больше в свете бледно-синей луны, чем от вздрагивающей лучины, девушка увидела, как к окну прильнула, плюща нос-пятак и шевеля огромными треугольными ушами, жуткая тварь. Внезапно она издала протяжный стон, от которого все волосы на теле встали дыбом. Этот стон, многократно усиливая, подхватило еще несколько глоток, он пронесся по избе странным боевым кличем.

А затем перерос в омерзительный писк. Похоже, как если бы тьма летучих мышей окружала избу, облепив стены. И не только стены: над головой топотало множество некрупных лап – мелко и дробно, но сразу по всей крыше. Крада кинулась к окну, злясь на себя, что не затворила перед уходом в лес ставни. От натиска звякнула дорогущая слюда, пошла трещинами. Сквозь раскол таращились клыкастые морды со свиными пятачками.

С виду – обычные летучие мыши. Разве Крада никогда их не видела? Видела и не раз. Она не визжала, как все остальные девки, от чего-то мелкого, не способного причинить ей реальный вред. Не боялась ни мышей, ни пауков, ни тараканов. И нетопырей столько в лесу повидала. Но никогда – такую большую стаю в многолюдной селитьбе.

Что-то здесь было не так. Крада попятилась от окна вглубь горницы, споткнувшись о нечто холодное, сразу громыхнувшее. С трудом устояла, еле сдержавшись, чтобы не закричать. И вдруг поняла: меч незнакомца. И так кстати!

Она нагнулась, не отрывая взгляда от окна, осторожно нащупала рукоять. В ладонь она легла непривычно, эфес отличался высоким навершием-трилистником, местные ратаи привыкли к «лодочке». Хоть в настоящем бою Крада ни разу не бывала, все-таки тренища даром не прошли. Стоило мечу очутиться в ладони, как голова избавилась от панических мыслей (вернее, от мыслей вообще), а руки стали действовать сами по себе.

Очень вовремя. Потому что из паутины трещин на окне вылетел кусок слюды, и в образовавшуюся дырку, обдирая бока и издавая протяжные стоны, пролезла первая тварь. Крада увидела, что морда нетопыря вдруг округлилась, порозовела, нос-пяточек и клыки исчезли. Теперь на девушку смотрело сморщенное личико младенца. Волосатое существо ростом с мелкую собаку, с небольшими крыльями за спиной и длинными мохнатыми лапами таращилась невинными глазами человеческого ребенка. Протянув когтистую ладонь, она жалобно залилась плачем, тем самым, к которому бегут матери, только заслышав его из люльки. С ободранных об осколки боков капала кровь, стекая на не очень чистый пол горницы.

– Стригоны! – вспомнила Крада.

Младенцы, не простившие своей смерти. Они появились в большом количестве после сражений со Славией, тогда много безвинно погубленных душ оказалось и с одной, и с другой стороны. Упыреныши очень трусливы. На глаза людям стараются не показываться, живут в глухой чаще, днем спят, ночью пьют кровь мелких животных. Нападают стаей, да. Но какого шиша они делают в Заставе?

Впрочем, времени для раздумий и воспоминаний не оставалось. Тварь наконец-то расправила слипшиеся от крови перепончатые крылья и тяжело рванула на девушку. Крада отклонилась и рубанула перед собой. Отчаянно взвизгнув, упыреныш пролетел мимо и врезался в полку, на которой стояла кухонная утварь. Горшки с грохотом посыпались на пол, а стригон свалившись вслед за ними, распластался среди черепков. Какая-то крынка разбилась о его голову, и теперь тварь, пуская кровавые слюни, пыталась, но никак не могла поднять треснувший череп.

Но ее товарки, давя друг друга и обдирая кожу, лезли в расширяющийся проем окна. От него с жалобным звоном отлетали все новые и новые осколки слюды, и, казалось, вот-вот оно падет под нашествием младенцев-стригонов.

– Да чтоб вас!

У Крады было одно веское преимущество: упыреныши, протиснувшись в щерящуюся острыми краями дыру, не могли сразу взлететь, и на несколько мгновений замирали, расправляя крылья. Но вот две твари разом вспорхнули, ринулись с явным намерением облепить со всех сторон, рвать когтями за неимением пропавших из младенческих ртов зубов.

Они вцепились Краде в волосы, а еще несколько вспорхнули с окна. Стригоны вдруг стали повсюду. Она взвизгнула и принялась молотить мечом налево и направо, пытаясь, если не убить, то хотя бы разогнать тварей, в пылу сражения уже почти не чувствуя, как когти то тут, то там раздирают незащищенные части тела. Со всех сторон брызгала кровь и что-то хрустело, кажется, кости. Темнота избы пошла клочьями волосатых тел, синяя лунная дорожка мерцала в пляске теней.

Неожиданно девушку наполнил какой-то сумасшедший восторг. Рука словно слилась с мечом чужака его продолжением, и Крада перестала чувствовать тяжесть, а только упоение от битвы. Она не замечала, как попадала по домашней утвари, что-то разрубая, что-то опрокидывая. Не слышала, а скорее чувствовала грохот, а в нем победные крики и тонкий отчаянный плач ложных младенцев.

Боевой морок! То, от чего остерегал Чет: когда в пылу битвы кровь хлещет в голову, глаза наливаются красным, все вокруг поглощает хмельная радость. Только в этом состоянии чаще всего и гибнут ратаи, потеряв разум.

Девушка мотнула головой, прогоняя наваждение. Она теснила летучее войско стригонов обратно к окну, из которого уже иссякал поток пополнения. Не сумевшие пробраться в избу упырята, вдруг разом завизжав, бросились прочь. Хлопали крыльями, скатываясь с крыши и отрываясь от стен. Темные тени, собираясь в полете в одну большую тучу, отступали за светлеющий горизонт.

Крада выглянула в разбитое окно. И поняла, почему стригоны так спешно рванули прочь. У забора в проблеске занимающейся зари стоял батюшка и ласково улыбался. Ну, как ласково… Как мог.

Челюсть его плохо слушалась, и попытка растянуть щель провалившегося рта выглядела несколько жутковато. Одна рука уже год как совсем не работала и сейчас безвольно висела плетью вдоль тела – черная, мертвая. Рубаха, которую Крада отдала ему несколько седмиц назад, прогнила, свисая темными лохмотьями и распространяя вонь гнили. Месяц выдался дождливый, ливни хлестали, не переставая. Тут и в отсыревшем доме в белье въедается запах плесени, что уж говорить о том, кто большую часть времени лежит под землей. Комья грязи запутались в батюшкиных волосах, которые отросли до плеч и сбились в колтуны. Нужно его подстричь, – Крада взяла себе на заметку. Наверняка придет следующей ночью, чтобы вставить разбитое окно.

Он поднял действующую руку в приветствии, а затем показал на левую сторону своей груди.

С удовольствием ответно помахала, сделав вид, что не понимает его жеста. Она, конечно, как и обещала, забьет осиновый кол в батюшкино сердце, но попозже, хорошо? Не может пока Крада батюшку отпустить. Ну, и еще… Пока она его окончательно не упокоила, соседи остерегаются свои любопытные носы совать в избу ведуна. Редко кто докучает.

Отец потоптался у забора, сокрушенно вздыхая. Ему бы пораньше явиться, шугануть нечисть от дома, да куда ж с его ногами бегать! Пока выкарабкался, пока от кладбища до заставы тащился. Пришел, наконец, и то хорошо.

Батюшка ободряюще улыбнулся: мол, все наладится, и, загребая негнущимися ногами дорожную пыль, поплелся на кладбище.

И сразу оглушительная тишина упала на Краду.

Она пришла в себя только, когда первый петух, хрипловато разминая горло, кукарекнул нечто невнятное. За первым петухом заголосил еще один, более уверенно, затем, словно соревнуясь и показывая раннему неумехе, кто в Заставе самый самец, заголосили остальные. Из одного разбитого, а второго загаженного ночными пришельцами окон едва пробивался тусклый свет.

Умирающий парень все еще жил. Рвано и хрипло, грудь его тяжело опускалась и высоко поднималась, словно этот бедолага никак не мог надышаться напоследок.

Горячка схватки проходила, и Крада постепенно ощущала боль в каждой клеточке тела. Вокруг валялся мусор: деревянные щепки от разрушенной мебели, черепки битой посуды, осевшая на все поверхности мука из распотрошенного ларя. Мучная пыль, щедро залитая водой, размазалась по избе клейкой массой и теперь подсыхала корочкой на всем, до чего успела долететь. Но самое жуткое – Краду передернуло – то тут, то там в из мучного клейстера торчали покалеченные трупы ночных пришельцев, бросающие в дрожь своими синеющими личиками мертвых младенцев.

Меч выпал из обессиленных рук. Крада очень счастливо отделалась. Несколько глубоких царапин, да порванная кое-где одежда. Честно сказать, укус домника ныл гораздо больше всех ранений, полученных от нетопырей. Она вдруг поняла: стригоны не собирались нападать на нее, Крада просто стояла у тварей на пути. А интересовал их… Чужак?

Но чего упыреныши могли от него хотеть? До такой степени, что рискнули полезть в защищенную селитьбу? Нелюдь, если только не бешеная, так не поступала. Гораздо проще и безопаснее подкараулить в лесу одиноких грибников, ягодников или охотников. Их там достаточно ходит и на обед, и на ужин. А вот так ломиться всем гуртом в окруженную жилыми домами избу?

За окном возникли звуки утра и жизни. Где-то проехала телега, дребезжа рассыхающимися колесами по вырытым недавними дождями рытвинам. Сразу с нескольких сторон заскрипели ворота. В скрип вплелись просыпающиеся монотонные голоса. В разбитое окно потянуло дымком из домашнего очага.

Совсем рядом раздалось характерное шарканье старой Матрены и позвякивание полных бидонов – повезла молоко по соседям на продажу. Крада будто видела, как она переваливается с ноги на ногу, толкает перед собой небольшую тележку с блестящими, тщательно отмытыми подойниками.

Звяканье затихло, и это было странно. Кажется, Матрена остановилась у ее ворот дольше обычного. Крада прислушалась: с улицы звучали негромкие голоса. Словно соседи собрались вокруг ее дома. Через мгновение стало понятно, что так оно и есть.

Придется подниматься, хотя каждая клеточка тела вопит: отдыха! Хоть ещё миг! Один крошечный миг!

Крада на всякий случай запнула меч под кровать. Нашла в ковше немного воды, быстро обмыла лицо и руки, замазанные сукровицей ночных тварей. Схватила не очень чистую черницу, которая в любом случае выглядела не столь устрашающе, как батюшкина рубашка после минувшей битвы. В чернице весты и вышла на крыльцо, обвела хмурым взглядом собравшихся:

– Здоровы будьте, – тем не менее, поприветствовала вежливо, хотя едва держалась на ногах.

Но никто самоотверженности не оценил. Соседей собралось человек десять. Все из ближайших домов. Уставились хмуро-вопросительно, как на блазень. Косились на боковую стену: под окном, печально нацелив колеса в небо, валялась вчера еще крепкая телега, теперь разбитая в щепки. Да и часть забора выглядела так, словно по ней прошелся ураган и смял прутья. К тому же упыреныши истоптали все цветы во дворе и разбросали в разные стороны садовую утварь. Из покосившегося сарая за повисшей на одной петле двери испуганно блестел черный глаз домника.

– И тебе, Крада, не хворать, – с явным неудовольствием буркнул сапожник Савел, седой дядька средних лет, плотный и кряжистый.

– И что у нас за вече? – полюбопытствовала она.

– Так шумело у тебя всю ночь сильно, – потупилась Светла, подпирая уже немаленький живот. – Жутко так…

Она недавно вышла замуж, а до этого числилась у Крады в подругах. Ну как в подругах… Перемывали косточки деревенским девкам. В Капи Крада этим с Досадой занималась, а в Заставе, значит, со Светлой. Иногда на женихов гадали, как положено, но эти гадания только соседка всерьез принимала, весте-то какие женихи? Ей прямая дорога на жертвенный костер. Просто любопытно было. Гадания же всегда разные и странные выходили. То жених в зеркале на три лица распадался, то предательство через дальнюю дорогу, а попутчиком уже совсем другой жених назначался. И тот – страхолюдь такой, что лучше сразу на требище. В общем, понятно было, что подшучивали над ними овиники и домники, а гадать ей не стоило.

И Светла замуж вышла за соседского Требу, коренастого и чернявого, он за ней ходил неотступно с самого детства, а гадания пророчили высокого заезжего блондина.

– Ползаставы всю ночь не спало, – опять прошелестела Светла, так как Крада выдерживала долгую паузу. – Шумело…

– Шумело, – кивнула она.

А про себя подумала: «А что ж вы, дорогие соседи, пришли только, когда все закончилось? Как-то среди ночи не интересно вам было, что же за шум у меня творится».

Ночной переполох явно разбудил большинство из них, однако никто не осмеливался выйти и посмотреть, что происходит снаружи. Они просто плотнее затворяли двери и ставни на окнах. Ратаев-то нет сейчас в Заставе, вот и опасались.

– А это… – Крада задумалась на секунду и выпалила первое, что пришло в голову. – Домник мой, пока меня не было, до хмельной настойки добрался. И столько вылакал, что буянил в беспамятстве всю ночь. Песни орал, мебель переворачивал, посуду бил… Еле под утро угомонился.

Крада заметила, как в щели амбара мелькнул удивленно-возмущенный глаз домника. Сам виноват. Не устрой он ей накануне выкрутас с молчанкой, Крада бы не стала наводить напраслину. Так что квиты. Его подпорченная репутация против хозяйской сорванной спины.

– Но там… – попыталась возразить тетка Матрена, только Крада перебила:

– Домник это был. Хмельной домник.

– И стонал он как вытьянка на разные голоса, и целой крылатой стаей тоже он хлопал?

– Он, – коротко и громко ответила она. – Куриного бульона мне принесите. Отпаивать буду.

И зашла в дом, хлопнув дверью. И вот зря хлопнула, от этой демонстрации и так почти вывалившийся гвоздь сорвался со стены, увлекая за собой висевший на нем ушат. Раздался жуткий грохот, от которого заложило уши.

– Олегсей покойный через ночь приходит, – догнало уже из окна после отгремевшего ушата. – Когда отца-то, Крада, уже упокоишь?

Вот же, шиш рогатый… А если они еще узнают, что и жертвы-то ее может и не быть…

Ладно, Крада подумает об этом после. А сейчас как бы тело ни ныло, а глубокие царапины ни зудели, дел, которые нужно решить немедленно, было много. Например, уничтожение трупов стригонов.

Кинув взгляд на беспамятного чужака, девушка даже как-то ему позавидовала. Лежит – вымытый, перевязанный, умирает себе. А на Краду одна за другой валятся напасти. И как минимум две из них – он сам и ночное нашествие стригонов – связаны с ним.

– И чем ты так вкусен?

Нужно промыть и сменить повязку, которая после ночного нашествия тоже выглядела не лучшим образом. Но, несмотря на довольно несвежий вид, свежей крови не наблюдалось. Значит, у него повреждено что-то внутри, и, скорее всего, там, где вспухла тревожным нарывом грудь. Он в беспамятстве шарил вокруг опухоли ладонью, вырисовывал то ли круги, то ли треугольники. Беспокоило, значит.

Если это так, Крада помочь ничем не сможет, кроме как… попробовать капнуть на это место мертвой воды.