Текст книги "У нас есть только время (ЛП)"
Автор книги: Эми Тордофф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)
Эми Тордофф
У нас есть только время
Маме и папе,
американец и британец, которые случайно встретились и полюбили друг друга.
И для Рэя.
Я люблю тебя.
13 Июня 1505 г.
Ланко, Англия
Девушка умирает в тишине.
Она смотрит в никуда, глаза расфокусированы – один насыщенно-коричневый, как у берегов Уая после весеннего разлива, другой сине-серый, как небо над Ланкоу поздним зимним утром. По крайней мере, так говорил ей отец, когда она была маленькой. Уверял всю деревню, когда начался голод. Настоял на этом отец мальчика, даже несмотря на то, что заплатил слишком большое приданое за руку своей старшей дочери. Небеса и земля, величайшие творения Бога, отразились во взгляде его дочери.
Это никак не могло остановить перешептывания.
Один для этого царства, другой для царства фей.
Жители деревни перешептывались друг с другом, бросая настороженные взгляды в ее сторону, когда она шла к реке, прижимая к бедру корзину с бельем. Ее взгляд ни на секунду не отрывался от узкой тропинки перед ней.
Монахини шептались с приходским священником каждое воскресенье, когда она склоняла голову и проходила через арочные двери Сент-Джеймса. Она сомневалась, что даже они молились за нее.
Ее родители перешептывались в угасающем свете костра. Они думали, что она крепко спит, укрывшись одеялом в постели со своими сестрами, но она слышала их, беспокоясь до поздней ночи.
Она слышала их все.
Подменыш.
Волшебная страна.
Проклятый.
Сейчас девушка цепляется за жизнь так же крепко, как эти шепоты цеплялись за нее, ее дыхание прерывистое, сердцебиение замедленное.
Угасает.
Она не хочет умирать, не здесь, не вот так – в своей собственной крови, в своей собственной постели. Она напугана, но больше всего она зла.
Amor vincit omnia. “Любовь побеждает все”. Мальчик прошептал ей это на церковном кладбище, выгравировал на кольце, которое надел ей на палец, и пообещал, что это правда.
Но она умирает, и это ложь.
Любовь не может победить все. Она не может победить смерть.
Сейчас девушка хочет услышать шепот, хотя бы для того, чтобы знать, что она не одна. Она желает мальчика, который любил ее – который все еще любит ее, – и ребенка, которого она никогда не возьмет на руки. Она хочет почувствовать, как прохладная река плещется о ее обнаженную кожу, снова увидеть восход солнца над древним дубовым лесом.
Всем своим умирающим сердцем девушка хочет жить.
Шепот доносится до ее ушей с дуновением летнего ветерка. Это не шепот ее родителей или сестер, ее деревни или ее церкви. Этот шепот такой же древний, как лес, такой же неподвластный времени, как сама река. Только слова те же.
Те же самые слова были произнесены при ее рождении. Те же самые слова, которые следовали за ней подобно тени на протяжении двадцати трех лет ее жизни, теперь эхом отдаются в ее смерти.
Вопрос, определяющий ее ценность. Решающий ее судьбу.
Что делать с Беатрикс?
14 июня 1605г.
Лондон, Англия
Беатрикс не видела снов уже сто лет.
Во всяком случае, она этого не помнит. И она бы вспомнила, она уверена, если бы другие ее сны были похожи на этот. Настолько реальный, что она может поклясться, что аромат дуба и шерсти сохранился на подушке рядом с ней. Настолько реальная, что ее сердце немного разбивается – даже сейчас, – когда она понимает, что это не так.
Уильям мертв.
Она проводит рукой по гладкому полотну, ища теплое тело рядом со своим. Ее пальцы касаются прохладного металла, и неожиданное ощущение выводит ее из полусонного состояния.
Серый свет предрассветного Лондона пробивается сквозь покрытое грязью окно комнаты. Беатрикс с трудом различает россыпь монет, разбросанных по матрасу рядом с ней. Она откидывает с лица растрепанные каштановые волосы и приподнимается на локте, рассматривая монеты. Прошлой ночью она не продалась этому мужчине. Она просто не хотела оставаться одна.
Ночи всегда были тяжелее дней. Когда Лондон спал, а она не могла, Беатрикс чувствовала это неумолимое одиночество всем своим существом. Прошлой ночью это поселилось в ее сердце, как темная яма, края которой осыпались, угрожая поглотить ее целиком. Она сказала себе, что это не имеет никакого отношения к прошедшему дню. Этот мужчина просто был в ее вкусе: высокий и худощавый, с понимающей улыбкой и искоркой в глазах, которая говорила ей, что от него одни неприятности. А неприятности, как обнаружила Беатрикс, были лучшим способом забыть.
Она довольно легко забыла его имя. Забыв, когда выпивала с ним бокал за бокалом, что все, кого она когда-либо знала, ушли. Забыла, когда легла с ним в постель, что все, кого она когда-либо любила, мертвы. Забыла, окутанная темнотой вместе с ним, что она виновата во всем этом.
Солнце взошло, и вместе с ним взошли воспоминания. Уильям, прислонившийся к древнему дубу, ухмылялся как дурак, глядя на ее перепачканное платье и растрепанные волосы. То, как он смотрел на нее в ту ночь, когда поклялся, что они не такие уж разные. Запах леса на его коже, когда он потянул ее в такт их первому танцу. В него. На всю оставшуюся совместную жизнь.
Ее сердце – порочная, подлая штука – предает ее. На ее губах появляется улыбка, даже когда воспоминания разрывают ее на части.
Беатрикс отбрасывает мысли о нем, старается не думать ни о чем и ни о ком. Она собирает монеты, засовывает их под подушку и натягивает на голову тяжелое одеяло. Спать в кровати было редкой роскошью. Она отказывается тратить еще одну секунду на размышления о своем прошлом.
В комнате воцаряется тишина. Беатрикс закрывает глаза, желая, чтобы сон вернулся, погрузил ее в забытье. Шепот заполняет пустоту, из которой она гнала свои воспоминания, ее собственным усталым голосом.
Сто лет и один день.
Ей действительно следует перестать считать.
18 августа 1497 г.
Ланко, Англия
Двенадцать дней. Двенадцать дней пренебрегала своими обязанностями по дому, придумывала самые надуманные отговорки сестрам, игнорировала неодобрительные взгляды соседей, когда шла слишком быстро для шестнадцатилетней женщины – по тропинке к церкви и мимо нее, к опушке леса и мимо нее тоже. Двенадцать дней, а Беатрикс не видела никаких признаков присутствия волка, кроме следов, которые он оставил за собой.
Она ерзает, борясь с оцепенением, охватившим ее спину. В тени дубов прохладно. Еще прохладнее, спрятавшись в подлеске, прижавшись животом к земле и прислонившись щекой к скрещенным рукам. Следы остаются нетронутыми: отпечатки лап размером с ее ладонь глубоко врезались в илистый берег. Теперь рядом с ними идут отпечатки ее собственных маленьких ботиночек, как будто следы были тропинкой, которая должна была привести ее к зверю, которому они принадлежали, а не к пустому лесу.
Кусты на берегу реки шелестят. Ее пульс учащается. Слишком крупный для лисы, слишком тяжелоногий для оленя. Кровь шумит у нее в ушах.
В поле зрения появляется сын лесничего. Беатрикс раздраженно переводит дыхание. Ланко окружает целый лес, и все же он здесь, беспечно прогуливается по ее поляне. Он присаживается на корточки у кромки воды и осматривает следы. Она хочет, чтобы он двигался дальше.
Мальчик встает, вытирает руки о грубую ткань брюк и слушает. Лето изменило его, покрыло веснушками кожу и посветлело каштановые волосы. Он стал самим собой с тех пор, как она натыкалась на него, когда он строгал под деревьями или барахтался в реке, нарушая тишину. Сейчас он, должно быть, на голову выше нее и к тому же шире в плечах, мальчишеская худоба его конечностей исчезает из-за августовской жары. Он долго оглядывает поляну, прежде чем продолжить путь, следуя изгибу реки Уай между деревьями.
Беатрикс выбирается из подлеска, уверенная, что ее шансы увидеть волка упущены. Низкорослые ветки цепляются за ее косу, распуская непослушные пряди. Она встает и разглаживает юбку – бесполезный жест, учитывая ее запачканное состояние. Ей придется сразу же бежать домой, если у нее есть хоть какая-то надежда выглядеть презентабельно к ужину.
– Такое зрелище не каждый день увидишь.
Беатрикс поворачивается лицом к удивленному собеседнику. Сын лесничего прислоняется к широкому стволу дуба, ухмыляясь, как дурак.
“Что ты здесь делаешь? – спросил я. Она должна быть милосердной, благодарной за то, что с ней в лесу стоит Уильям Вудворд, а не его отец, который наверняка уже вытаскивал бы ее из-за деревьев. Но она не может заставить себя быть вежливой с незваным гостем. Это ее поляна с полым бревном для сидения и берегом, который так плавно спускается к кромке воды, что ориентироваться в ней не составляет труда, даже когда она грязная, – где она может вглядеться в мелководье и увидеть, как она оглядывается назад; где она могла бы добежать до дома бегом, прежде чем ее родители или сестры что-нибудь заподозрят.
Он пожимает своими широкими плечами. – Полагаю, то же, что и ты.
Беатрикс ощетинилась. – Ты ничего обо мне не знаешь.
Уильям одаривает ее плутоватой ухмылкой – той, от которой каждая девушка в Ланкоу падает в обморок, – и она борется с желанием закатить на него глаза. Он отталкивается от дерева и подходит к ней. “ Конечно, хочу. Ты Беатрикс Этвуд. Ты живешь в коттедже в конце переулка. Твой любимый цвет – желтый, но все твои платья коричневых оттенков. Ты любишь вплетать цветы в волосы. Твои ботинки всегда заляпаны речной грязью, даже в воскресенье ”. Его взгляд скользит к отпечаткам пальцев на банке.
Ее сердце бешено колотится. Эти вещи было нетрудно разглядеть. Их мог заметить любой.
Если бы они осмелились взглянуть на нее.
“Это только доказывает, что ты наблюдал за мной, Уильям Вудворд, – говорит она, – и что ты слишком много времени проводишь в дубравах”.
Его взгляд перебегает с ее растрепанных волос на перепачканное грязью лицо и перепачканное платье, как будто он раздумывает, не раскрыть ли ей все, что он в ней видит. Ее лицо горит. Она уверена, что не хочет этого знать.
Он кивает на берег реки. – Я только имел в виду, что подозреваю, что мы оба здесь из-за этого волка.
Она ахает. – Ты охотишься на него?
“ Что? Он смеется. “ Нет. Мой отец посадил бы меня под замок, если бы узнал, что я выслеживаю ее. Он понижает голос. “Ты охотишься на нее?”
Беатрикс закатывает глаза. “Я просто хочу увидеть ее”. Она никогда не видела волка, а увидеть что-то новое в Ланко – редчайшая из возможностей. Она не собирается отказываться от этого.
“Она тебя не пугает?” – спрашивает он.
“Нет”. Она не может этого объяснить, но чувствует родство со зверем. Может быть, потому, что она тоже хотела бы прожить свои дни в одиночестве в лесу.
“Она пугает меня”, – говорит Уильям, но в его голосе нет страха. В его голосе звучит благоговейный трепет.
“ Ты ее видел? – Спрашивает Беатрикс.
Он кивает. “ Она большая, больше любой собаки в деревне. Ее шерсть не похожа ни на что, что я когда-либо видел. Медь, пронизанная золотом, словно запечатлевшая последние отблески заката. И ее глаза... Он умолкает, погрузившись в воспоминания.
“ А что с ее глазами? Беатрикс подсказывает.
Он встречается взглядом с Беатрикс. “ Она смотрела прямо на меня. Это было так, как будто она смотрела в меня. А потом она просто исчезла за деревьями, как будто то, что она увидела, не стоило ее времени ”. Он качает головой. “ Она была красива. Странная, но красивая. Он быстро отводит взгляд, как будто сказал что-то, чего не должен был.
Беатрикс сглатывает, у нее внезапно пересохло в горле. – Она съест тебя живьем.
Уильям смеется. “ В этом я не сомневаюсь. Он наклоняется ближе, как будто собирается поделиться с ней секретом. “Вот почему я держусь деревьев”.
В уголках ее рта играет улыбка. – Я запомню это на следующий раз.
Он хмурится. – В следующий раз?
– Я ее еще не видел. – Она будет возвращаться в лес каждый день, если понадобится.
Уильям хмурит брови. Он похож на своего отца. “ Здесь не совсем безопасно. Он тоже говорит как его отец.
“Для тебя это достаточно безопасно”, – указывает Беатрикс.
“ Тебе не следовало оставаться здесь одной так близко к закату. Теперь он звучит нервно, даже испуганно. – Мне тоже не следует.
“ Это совсем не близко– – Но Беатрикс останавливается. На поляне стало темнее, небо над головой приобрело блекло-фиолетовый оттенок, становясь с каждым мгновением все более тусклым.
Она поворачивается спиной к Уильяму и убегает. Он не идет за ней, даже не кричит ей вслед. Может быть, она лишила его дара речи, убегая как сумасшедшая, не попрощавшись. Может быть, он слишком занят, смеясь над ней.
Беатрикс мчится домой, юбка путается у нее под ногами, сердце колотится о ребра. На бегу она загадывает тысячу бесполезных желаний: чтобы она не ходила в лес, чтобы ушла раньше, чтобы ее платье было чище, а прическа опрятнее. Что она может повернуть время вспять или, может быть, вообще остановить его.
Ее мать предостерегала ее от желаний, хотя ее мать желает сильнее, чем кто-либо из ее знакомых. Беатрикс не может вспомнить ни одной ночи, когда ее мать не становилась на колени возле ее кровати, не склоняла голову над сложенными руками и не желала про себя от всего сердца, чтобы ее старшая дочь придержала язык, как Алиса, или с радостью делала то, что ей говорят, как милая Изабелла. Она называет это молитвой, но Беатрикс не понимает, какое это имеет значение. Желания ее матери тоже никогда не сбываются.
Беатрикс медленно открывает дверь в их коттедж, ее грудь тяжело вздымается, дыхание едва сбивается. Она скрипит на петлях, предавая ее.
Все сидят за столом. Все смотрят. Все молчат. Ее мать бросает один взгляд на ее испорченное платье и испорченную прическу и тяжело вздыхает. Как будто Беатрикс тоже была испорчена.
– Прости, мама, я...
– Это не так, – огрызается ее мать.
Беатрикс проглатывает остаток своих извинений. Ее мать права. Она не сожалеет. Не так, как хочет ее мать. Изабелла опускает взгляд в свою тарелку, как будто может испытывать за нее угрызения совести.
“ Что ты можешь сказать в свое оправдание? Голос у ее отца медленный и хриплый. Он не повышает его. Его отставка ранила Беатрикс до глубины души. Он не может ожидать от нее ничего лучшего.
“ Ничего, сэр. Потому что, что бы она ни сказала, он не поймет, почему она убегает в лес при каждом удобном случае. Почему она не может заставить себя остановиться, как бы это его ни разочаровывало.
Когда Беатрикс вглядывается в мелководье реки, глаза, смотрящие на нее в ответ, не похожи на ее собственные. Они оба соответствуют – во всяком случае, достаточно близко, чтобы притворяться, – тусклому серовато-коричневому цвету речных камней. И что бы ни скрывалось в лесу, оно и близко не так пугает ее, как люди, которые отказываются туда ступать. В лесу она в безопасности, защищенная тем же, что преследует ее в Ланко: страхом. Она может дышать под деревьями. Это единственное место, где она чувствует себя самой собой.
– Тогда приведи себя в порядок и ложись спать.
“ Да, сэр. Беатрикс крадется мимо стола. От запаха жареной баранины с розмарином, моркови и свежего хлеба у нее текут слюнки. Она избегает широких, печальных глаз Изабеллы и неодобрительного взгляда Элис.
Она должна быть благодарна отцу, что он не попросил ее принести его ремень, но от легкости, с которой он отпустил ее, у нее внутри образовалась пустота и тяжесть. Он уже вернул свое внимание к тарелке. Как и все они.
Это портрет жизни без нее.
Она задается вопросом, действительно ли это то, чего они хотят.
Беатрикс еще не спит, когда ее сестры забираются в постель рядом с ней: Элис на дальнем краю их комковатого соломенного тюфяка, Изабелла втиснута между ними.
“ Беатрикс? – Шепчет Изабелла. В ее голосе слышится дрожь.
– В чем дело, Из? – спрашивает она.
–Как далеко ты зашел сегодня?
Укол печали пронзает грудь Беатрикс. Изабелла спрашивает о лесу, как будто это выдуманная земля, предназначенная для сказок на ночь, как будто она забыла поляну и все воспоминания, которые они там оставили. Она могла бы увидеть это сама, если бы осмелилась пройти мимо берега, где они стирают белье.
Она убирает золотистую прядь со щеки Изабеллы и заправляет ее за ухо. “ Дальше, чем я когда-либо была. Всего несколько шагов, но это все равно было правдой. Каждый раз, когда Беатрикс посещает лес, она убеждается в этом.
В нескольких дюймах от нее в темноте улыбается Изабелла. – Ты расскажешь мне об этом?
Элис ерзает на матрасе. Кровать скрипит. В комнате снова становится тихо. Беатрикс понижает голос, достаточно тихо, чтобы не насторожить родителей, и достаточно громко, чтобы Элис расслышала ее слова, когда она притворяется спящей.
Она рассказывает Изабелле о деревьях, птицах и реке, и ее сестра ахает, когда Беатрикс рассказывает ей о волчьих следах, пересекающих поляну. Она не упоминает Уильяма, боясь, что упоминание о нем вслух испортит воспоминание.
14 июня 1605г.
Лондон, Англия
Беатрикс вздрагивает от того, что кто-то стучит в ее дверь.
Ну, не ее дверь. В этом, похоже, и проблема.
“Убирайтесь, если не хотите платить”, – кричит мужчина с голосом, похожим на гравий, с другой стороны грубо обтесанного дерева.
Беатрикс стонет и переворачивается на другой бок.
Тяжелая дверь скрипит на железных петлях.
“ Ладно! Беатрикс фыркает, откидывая одеяло. Холодный утренний воздух касается ее обнаженной кожи, и дрожь пробегает по телу. Она спешит собрать свою одежду, разбросанную по комнате.
Она натягивает через голову свою грязную сорочку и ищет под кроватью чулки, натягивает и их, несмотря на дырки на каблуках от того, что слишком много раз ходила пешком по Лондону, чтобы сосчитать. Она достает из угла юбку и лиф и засовывает ноги в потрепанные кожаные сапоги, которые выбросила прошлой ночью у двери.
Стук прекратился, тишина в комнате стала тяжелой и тревожной. Беатрикс достает монеты из-под подушки и засовывает их в карман. Она садится на край неубранной кровати и пытается укротить свои непослушные волосы. Каштановые волны спадают ей на плечи, больше спутанные, чем кудрявые. Она распутывает узлы и начинает заплетать корону вокруг головы.
Может быть, она сократит это, докажет себе, что может измениться, что она не застряла. Но это было бы иллюзией, подобно дубам вдоль реки Уай, которые каждую осень теряют свои листья только для того, чтобы весной отрастить их заново. На самом деле это не перемена, просто время играет со мной злую шутку.
Время оказалось странным спутником. Некоторые дни тянутся как годы, а некоторые годы пролетают как дни. Только одно оставалось неизменным: Беатрикс. В ее волосах нет серебряных нитей, на резких чертах ее лица не написано ни радостей, ни печалей долгой жизни. Она такая же. Всегда такая же. Широко посаженные глаза, один карий, другой голубой, оба слишком старые для столь юного лица. Прямой нос и кривоватая улыбка. Светлая кожа, не обветренная солнцем. Тело, которого не коснулся возраст.
Чего она ожидала? Это было то, чего та глупая, напуганная девчонка желала – умоляла – не так ли?
Я хочу жить. Мне нужно больше времени. Пожалуйста.
Как будто эта глупая, испуганная девчонка была не ею.
Мужчина снова колотит в дверь. Беатрикс вскакивает с кровати.
“Это гостиница, а не публичный дом!” – орет он. Дребезжит дверная ручка. “Убирайся!”
Почему-то эти два крохотных слова до сих пор сводят ее с ума.
Беатрикс хватает свой плащ с изножья кровати и распахивает дверь. Она проносится мимо дородного хозяина гостиницы, спускается по узкой лестнице и оказывается в унылом лондонском утре. Она прислоняется к грубой оштукатуренной стене гостиницы и поднимает лицо к молочно-белому небу, позволяя туманному дождю остудить ее кожу и утихомирить гнев. Она прерывисто вздыхает.
Запах дождя на нагретой солнцем земле отсутствует на этих кривых лондонских улочках, его заглушает вездесущий запах дыма и мочи. Ее сердце замирает. Она никогда не думала, что будет скучать по запаху грязи и дождя. Она никогда не думала, что ей придется.
12 апреля 1501 года
Ланко, Англия
Знакомые запахи леса сменяются яркой, всепоглощающей болью, возвращающей Беатрикс к себе, хотя это грозит снова погрузить ее во тьму.
Он пронзает ее левую руку. Она втягивает воздух, и удар обжигает ее грудь. Она зажмуривает глаза и лежит совершенно неподвижно на холодной, усыпанной листьями земле. Боль поселяется в ней, пульсируя по всему телу. Рука, которой она может двигать, липкая от крови. В темноте она не может сказать, откуда это. Возможно, из-за пореза над глазом.
Она стискивает зубы, прижимает сломанную руку к телу и заставляет себя сесть. Она приваливается к упавшему дереву, тяжело дыша и испытывая тошноту. Она убегала домой из этого места больше раз, чем может сосчитать. Теперь она не уверена, что вообще сможет вернуться домой.
Она не уверена, что хочет этого.
Волновало ли кого-нибудь из них, что она ушла?
Они забеспокоились, когда она не вернулась к ужину?
Они ищут ее?
Солнце стояло высоко в небе, когда она пробралась в лес. Теперь листья древних дубов отливали серебром в свете убывающей луны. Они выглядят как гротескные, угрожающие звери, тянущиеся к ней из теней узловатыми конечностями: целый лес чудовищ, пришедших за ней. Она дрожит от этой мысли. От воспоминаний. Ее ушибленные ребра протестующе кричат, но она сдерживает рыдания. Плачем будет только хуже.
“ Беатрикс? Ты здесь? Алло?
Вспышка страха пронзает ее, как молния.
–Беатрикс!
Но она знает этот голос.
“ Я здесь! От этого усилия у нее на глазах выступают слезы. Или, может быть, это из-за вида Уильяма, продирающегося сквозь подлесок и падающего перед ней на колени.
“ С тобой все в порядке? Что случилось? Даже в темноте она видит беспокойство, отразившееся на его лице.
Его глаза не отрываются от ее глаз. Наблюдает. Ждет. Ее взгляд скользит вверх по массивному стволу дуба позади него, к широким ветвям, которые она больше не может разглядеть в ночи. “Я упала”, – говорит она, сглатывая подступающую к горлу желчь. “Мои ботинки запутались в подоле юбки”. Острая боль пронзает ее грудь, что-то более глубокое, чем тупая пульсация в области сердца.
Уильям бледнеет. Он провел свою жизнь среди этих деревьев, видел далекую землю с их головокружительной высоты. “Ты знаешь, как тебе повезло?” Его голос дрожит на грани облегчения и ужаса.
У нее сводит живот. Она точно знает, как ей повезло.
Невероятно повезло.
“ Давай отвезем тебя домой, – говорит он. – Ты можешь стоять?
Возможно, она справилась бы, ведь каждый шаг был мучительным напоминанием. Но от слов Уильяма ее ноги налились свинцом. “Нет”.
– Тогда я понесу тебя, – говорит он, уже наклоняясь к ней.
Ее глаза горят. – Я не вернусь.
“Хорошо, тогда куда мне тебя отвезти?” – спрашивает он, словно потакая ребенку, играющему понарошку. Возможно, он думает, что она ударилась головой.
“Никуда”. Ей больше некуда идти. “Я останусь здесь”. Там есть вода, и она может соорудить убежище. До наступления следующей зимы еще много времени, а она мало ест. Она может добывать корм или...
– Ты ранен, – указывает Уильям.
“Мне все равно”, – говорит Беатрикс. Синяки и порезы заживают. В конце концов, и кости тоже.
– Ты умрешь, если останешься здесь, – мягко говорит он.
“ Мне все равно. Но в ее глазах выступают слезы. Он прав. Она умрет здесь, в холоде, голоде, боли и одиночестве. У нее нет выбора.
– Мне не все равно, – говорит Уильям.
Как будто весь лес – весь мир —замолкает при его словах.
“Ты этого не сделаешь”, – уверяет его Беатрикс. Он заботится о ней, как о кроликах, которых он иногда находил страдающими в плохо расставленных силках, – сочувствие лесничего к раненому существу. Она ранена. Она в его лесу. Заботиться о ней – его долг.
“Ты даже не знаешь меня”, – добавляет она. Они не сказали друг другу ни слова с того дня, как она сбежала из леса, оставив его безмолвствовать после себя. Четыре года, кажется, прошли целую вечность назад.
Его глаза встречаются с ее. “ Я знаю, что ты счастлива на этой поляне. Как будто деревья снимают с тебя тяжесть каждый раз, когда ты проходишь под ними. Это единственный раз, когда я вижу твою улыбку. Я знаю, ты часами смотришь в Уай, как будто видишь сотни будущих, проносящихся мимо, но ты возвращаешься в Ланко. Он сглатывает, и у него перехватывает горло. “ Я знаю, ты всегда спешишь. Всегда куда-то спешишь, даже когда тебе некуда идти. Как будто ты боишься, что если ты остановишься хотя бы на мгновение, весь мир пройдет мимо тебя. Что все остальные будут продолжать двигаться вперед, а ты останешься позади, прикованный к месту, как дуб, в то время как все остальные – это река. Пока о тебе не забудут”.
У Беатрикс перехватывает дыхание. – Откуда ты все это знаешь?
“Потому что я знаю тебя”, – говорит он. “Потому что я тоже боюсь”.
“ Ты? Она как будто видит его впервые. Как будто ее видят впервые.
“ Да. ” Он берет ее руку в свою. Она теплая и мозолистая. – Я бы тоже жил в лесу, если бы мог, – говорит он. – Но, может быть, нам стоит вернуться в Ланко... вместе?
Вместе. В этом слове есть обещание, в том, как он осторожно держит ее за руку. Она кивает.
Уильям наклоняется к ней. От него слегка пахнет высохшим потом, шерстью и лесом. Он осторожно поднимает ее с земли, уверяет, что с ней все будет в порядке, когда она начинает протестовать против движения. Но его голос не похож на себя. Он звучит неуверенно. Испуганно.
Беатрикс прижимает поврежденную руку к груди, пока Уильям медленно несет ее к Ланко. Она кладет голову ему на плечо. Он пытается не дать ей уснуть. Он рассказывает ей о своей последней поездке в Глостер со своим отцом, о чудесном аббатстве, которое он там увидел. Но адреналин схлынул – сил заявить, что она больше никогда не хочет иметь ничего общего с Лансо, не осталось. Она хочет домой.
Ее вывернутая рука пульсирует, а израненное тело ноет. Усталость окутывает ее, как покрывало тумана, ее конечности наливаются свинцом, а разум немеет. Голос Уильяма растворяется в тишине.
Беатрикс ворочается в темноте, во рту у нее пересохло, мысли слишком разрознены, чтобы сложиться воедино, она застряла между явью, сном и небытием. Боль теперь стала далекой и отстраненной, как будто она принадлежит чьему-то другому телу, а не ее собственному.
Приглушенные голоса доносятся до ее ушей с кровати. MAMA. Папа. Изабелла. Даже Элис, приехавшая из своего нового коттеджа со своим новым мужем. Беатрикс не может разобрать каждое слово, но она слышит достаточно. Достаточно, чтобы понять, что голоса настоящие.
Нам давно пора подумать...
Возможно, с большим приданым...
Аббатство в Тинтерне...
Тьма снова овладевает Беатрикс, или, может быть, она добровольно погружается в ее объятия, ее единственное спасение от шепота.
