Текст книги "У нас есть только время (ЛП)"
Автор книги: Эми Тордофф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)
6 марта 1714 г.
Лондон, Англия
Беатрикс ловко передвигается по залу, который она знает уже почти восемь лет. Она укладывает единственную кожаную дорожную сумку в темноте, боясь, что даже огонек единственной свечи вызовет подозрения горничных, дворецкого или, не дай бог, графа. Она собирает только самое необходимое, чтобы сумка была легкой, а путешествие – легким.
Это хорошая ночь для побега, убывающая луна скрыта тяжелым покровом низких облаков, земля все еще покрыта морозом. Она засовывает в сумку еще одну пару шерстяных чулок и защелкивает ее. Укол печали пронзает ее от завершенности этого звука.
Она думала, что у нее было больше времени. Она даже не провела восьми лет в поместье. Джейн ни разу не прокомментировала, как она выросла и постарела, в то время как Беатрикс – нет. Граф ни разу не удостоил ее косым взглядом. Даже судомойки пока не шептались о ней. У нее должны были быть в запасе годы.
Леди Кендалл уничтожила все шансы на это.
Она могла бы быть мраморной статуей, возвышающейся над Беатрикс, с кожей бледной, как молоко. Ее черные волосы были собраны сзади в тугой пучок, а зеленые глаза метались по гостиной, как будто она могла разглядеть каждую пылинку, которую не заметили горничные. Беатрикс относилась к ней настороженно. Она опасалась Беатрикс.
“ Могу я спросить, кто звонит? – Спросила Беатрикс у женщины.
Уголок ее рта приподнялся, и она крутанулась на месте, отчего юбки ее черного траурного платья закружились вокруг лодыжек. “Разве ты не знаешь?”
Беатрикс покачала головой.
– Я и не знал, что в город только что приехала больше одной трагически овдовевшей леди.
Беатрикс непонимающе уставилась на нее. Женщина подошла ближе. “ О, как интересно. Все говорят об этом. Все лорды, леди и их слуги. Но, очевидно, не для вас. ” Ее пристальный взгляд впился в Беатрикс. – Леди Кендалл.
Беатрикс сделала неуклюжий реверанс и поспешила из комнаты. Она нашла Джейн читающей на своей кровати. – К вам посетитель, миледи.
Джейн не подняла глаз от страницы. – Насколько он ужасен?
Беатрикс оказалась в самом разгаре сделки, заключенной между Джейн и ее отцом после той первой несчастной весны. Он мог выставить перед Джейн любого поклонника, какого пожелает, и она должна была ублажать этого мужчину в течение одного вечера, но сама решала, за кого выйти замуж. Граф согласился, но с одним условием: если она не сделает выбор к своему двадцать пятому дню рождения, это сделает он. Ее отец был неумолим в своих попытках найти ей мужа. Джейн безжалостно отталкивала мужчин. Но ей было почти двадцать пять. Через несколько недель игра закончится.
– Женщина, миледи, – ответила Беатрикс.
Джейн тут же села.
– Некая леди Кендалл.
“ Пруденс? Она вскочила с кровати и выбежала из комнаты.
Благоразумие.
Беатрикс рассмеялась над дерзостью Джейн. Гравировка на браслете. Она ломала голову над этим в ту ночь, когда украла его, но теперь все наконец обрело смысл. Не та добродетель, к которой отец хотел, чтобы она стремилась. Имя.
Беатрикс научилась величайшему трюку времени. Не его способности медленно забирать у вас все – вашу молодость, вашу любовь, вашу жизнь. Это легкость, с которой в одно мгновение можно изменить ход истории, перевернуть мир с ног на голову в одно мгновение. У Джейн все перевернулось с ног на голову в тот момент, когда она вошла в свою гостиную и увидела Пруденс – Прю, – сидящую на полосатом диване.
Они сидели рядом и часами разговаривали за чаем. Джейн не хотела отпускать Прю, но Прю взяла ее за руку и заверила, что вернется к ужину этим вечером. Ее прикосновение задержалось на обнаженном запястье Джейн, пока оно не приобрело приятный оттенок розового, и губы Прю изогнулись в тайной, удовлетворенной улыбке. Беатрикс предложила проводить ее до двери.
– Я тебе не нравлюсь, – сказала Прю, отбросив остатки притворства.
“ Странные вещи для леди говорить горничной, ” ответила Беатрикс. Не то чтобы она была удивлена. Леди Кендалл не была похожа ни на одну другую леди, которую она встречала.
“О, честно говоря, ты больше, чем горничная Джейн”, – сказала она. “Очевидно, что она тебя обожает, а это значит, что я ценю твое мнение. Давай, выкладывай. Она пристально посмотрела на Беатрикс, натягивая перчатки.
“ Очевидно, леди Десаллоу тоже вас обожает, миледи, ” осторожно сказала Беатрикс. – Так где же вы были, когда ей было так плохо?
Уголки губ леди Кендалл изогнулись. “ Я просила вас перейти прямо к делу, и вы это сделали. Восхитительно. Но затем она посерьезнела. “ Если хочешь знать, я была в Шотландии, в чертовой глуши, со своим мужем. Я приехала, как только смогла.
– Прошло почти восемь лет.
“Поверь мне”, – сказала Прю. “Никто не желает, чтобы мой муж поторопился и умер больше, чем я”.
Она уже потянулась к двери, когда Беатрикс решила, что ей нечего терять, кроме еще нескольких лет с крышей над головой, горячей едой в животе и мягкой постелью, в которой можно спать каждую ночь. Но восемь лет назад она не пряталась в Шотландии. Она была здесь, с Джейн, и смотрела, как она чахнет. “Не смей снова причинять ей боль”.
Леди Кендалл повернулась к ней. Она не стала отрицать обвинение. “ Когда-то вы были семнадцатилетней девушкой, не так ли? Я был безрассуден”.
Беатрикс тоже была и тем, и другим. Все еще была безрассудной. Разве она только что не угрожала леди?
“ Но, как ты и сказал, прошло восемь лет. Я не собираюсь снова причинять Джейн боль. Я клянусь в этом.
Она верила клятве леди Кендалл, верила в ее честность. Она не клялась никогда больше не причинять Джейн боль. Это было наивно, не говоря уже о том, что невозможно. Она поклялась, что никогда не собиралась этого делать, обещание, которое ей нужно будет стараться выполнять каждый день. Обещание времени. Любви.
Беатрикс тянется за своим плащом. Она несколько раз чинила черную шерстяную накидку, но она еще не износилась. По крайней мере, его хватит до прохладной весенней сырости. Она аккуратно складывает его и кладет в кожаный футляр.
Ей пора уходить.
Она достает из шкафа дорожный плащ Джейн, ярко-зеленый, как дубовый мох летом. Оно будет теплее, чем ее собственное, но более заметным в толпе. Она натягивает капюшон на свои заплетенные в косу волосы, низко надвигая его на лицо. Она продаст его при первой же возможности.
Беатрикс берет с кровати старый черный плащ и дорожный саквояж и проскальзывает через дверь в холл. Звон посуды о тонкий фарфор разрывает тяжелую тишину. Она крадется вниз по задней лестнице и выходит в ночь.
Беатрикс кладет чемодан и плащ на заднее сиденье экипажа леди Кендалл, как они и договаривались. Вскоре граф удалится в свой кабинет с очередным поклонником Джейн, а Прю и Джейн покинут поместье, город и деревню, аж в самую глухомань Шотландии.
Беатрикс не знает, что ждет ее в будущем. Может быть, она найдет другую работу горничной или устроится в таверне, бросая вызов незадачливым путешественникам, которые думают, что смогут перепить ее. Если ей повезет – если план сработает, – они распустят сплетни о предстоящем браке леди Джейн Десаллоу с шотландским лэрдом-затворником, о котором никто никогда не слышал, но все будут делать вид, что слышали. И тогда, она надеется, она ничего не услышит. Новости станут устаревшими. Граф смирится с этим, чтобы освободиться от своей обременительной дочери, чтобы спасти свою репутацию от ее. Он отпустит ее. После этого она будет жить долго и счастливо.
Это мнение дураков, но опять же, весь этот план держится на глупой надежде.
Надежды двух дураков.
Три.
7 Июня 2202 г.
Бостон, Массачусетс
Люси активирует трансвременную камеру ладонью. Дисплей оживает, и она проводит пальцем по координатам. “Давай посмотрим, сегодня ты будешь в гостях ...” Она хмурит брови.
Оливер теребит монету в кармане пиджака. – Это первое представление современного балета в истории.
– Понятно, – говорит Люси таким тоном, который означает, что она вообще ничего не видит.
Его желудок скручивает. Стоит ли ради этого ждать шесть лет? Стоит ли?
Рука Люси зависает над кнопкой подтверждения. “ Вы уверены? Я могла бы заменить вам заранее согласованный пункт назначения. Моцарт в Вене – любимец клиентов”.
Но Беатрикс не будет в Вене, и она не ждала шесть лет, пока он бросит ее ради Моцарта. Кроме того, он хочет увидеть первый балет. Он хочет посмотреть это вместе с ней. – Я уверена.
“ Как вам будет угодно. Люси подтверждает координаты нажатием на экран. – Дай мне десять минут на проверку протоколов безопасности, пока ты переодеваешься, и мы будем готовы отправиться в путь.
Оливер оставляет Люси, чтобы она настроила свой экран, заполненный показаниями. Он пробирается через дюжину других туристических станций – некоторые заняты техниками и путешественниками, некоторые пусты – и проводит ладонью по стеклянной панели рядом со стальной дверью. Она открывается, и он входит в лифт. Здесь нет никаких кнопок для выбора. Есть только одно место назначения: Хранилище.
Когда Люси впервые упомянула об этом, Оливер подумал, что это звучит как логово злодея из фильма "Плохое ограбление". Официально, это общее снаряжение и аксессуары. Хранилище – это прозвище с первых дней работы Эвума в Массачусетском технологическом институте. Тогда это был лекционный зал, который был переоборудован для размещения стеллажей с одеждой в условиях с некоторым контролем климата. Прозвище происходит от строгих мер безопасности, которые школа использовала для сдерживания театрального факультета. Потому что наряды – это не костюмы. Хранилище представляет собой бесценный архив одежды из разных времен и со всего мира, каждая вещь тщательно занесена в каталог и поддерживается в скрупулезном порядке.
За то время, пока лифт спускается этажом ниже, три костюма, одобренные для экскурсии Оливера, были загружены на 3D-дисплей, любезно предоставленный Люси. Полноразмерная голограмма каждого вращается на приподнятой платформе в центре ярко-белой комнаты, ожидая, когда он сделает свой выбор.
Он чувствует себя нелепо, стоя в комнате, охлажденной ровно до 70 градусов по Фаренгейту, пытаясь решить, какой наряд восемнадцатого века ему надеть для встречи с женщиной, которую он не видел пять дней или шесть лет, в зависимости от того, кого вы спросите.
Это плохая идея? Такое ощущение, что это плохая идея.
На запястье Оливера загорается надпись о входящем звонке: Тео Роудс. На этот раз он почти берет трубку.
Появляется сообщение: Позвони мне. Пожалуйста.
Он позволяет ему исчезнуть на кладбище непрочитанных сообщений. Оно присоединяется по меньшей мере к дюжине от Люка и Зои – в основном от Зои. Не то чтобы Люка это волновало меньше, чем ее. Он просто чувствует – с тех пор, как они были детьми, – когда Оливеру нужно пространство.
Он вздыхает. В любом случае, он не знает, что сказать кому-либо из них.
Оливер выбирает одежду, и что-то в стене лязгает и скрежещет. Длинные ряды черных пакетов для одежды проносятся по дорожкам, пересекают потолок и спускаются в комнату. Сумка останавливается перед ним, покачиваясь в такт движению.
Он относит его в раздевалку и переодевается в футболку и джинсы. Закончив, он засовывает четвертак в карман жилета – теперь на нем жилет – и запихивает свою одежду в шкафчик вместе с кроссовками, браслетом и очками. Эвум дал ему контактные линзы на время поездки, поскольку его очки не подходят по стилю.
Он поднимается на лифте в лабораторию. Люси подготовила его камеру для перемещения.
– Все готово? – спрашивает она из-за своего дисплея.
Оливер заходит в комнату, и дверь за ним закрывается. Он покачивается на ногах, вращающаяся решетка из стекла и металла внезапно дезориентирует. Он опирается на изогнутую стену, чтобы не упасть.
Яркий зеленый свет заливает его, и он зажмуривается от яркого света. Он сканирует его с головы до ног, регистрируя жизненно важные показатели, проверяя соответствие профиля ДНК и тестируя его чип памяти. Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Сканирование завершается, и камера оживает. От изменения давления у него закладывает в ушах. Звуки лаборатории становятся глухими и отдаленными.
Оливер все еще не привык ко многим странным ощущениям от путешествий во времени. Острая энергия, которая тысячью иголок покалывает его кожу перед прыжком, и ощущение, что его крепко сжимают и разрывают на части, когда он проходит сквозь время, достаточно неприятны, но самое тревожащее – это запах.
Оливер не осознавал, что у времени есть запах, до своего тестового прыжка. Прыжок, на самом деле – час в прошлое в лаборатории и возвращение в его настоящее – чтобы установить ограничение на путешествие в его чипе памяти. Как позже объяснила Люси, он мог переместиться в любое время до момента тестового прыжка – в рамках установленных правил Aevum, как это предусмотрено в его контракте, – но не после. Она также хотела, чтобы он прочувствовал этот процесс, прежде чем она отправит его обратно в первую елизаветинскую эпоху. Он думал, что самое сложное – это не потерять свой обед, но когда он вернулся в лабораторию, от запаха, витавшего в камере, у него на глаза навернулись слезы. Поддельная корица и пудровые цветочные духи, которые его мать надевала на танцевальные вечера, вечеринки в больнице и свидания с его отцом. Здесь пахло домом, или, по крайней мере, тем, чем дом был раньше. Он думал, что запах исчезнет, когда он откроет камеру, но он не мог избавиться от него. Запах прилипал к нему, как плохой одеколон.
Насколько мог судить Aevum, ароматы принадлежат воспоминаниям, связанным с "тогда" и "сейчас", "до" и "после", со сменой времен года. У всех это по-разному. Для Люси "трэвеллз" пахнут дымом костра и послеполуденной грозой в сосновом лесу. “Как летом на озере с моими кузенами”, – с тоской сказала она однажды. Она заверила Оливера, что он привыкнет к этому. Он не привык.
По коже Оливера пробегает низкая вибрация, и Люси показывает ему большой палец через стекло. Волосы на его руках и затылке встают дыбом. Он скрипит зубами, когда вибрация превращается в давление, заполняющее камеру. Он готовится к этому запаху, и в ослепительной вспышке света лаборатория исчезает.
2 марта 1717 года
Лондон, Англия
Беатрикс расхаживает по каменным ступеням, входя и выходя из узкой тени, отбрасываемой рядом величественных колонн. Это самое близкое, что она когда-либо видела к новому собору, которому нет и десяти лет. Она чувствует себя виноватой, как будто предала дорогого друга, стоя на этих ступеньках и проводя рукой по гладкому дереву новых дверей. Она не может заставить себя открыть их.
Юбки ее шелкового платья шелестят вокруг лодыжек, а туго закрученные локоны волос падают на плечи. У нее скручивает живот. Появится ли Оливер, или это все какая-то жестокая, затянутая шутка? Глупо думать, что он вернется? Надеть это платье? Поверить ему? Может быть, он был просто вежлив, когда согласился встретиться с ней здесь. Может быть, он никогда не собирался приходить. Может быть...
Карета замедляет ход и останавливается рядом с мраморной статуей королевы Анны, возвышающейся над соборной площадью. Беатрикс прячется за колонной. Она выглядывает наружу, ее сердце бешено колотится в груди.
Дверца экипажа распахивается. Высокий, хорошо одетый мужчина с темными волосами выходит, и она улыбается. Его коричневое шерстяное пальто ниспадает до колен, его края расшиты серебряной нитью, которая переливается в лучах заходящего солнца, когда он приближается к собору Святого Павла. Он неловко несет под мышкой черную треуголку, как будто не совсем уверен, что ему с ней делать. Ее сердце трепещет в груди.
Беатрикс выходит из тени, и Оливер смотрит вверх, стоя у подножия лестницы. Его глаза расширяются, но он не произносит ни слова, пока она спускается. Она опускает взгляд на свое платье. “ Что? Все в порядке?
За десятилетия она видела немало модных вещей, которые входили в моду и выходили из нее, хотя никогда не могла понять, почему это происходит. Насколько она может судить, нет никакой рифмы или причины к тому, какого размера юбку ей следует носить или где должен располагаться ее вырез. И не заставляй ее начинать с юбок с обручем и корсетов.
Она нашла это платье в гардеробе в одной из гостевых комнат поместья, забытое вместе с остальными платьями, которые леди Холбрук сочла вышедшими из моды. Она думала, что это просто легкомыслие леди Холбрук. Как прекрасное может перестать быть прекрасным только потому, что кто-то сказал, что это больше не так?
И платье красивое, с облегающим лифом и широкими юбками цвета шалфея в летнем саду. Шелковая парча сияет в послеполуденном свете, расшитая тонкой золотой нитью вьющимися виноградными лозами. Рукава ниспадают на локти оборками, отделанными нежным кружевом.
Оливер не произносит ни слова, только смотрит на нее, разинув рот. Возможно, леди Холбрук была права. Возможно, платье неподходящее. “Может, мне переодеться? Поместье недалеко, я могу вернуться и найти—”
“ Нет, ” говорит Оливер, обретая дар речи. Он берет ее за руку и ведет вниз по последним нескольким ступенькам. “Ничего не меняй”.
Бабочки порхают внутри Беатрикс, когда Оливер ведет ее к экипажу. Это отличается от того раза, когда она встретила его в первый раз, когда они не надеялись когда-либо увидеть друг друга снова. В отличие от Карнавала, когда они провели ночь, танцуя и смеясь, даже не зная, с кем они танцуют и смеются. Ей почти хочется снова увидеть венецианские маски, фарфоровые доспехи, за которыми она могла бы спрятаться.
Оливер помогает ей сесть в экипаж. Он обменивается несколькими словами с кучером и садится вслед за ней.
“ Куда мы едем? – спрашивает она, когда они отъезжают от собора Святого Павла.
“Королевский театр на Друри-Лейн”, – говорит Оливер. “Сегодня вечером первое балетное представление во всей Англии. Это похоже на пьесу, но история рассказывается с помощью музыки и танца, а не слов ”.
“Звучит заманчиво”, – говорит Беатрикс, хотя и не представляет, как она поймет это, если никто не будет говорить.
“Это первое представление современного балета в истории”, – взволнованно добавляет он. “С этого все и начинается”.
– А в ваше время балет был популярен? Она постоянно удивляется тому, какие вещи сохраняются из века в век, а какие не сохраняются десятилетие.
“Кое-что изменилось, но в основе своей все то же самое. Я раньше брала уроки, когда была ребенком, и танцевала на сольном концерте, основанном на представлении 1800-х годов ”. Он задумчиво улыбается.
“ Почему ты остановился? Его воспоминания об этом кажутся такими теплыми.
Его улыбка исчезает. Он ерзает на обитой тканью скамье рядом с ней.
– Прости, я не хотела совать нос не в свое дело, – быстро говорит она.
“ Нет, все в порядке. Но он не смотрит на нее. Все его внимание сосредоточено на руках, сложенных на коленях. “Моя мама была моим инструктором по танцам, когда я рос. Я танцевал с тех пор, как научился ходить, если верить ее рассказам ”. Тень улыбки пробегает по его губам, появляется и исчезает в мгновение ока. “ Они с отцом попали в аварию, когда мне было четырнадцать. Они не выжили.
Беатрикс осторожно кладет руку ему на плечо. – Мне так жаль.
“После этого я больше не мог ходить на уроки танцев. Я пытался, но без нее все было по-другому”.
– Мне показалось, ты чудесно танцевал на Карнавале, – говорит она.
“Это вернулось ко мне, когда я услышал музыку”. Глаза Оливера сияют в темноте. “Я думаю, это труднее забыть, чем я думал”.
Беатрикс берет его за руку и слегка сжимает – все, что она не может выразить словами, – и надеется, что он знает, что она понимает. Прошло более двухсот лет с тех пор, как она впервые танцевала с Уильямом. Ее тело до сих пор помнит шаги, которые он проделал с ней на той поляне.
Карета останавливается в начале широкой аллеи. Она бы подумала, что Оливер разыгрывает ее, если бы не хорошо одетые леди и джентльмены, исчезающие в темном проходе рядом с ними.
“ Смотреть особо не на что, правда? – Говорит Беатрикс. Она никогда бы не подумала, что здесь есть театр.
“Пока нет”, – говорит Оливер, подмигивая, и Беатрикс смеется. Он абсурден. Он открывает дверцу экипажа и выбирается наружу. – Театр находится через переулок.
Оливер поворачивается к ней и выпрямляется, внезапно становясь серьезным. Он предлагает Беатрикс свою руку, и она вкладывает свою в его. Он проводит губами по костяшкам ее пальцев, изображая лорда перед своей леди. – Не окажете ли вы мне честь присоединиться ко мне вечером в балете?
Ее сердце трепещет в груди. Как там обычно говорила Джейн? “Это было бы для меня честью”.
Беатрикс ожидала увидеть «Глобус», но театр «Друри Лейн» рассчитан на более искушенную публику. Галереи по-прежнему возвышаются над ямой, но под ними расположено несколько частных лож, задрапированных элегантным зеленым бархатом, и толпа выглядит так, словно собралась на один из роскошных званых обедов Холбруков. Самое большое отличие – и самое странное для Беатрикс – это сама яма. Здесь нет полупьяных землян, толкающихся за приличный вид, нет возможностей для вора незаметно залезть в карман. Вместо этого аристократы оживленно болтают на аккуратных рядах мягких скамеек в ожидании начала представления.
Над партером раздается кудахтающий смех, и Беатрикс замирает. Она знает этот смех. Он эхом отражался от стен гостиной леди Десаллоу каждый второй четверг. Она оглядывает толпу и замечает шумную женщину, сидящую рядом со своим скучающим мужем. Женщина медленно поворачивается к Беатрикс, как будто чувствует на себе ее пристальный взгляд.
Беатрикс бросается вперед и берет Оливера под руку, ставя его между собой и леди. Он смотрит на нее сверху вниз, удивленный ее прикосновением. Она тянет его за собой. “Продолжай идти”, – говорит она себе под нос. Оливер подстраивается под ее шаг.
Он бросает взгляд в сторону ямы. – Твой друг?
– Подруга леди Десаллоу, – шепчет Беатрикс.
“ А, понятно, ” говорит Оливер низким голосом. – Так вот почему ты используешь меня как щит?
“ Да, ” застенчиво отвечает Беатрикс. “ Извини. Я запаниковала. У нее нет ни малейшего желания подвергаться допросу со стороны властной женщины ни о Джейн, ни о платье, которое ей явно не идет. Она даже не жила такой жизнью уже три года.
“Все в порядке. Я люблю небольшие тайные операции с моим балетом”. Он улыбается ей, и напряжение в ее груди спадает.
Они доходят до входа в галереи, и Беатрикс отпускает руку Оливера, чтобы одернуть юбки. Она следует за ним по тускло освещенной лестнице и почти врезается ему в спину, когда он останавливается на узкой площадке. Он отодвигает темно-зеленую бархатную занавеску, блеск в его глазах ни с чем не спутаешь. – После вас, миледи.
Беатрикс проходит мимо него. – Почему ты такой самодовольный... – выдыхает она.
Рядом с ней появляется Оливер. – Что ты об этом думаешь?
Она ошибалась насчет партера. Это лучшее место в зале. Она опускается в одно из плюшевых кресел с высокой спинкой, обитых тем же мягким бархатом, что и занавеска. “Оливер Роудс, ты пытаешься произвести на меня впечатление?”
Его щеки вспыхивают. Ее сердце замирает.
“Я путешествую сюда из будущего, которое будет через сотни лет”, – говорит Оливер, занимая свое место рядом с ней. – И это то, что производит на вас впечатление? Он качает головой, но в уголках его рта играет улыбка.
– Это очень удобное кресло. ” Она проводит руками по подлокотникам. “И я никогда раньше не сидела в частной ложе”. Если подумать, она вообще никогда не сидела на театральном представлении. Или наблюдал за одним из них, не ограбив одного-двух посетителей.
Оливер понижает голос, хотя они одни. – Постарайся на этот раз держать свои руки при себе.
Беатрикс наклоняется ближе, двое заговорщиков делятся секретом. – И что в этом забавного?
Оливер ухмыляется. “Просто подожди”.
Ей не приходится долго ждать. Входит дюжина музыкантов, играющих на струнных и свирелях. Они занимают свои места за кулисами сцены, и история начинается. История о невероятном союзе между богиней любви и богом войны. История, для передачи которой не нужны слова, только движения и жесты и самый грациозный танец, который Беатрикс когда-либо видела.
Ансамбль танцует первый номер: Марс и его солдаты исполняют военный марш, впечатляющий своей четкостью. Затем входит женщина, танцующая Венеру. Элегантно. Мягко. Она кружится по сцене, все быстрее и быстрее, ее юбки развеваются и кружатся вокруг нее, пока Беатрикс не клянется, что она даже не касается земли. Когда влюбленные встречаются, Марс прыгает так, словно способен взлететь. Беатрикс даже не знала, что люди могут так двигаться. В финале она задерживает дыхание, пока любовь не побеждает, и танцоры не соединяются в последнем грандиозном номере.
Публика встает, чтобы поаплодировать исполнителям, когда они кланяются, и Беатрикс вскакивает на ноги. Она бросает взгляд на Оливера. Все взгляды в театре устремлены на танцовщиц, кроме его. Он наблюдает за ней.
Он наклоняется ближе, чтобы его было слышно сквозь шум толпы. – Тебе понравилось?
Беатрикс была настолько увлечена балетом, что потеряла всякий счет времени. Потеряла представление о мире за пределами ее маленькой коробки с Оливером. “Мне это понравилось”.
Карета, покачиваясь, останавливается перед особняком, и Беатрикс вглядывается в ночь через окно. В доме темно. Холбруки, должно быть, все еще на званом обеде.
“ Вернуться еще до того, как хозяйка дома узнает, что ты уехала, как и обещал, ” говорит Оливер. Он не двигается, чтобы выйти из кареты. И она тоже.
“ Не хочешь зайти в дом? Я могла бы приготовить нам чай, – предлагает она. “ Или что-нибудь поесть, если ты голоден. Все, что угодно, лишь бы продержаться вечером еще немного.
“ Лучше не надо, – говорит Оливер. – Я бы не хотел втягивать тебя в неприятности.
Беатрикс натягивает улыбку. – Тогда в следующий раз.
“ В следующий раз? Похоже, он удивлен моим предложением.
“Я имею в виду, если ты захочешь”, – поспешно добавляет она. “Я прекрасно провела время”.
“Я тоже”, – соглашается Оливер.
“Тогда почему бы нам не повторить это снова?” Они оба наслаждались балетом и обществом друг друга. Это кажется такой же веской причиной, как и любая другая.
Оливер колеблется. – Я знаю, ты сказал, что не против подождать...
“Я не хочу”, – настаивает Беатрикс. Время все равно пролетит мимо нее. По крайней мере, у нее могло быть то, чего она ждала с нетерпением.
– Я вернусь только в 1814 году.
“О”.
Оливер опускается на обитую тканью скамью. – Это надолго.
Для тебя. Оливер оставляет эту часть невысказанной, но для него это будет всего лишь вопросом нескольких дней.
“ Значит, чай через столетие? Она старается не выдать разочарования.
Оливер проводит рукой по волосам, его треуголка валяется на пустой скамейке напротив них. – Может быть, нам стоит попрощаться сейчас.
Сердцебиение Беатрикс громом отдается у нее в ушах. – Ты этого хочешь?
Он долго смотрит на нее. Она клянется, что перестает дышать. Но он качает головой. “ Нет, это не так. Но я также не хочу, чтобы ты ждал меня сто лет.
“ Не похоже, что у нас есть большой выбор в этом вопросе. Если она хочет его увидеть, ей придется подождать. Почти сто лет. Она что, сумасшедшая, раз даже думает об этом?
Оливер смотрит ей в глаза. – У тебя есть выбор, Би. – Значит, он уже решил?
Она должна отпустить его. Возьми эти несколько драгоценных воспоминаний об их совместной жизни – о том времени, когда она забыла о времени, – и храни их вечно.
Долгая, одинокая вечность.
– Ты назвал меня Би.
“ О, ” говорит Оливер с ноткой удивления в голосе. – Извини, я не имел в виду...
“Нет, это прекрасно”, – уверяет она его. Не только потому, что имя кажется новым и заезженным – сразу, как будто оно всегда принадлежало ей, но и потому, что она не может отделаться от мысли, что прощание – ужасно странное время называть ее как-то по-другому.
Она одаривает его застенчивой улыбкой. Он ошибается. Это вообще не выбор. “Увидимся в 1814 году”.
