Текст книги "У нас есть только время (ЛП)"
Автор книги: Эми Тордофф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)
19 марта 2102 года
Лондон, Англия
Беатрикс знала, что этот день настанет. Каждый раз, когда она переворачивала страницу в дневнике Оливера из будущего в прошлое – прошлое становилось все тяжелее, будущее исчезало у нее под пальцами, – ее сердце замирало. Каждая страница, исписанная ее мелким почерком, служила жестоким напоминанием: время идет, движется неумолимо, бесконечно вперед.
Знание никак не облегчило боль в ее груди, жжение в глазах, комок в горле. Осознание этого не мешает ее слезам капать на открытые страницы его блокнота.
Последние страницы.
Она видела удивительные достопримечательности и встречалась с удивительными людьми, но не нашла его. И теперь, наблюдая, как ее слезы текут по странице, окрашивая черные чернила, мне кажется, что он снова оставил ее.
После Вудстока в глубине души она знала, что он не вернется. Она подавила этот страх, продолжала идти вперед, продолжала пытаться. Каждая новая страница содержала слабейшую надежду, что, может быть, на этот раз она ошиблась, что, может быть, на этот раз она найдет его. И каждый раз она снова оставалась одна; и все же она думала, что остановится. Но она этого не сделала. Она не могла. Поэтому она путешествовала по миру в поисках его. Пока у нее не закончились страницы. Пока у нее не иссякла надежда.
Итак, она вернулась в Лондон. В собор Святого Павла. В какое-нибудь старое, знакомое и принадлежащее ей место. Если не домой, то во что-нибудь похожее. Потому что теперь, когда ее карта израсходована, она не знает, куда еще пойти.
Сегодня вечером в галерее тихо. Горстка посетителей сидит у края купола, перешептываясь и прислушиваясь. Еще несколько человек смотрят через высокие железные перила на мозаичный пол далеко внизу. Беатрикс устраивается у стены, на месте, которое она всегда выбирает. Она закрывает глаза и прислушивается, как будто все еще может слышать шепот Оливера в стенах.
Она вытирает слезы и проглатывает комок в горле. Она переворачивает последнюю страницу, переносит ее в прошлое вместе с остальными своими воспоминаниями об Оливере. Финал.
Пока нет.
Беатрикс достает из кармана своего желтого бушлата выцветший конверт. Оливер подарил ей это 137 лет назад, под звездами Ланко, сказал открыть, когда она будет готова. Она не могла заставить себя прочитать его прощание, когда у нее все еще была надежда, что она сможет найти его. Теперь эта надежда растрачена, как и ее карта. Его прощание – все, что у нее осталось.
Она все еще не готова, но мне кажется, что открыть его – правильный поступок.
Единственное, что осталось сделать.
Она просовывает палец под клапан и осторожно вскрывает конверт. Она достает сложенную, испещренную пунктиром страницу с неровным, оторванным краем, Би, написанную поперек обложки знакомым почерком Оливера. Настоящая последняя страница его дневника.
Беа—
Если ты читаешь это, я думаю, пришло время нам попрощаться.
Я знаю, ты их ненавидишь. Но, по-моему, я пытался написать это по меньшей мере сотню раз и не могу. Выразить словами все, что ты для меня значишь, невозможно. Я никогда не мог отдать должное. Итак, я добавляю адрес того места, которое я хочу, чтобы ты увидел. Место, которое я хочу увидеть вместе с тобой. Наверное, в память о старых временах.
Надеюсь, ты придешь. Надеюсь, у тебя будет для меня тысяча новых историй.
–Оливер
Она просматривает дату, которую Оливер нацарапал внизу страницы, – карту во времени, ведущую к нему. Дрожащими руками она засовывает листок в дневник, между своей последней записью и обложкой, где все хаотичные желания Оливера со временем поблекли.
Их последнее совместное приключение.
Она закрывает блокнот и прижимает его к груди. У нее есть сто лет, чтобы добраться туда. Сто лет без плана, без руководства, без идеи, куда идти или что делать дальше – без привязки к Оливеру и его дневнику.
Сто лет, чтобы прожить свою жизнь, как и где ей заблагорассудится.
Так она и делает.
17 сентября 2202 года
Кембридж, Массачусетс
Время по-прежнему остается странным спутником.
Чем ближе Беатрикс к тому дню, когда Оливер пообещал встретиться с ней, тем медленнее это проходит, каждая неделя тянется, каждый день ползет, каждый час прилипает – как что—то из «Приключений Алисы в Стране чудес»– пока она не убедится, что все должно быть окончательно разрушено.
Она думала о том, чтобы найти Оливера пораньше, просто чтобы это прекратилось. Но это глупая идея, подпитываемая ее нетерпением. Она хочет увидеть его снова, отчаянно нуждается в каждом дополнительном моменте, который она может провести с ним. Но не настолько отчаянно, чтобы рисковать всем, что они уже разделили, нарушать клятву, которую она дала ему в Ланко. Итак, она ждет.
Рассветает так, словно это любой другой день. Беатрикс выходит за двери музея красного кирпича, плотнее запахивая свой огромный кардиган из-за прохладного утра. Она не уверена, когда приедет Оливер, но спустя 233 года она не хочет упустить ни единого момента с ним.
Преподаватель открывает дверь и провожает Беатрикс внутрь, подальше от мрачного бостонского утра, которое напоминает ей Лондон. Она покупает билет и следует указателю, указывающему путь к выставке Стеклянных цветов.
Она входит в галерею и ахает. Оливер Роудс все еще пытается произвести на нее впечатление.
Вдоль стен выстроились ряды стеклянных витрин. Другие свободно стоят в центре светлой галереи, отделанные теплым темным деревом. Все они заполнены цветами, точно расположенными на белом фоне, на каждом из которых есть бирка с научными деталями. Цветы любой формы, любого размера, любого цвета – некоторые только что распустившиеся, некоторые почти израсходованные – со всего мира. Каждое из них яркое, нежное и потрясающе красивое. Каждое изваяно из стекла столетия назад.
“Они выглядят так реалистично, не правда ли?” Преподаватель останавливается, проходя мимо витрины, чтобы полюбоваться веткой с осенне-красными кленовыми листьями. “Каждый день кто-то приходит сюда и думает, что они настоящие”.
Но цветы настоящие. Они просто...
Бессмертный.
Доцент удаляется, а Беатрикс бродит по выставке, покорно заглядывая в каждый ярко освещенный витрины, в то время как ее желудок скручивается в узел, а сердце грозит выскочить из груди. Ожидание. Надежда.
Цветы не приносят утешения. Они даже не отвлекают, пока она ждет Оливера и то, что, как она знает, неизбежно последует дальше.
Прощай.
Потому что цветы застыли во времени и хрупкие, стекло хранится за стеклом. Потому что они слишком сильно напоминают ей о ее сердце, о том, каким оно стало за последние два столетия в ожидании Оливера. Ждет, чтобы разбиться вдребезги.
Она не замечает, что плачет, пока молодая женщина с волосами цвета жевательной резинки не спрашивает ее, все ли с ней в порядке.
“ Хорошо, спасибо. Она быстро отметает улики и смотрит на женщину с вымученной улыбкой, как будто это все докажет.
Глаза женщины встречаются с ее глазами и широко раскрываются. – Вы Беатрикс?
– Как ты...
“Оливер”.
Ее сердцебиение прерывается. “ Ты знаешь Оливера? Она констатирует очевидное, но безопаснее задать вопрос, на который она знает ответ, чем задать тот, от которого у нее замирает сердце: Почему его здесь нет?
Женщина смотрит на Беатрикс, ее рот слегка приоткрыт, широко раскрытые карие глаза обшаривают ее. Она качает головой. “Извините, я не ожидала, что вы окажетесь здесь на самом деле”, – быстро говорит женщина. “Я не ожидала, что вы действительно будете здесь”. Она натягивает улыбку. “Я его подруга Зои”.
“ Оливер– ” Беатрикс проглатывает комок, подступающий к горлу. “ С ним все в порядке? С ним должно быть все в порядке. У нее еще есть время. У него еще есть время.
Зои колеблется. “ Он не собирался приходить, поэтому попросил меня встретиться с тобой. Он просил передать тебе это. – Она протягивает Беатрикс сложенный листок бумаги.
Она берет его дрожащей рукой и открывает. Это его почерк, но не такой аккуратный, как на страницах дневника, нетвердые слова нацарапаны на больничной бумаге.
Беа—
Надеюсь, цветы понравятся вам так же сильно, как витражи на Великой выставке. Мне так жаль, что меня нет здесь, чтобы посмотреть на это вместе с вами. Я говорил тебе, что постараюсь вернуться к тебе со всем, что во мне есть. Оказывается, всего, что есть во мне, больше недостаточно. Это пытка – знать, где ты, знать, что ты так близко, но я все еще не могу до тебя дотянуться.
Я попросил Зои привести тебя домой, если ты хочешь меня увидеть, но если это хотя бы часть того, что ты чувствовала каждый раз, когда я уходил от тебя, тогда я не знаю, как ты могла смотреть на меня дальше, не говоря уже о том, чтобы хотеть увидеть меня снова.
Я не могу представить, как долгой была для тебя эта разлука, как это было тяжело. Я бы хотел увидеть тебя снова, но если ты не хочешь меня видеть, я пойму. Правда.
–Оливер
Он дает ей выбор, выход. Потому что это конец всему, что они разделили, что когда-либо имели вместе. Потому что у него закончилось время, а у нее его никогда не будет.
Она снова перечитывает записку, но слова не меняются. Что бы она ни выбрала сейчас – в этот момент – пути назад нет.
Но Оливер ошибается. Это вообще не выбор.
Она поднимает взгляд на Зои. – Я хочу увидеть его. – Больше, чем она когда-либо хотела чего-либо за всю свою жизнь.
Беатрикс застыла на пороге спальни Оливера, холод пронизывает ее изнутри, голос застрял у нее в горле.
"Аполлон-11" казался концом. Как и Вудсток. Как и переворачивание последней страницы дневника Оливера. Но ни один из этих финалов не был похож на этот – как будто время вступило в сговор с горем, чтобы наполнить ее вены печалью, страхом, гневом, болью и отчаянием, всем сразу. Как будто единственное, что держит ее на плаву, – это любовь, такая глубокая, что причиняет боль. Она не уверена, что в конце концов поглотит ее. Потому что на этот раз это действительно конец.
Она не видела Оливера более двух столетий. Он – ее прошлое, потерянное для нее давным-давно. И все же он здесь, такой, каким она его помнит. Более слабый. Бледнее. Но все еще он. Все еще здесь.
–Оливер?
Он поворачивается к ней, не поднимая головы от горы подушек. У нее вырывается вздох. Его глаза цвета летнего неба запали, стали более серыми, переходя в зимнюю синеву. Тяжесть его взгляда на ней все еще заставляет ее сердце биться чаще.
“ Би? Он приподнимается, чтобы сесть на своей односпальной кровати. Это требует больше усилий, чем следовало бы.
Она делает шаг вперед, потом еще один, не столько направляясь к нему, сколько попадая в его орбиту.
Оливер пристально смотрит на нее. Она останавливается на краю его кровати, достаточно близко, чтобы протянуть руку и взять его за руку, если захочет. Если осмелится. Ей интересно, слышит ли он, как колотится ее сердце.
“ Двести тридцать три года, два месяца и один день. В его голосе слышны изумление и ужас, как будто он только сейчас осознал, насколько длинна вечность.
“ Мне пришлось пройти долгий путь. Она замечает тень улыбки на его губах, когда он разглядывает ее.
“ Я боялся, что больше никогда тебя не увижу. Его голос хриплый, но она все равно слышит в нем облегчение.
“Я тоже”, – признается она.
Он берет ее за руку и переплетает свои пальцы с ее. Ей хочется растаять от его прикосновений. Она опускается на кровать рядом с ним. “Я скучал по тебе”. Больше, чем она когда-либо думала, что можно скучать по кому-либо.
Оливер заправляет прядь волос ей за ухо – знакомый жест и нежная ласка, которых она не чувствовала столетиями. – Мне очень жаль, Би...
– Не надо, – твердо говорит она.
“ Я хотел найти тебя. ” Его тусклые глаза темнеют от боли. “ Но я ничего не мог поделать. Я опоздал. Я должен был...
Беатрикс кладет руку ему на щеку. Он замолкает. “ Ты оставался со мной так долго, как мог. Я бы ничего не стал менять”.
– Но ты так долго ждал.
Так и есть. Но она подождала бы дольше – ждала бы вечно, – просто чтобы провести с ним еще один день, еще один час, еще одно мгновение.
“Когда ты исчез, я не знала, что делать”, – признается она. Его взгляд затуманен чувством вины. “Я думала о том, чтобы попытаться совсем забыть тебя. О том, что пытался заставить себя возненавидеть тебя. Я перебирал все воспоминания, которые мы когда—либо создавали вместе, в поисках чего—нибудь – чего угодно, – что облегчило бы потерю тебя. Я не мог этого сделать.
Оливер сжимает ее руку. Она сожалела только об одном, об одном-единственном сожалении, которое ранило ее каждый раз, когда она вспоминала о нем. Она наклоняется вперед, и ее губы находят его в мягком поцелуе. Тепло разливается по ней, борясь с холодом, пробирающим до костей. – Я люблю тебя, – шепчет она.
Она не знала, что это была любовь в Венеции или на балете. Была слишком напугана, чтобы признать, что это могло быть, когда она танцевала с ним на берегу Темзы. Знала, что Оливер был влюблен в нее, когда впервые повел ее в Галерею Шепота. И все же она не осмеливалась прислушаться к шепоту своего сердца.
Она хотела сказать ему после взрыва в Барнбоу, но ей потребовались все силы, чтобы сказать: "Останься со мной", и это было все равно, что вырвать себе сердце, признав, что она не хочет быть одна. Что она нуждалась в нем. Я люблю тебя, казалось, гораздо меньше, чем это. Даже Парис не смог вырвать эти слова из ее сердца на волю.
“Я должна была сказать тебе”. Должна была говорить ему об этом при каждом удобном случае.
– Ты не должна была. – Он обнимает ее и притягивает ближе.
Как же она скучала по этому. Скучала по нему. Она снимает туфли и ложится рядом с ним.
Он нежно целует ее в лоб. “ Я тоже люблю тебя, Би. Всегда.
Беатрикс прислоняется к кухонной стойке, глядя в окно над раковиной. Клочья облаков проносятся по серому небу, пока она ждет, пока закипит чайник. Зои показала ей, где хранятся кружки, достала из кладовки коробку с чайными пакетиками и, быстро извинившись, ушла.
Она недалеко ушла. Беатрикс слышит, как она шепчется с Люком, прямо через холл, в гостиной.
“Я не говорю, что он лжет”, – говорит Зои. “Я говорю, что то, во что верит Оливер, и то, что является правдой, возможно, уже не одно и то же”.
“ Ты нашел ее там, где он сказал, – говорит Люк. – Он не бредил на этот счет.
“ И что? Он мог встретиться с ней где угодно.
– Тео верит ему, – многозначительно говорит Люк.
“Тео сказал, что Оливер не лгал о ней”, – говорит Зои. “Это не одно и то же”.
Входная дверь со скрипом открывается, затем захлопывается. Приближаются тяжелые шаги. Остановка. Пульс Беатрикс учащается.
“ Где она? – Спрашивает Тео.
Чайник свистит -визжит. Выдает ее. Беатрикс быстро снимает его с плиты. В оглушительной тишине у нее звенит в ушах.
В дверях появляется Тео, сжимая в руке бумажный пакет с логотипом аптеки. Он бросает его на прилавок, когда его усталый взгляд находит ее. Он замирает.
– Привет, Тео.
Он смотрит на нее так, словно увидел привидение. Потому что для него она таковым и является.
“ Какого черта? Голос Тео пронизан страхом и замешательством. – Как... кто ты такой?
Зои врывается на кухню, Люк следует за ней по пятам. Он переводит взгляд с Беатрикс на Тео и обратно. – Все в порядке? – спросил я
“Она была в больнице”, – говорит Тео. “В ночь, когда погибли наши родители. Она сбила меня с ног”.
– Ты же не думаешь на самом деле... – начинает Зои.
“Я помню ее глаза”, – огрызается Тео. “Ее одежда была испачкана кровью. Охрана преследовала ее по коридору”.
“Ладно, это довольно запоминающееся”, – признает Люк.
Беатрикс тоже помнит его глаза, настолько похожие на глаза Оливера, что чуть не остановилась. “Я никогда не хотела ехать в больницу”, – шепчет она. “Просто несчастный случай”.
Глаза Тео расширяются. – Ты был там?
Она все испортила. Повсюду была кровь – ее, их – острые осколки стекла впивались в ее плоть, пока она ползла, чтобы добраться до них, вой сирен становился все громче. Ближе. Но что ей оставалось делать? Она не могла оставить их. “Когда прибыли парамедики, они увидели, что я вся изрезана стеклом. Я подумала, что будет лучше не устраивать сцен, поэтому позволила им отвезти меня в больницу. Я исцелилась слишком быстро. Мне пришлось бежать, пока они не поняли, что я больше не ранен. ” Прямо на Тео, его разум был ошеломлен, сердце разбито, он шел сообщить Оливеру новости.
“ Подожди, почему ты был ранен? – Спрашивает Люк. Зои тычет его локтем в ребра.
Беатрикс смотрит на Тео. Он кивает. Он хочет знать. “Машина приземлилась на крышу”, – бормочет она. Она все еще видит это, когда закрывает глаза. “Я вышиб окно, чтобы держать твоего отца за руку”.
“Почему?” Спрашивает Тео. Его голос едва слышен как шепот.
“Потому что никто не должен умирать в одиночестве”.
–Мама?-спросиля.
“Уже уехала”, – говорит Беатрикс. Ее сердце разрывается при воспоминании о гибкой, живой женщине, все еще сидящей в той машине. “Мне очень жаль”.
Глаза Тео сияют. – Оливер попросил тебя сделать это?
“ Оливер не знает. Она не столько планировала ехать на место аварии, сколько поняла, что будет там.
Тео проводит рукой по волосам. Он похож на Оливера, или, может быть, это Оливер похож на Тео, когда делает это. “Вы работаете на Aevum?”
Беатрикс качает головой. Он тоже говорит как Оливер той ночью в Венеции. “Я не работаю на Aevum. Я не работаю ни на одно агентство. Я не работаю на правительство и не путешествую во времени по университетской программе. Но Оливер уже рассказал тебе все это, не так ли?”
Тео не может выдержать ее взгляда.
“Он так и сделал”, – признает Люк.
“Он рассказал нам все”, – добавляет Зои.
Она раздумывает, не пойти ли легким путем, не сказать ли им, что болезнь Оливера, должно быть, повлияла на его рассудок. Но Оливер доверил им правду. Они должны верить ему, как он верил ей.
“Если бы я путешествовала во времени, чтобы увидеть Оливера во время его экскурсий, почему бы мне не отправиться в его настоящее, чтобы быть с ним?” – спрашивает она.
“ Может, и так, ” говорит Тео. – Вот почему он договорился встретиться с тобой в музее, где тебя нашла Зои.
“Он договорился о встрече со мной, потому что я отказалась попрощаться с ним в 1965 году”, – говорит она. “В моем настоящем. А потом было слишком поздно. Если бы я был путешественником во времени, я бы пришел к нему.
Люк качает головой. – Я ничего не могу прояснить.
“Я знаю, ты пытаешься защитить своего брата, Тео”, – говорит Беатрикс. “Ты делаешь это так долго, что не знаешь, как остановиться. Но мне нечего тебе доказывать. ” Она закатывает рукав свитера и подходит к нему ближе. Она протягивает ему свою обнаженную руку. “Но ради Оливера, если ты хочешь вскрыть меня и посмотреть, как моя кожа срастется сама собой, во что бы то ни стало, вперед”.
Тео выглядит испуганным. “ Прости. Это просто так...
“ Невероятно? – Спрашивает Беатрикс. “ Я знаю. Вот почему Оливер – единственный, кому я когда-либо рассказывала. Но теперь он доверил это вам троим, так что мы здесь.
– Потому что он думал, что мы ему поверим, – виновато говорит Зои.
– Я верю ему, – говорит Люк.
Зои долго изучает Беатрикс. Она не знает, что видит Зои, когда их глаза встречаются, но ее взгляд смягчается. “Я тоже”
Беатрикс смотрит на Тео. Его плечи опускаются. Потому что Оливер рассказал ему все. Потому что он верит ему. – Мне очень жаль, Беатрикс.
– Мне тоже жаль.
18 Сентября 2202 года
Винчестер, Массачусетс
Оливер беспокойно спит в темноте. Беатрикс не может. Она встает с его кровати, подходит к окну напротив и отодвигает тяжелую штору. Последние звезды сумерек гаснут, растворяясь в приближающемся рассвете.
“ Доброе утро, ” говорит Оливер с кровати. Его голос звучит неуверенно, как будто он не должен произносить эти слова в этот день. Его последний полный рабочий день. На его лице запечатлены агония и изнеможение.
Беатрикс зарывается в одеяла рядом с ним. “ Пока нет, ” говорит она. – Солнце взойдет только через три минуты.
Уголок его рта приподнимается. “ Откуда ты это знаешь? Ты стал метеорологом, пока меня не было?
Она проглатывает комок, вставший у нее в горле. “Я подумала, что мы могли бы пережить еще одно приключение вместе. Еще одна вещь, которую мы никогда не делали”.
Он натягивает улыбку, такую усталую и болезненную, что ей хочется плакать. – В чем дело?
Она кладет подбородок ему на грудь. – Любуйся восходом и заходом солнца в один и тот же день.
Он нежно целует ее в лоб. – Я бы с удовольствием.
Они смотрят сквозь стекло, как солнце пробивается над горизонтом. Оливер сжимает ее руку. “Я не хочу уходить”, – говорит он ей, вселенной, всем, кто услышит его мольбу.
Она сжимает его. – У тебя еще есть время.
Часы.
Она отгоняет эту мысль, но она таится в тенях ее разума, отравляя все остальные мысли своим ядом. Вот и все.
“ Я тебе кое-что принесла, ” говорит она. Она переворачивается и тянется за своей сумкой, брошенной на пол рядом с кроватью. Она роется внутри. “Или мне следует сказать, я принесла тебе кое-что обратно”. Она достает его дневник.
Это не та, которую он оставил в том мотеле во Флориде. Кожаная обложка стала мягче, потерлась от его прикосновений, а затем от ее. Углы загнуты, края страниц обесцвечены. И он вдвое толще – как минимум – набит обрывками бумаги и открытками с ее записями, уже не тонким блокнотом, который он мог бы сунуть в карман пальто.
Это больше не его. Это их.
Она протягивает книгу Оливеру. Он проводит кончиками пальцев по тисненой обложке, листает страницы с точками. – Ты закончил?
“У меня было время”, – говорит она.
Оливер закатывает глаза. Но все равно улыбается.
Он медленно переворачивает страницы, останавливается, когда доходит до одной, озаглавленной его корявым шрифтом, но заполненной ее аккуратным курсивом. Он передает ей блокнот. – Ты расскажешь мне об этом?
Беатрикс бросает взгляд на страницу. Вудсток. Ее первая запись. “ Тебе бы это понравилось. ” Укол печали пронзает ее сердце при воспоминании о тех давних днях. – Мне жаль, что тебе не удалось пойти.
Оливер сжимает ее руку. – Я рад, что ты это сделала.
Она устраивается поудобнее у него на плече. Он больше не пахнет Ланко. Она вдыхает его, настоящего, здесь и сейчас, и своего. Он обнимает ее одной рукой.
Она рассказывает ему о Вудстоке. О том, как потом жила в Нью-Йорке. О путешествиях по миру, о слежке за его дневником, обо всех замечательных людях, которых она встретила, и о странных приключениях, которые у нее были, потому что она это делала.
Она рассказывает ему, что брала урок в танцевальной студии его матери в день ее открытия.
Она рассказывает ему о фейерверке в Вашингтоне. Как его отец заставлял ее смеяться до боли в боках, как его мать знала все лучшие места, где можно поесть, отдохнуть и понаблюдать за празднованием. Как она может видеть их обоих в Оливере сейчас, как видела его в них обоих в тот день.
Он слабо улыбается ей. – Я знал, что ты им понравишься.
Она берет его за руку. Она говорит ему, что была с ними в конце.
“ Спасибо тебе, ” шепчет он. Она вытирает слезу с его щеки.
Беатрикс говорит до хрипоты. Однажды она думает, что Оливер заснул, но когда она замолкает, он открывает глаза и просит ее продолжать. Когда она добирается до последней заплаканной страницы, то с трудом разбирает собственный почерк.
Оливер проводит по нему пальцами, размазывая чернила по мятой бумаге. – Что случилось?
“У меня иссякла надежда”, – признается Беатрикс.
Его взгляд темнеет. – Тогда что ты сделал?
Она закрывает блокнот. “Мне показалось, что это конец. Итак, я начала снова. Я вернулась в Лондон”. Потому что она всегда возвращается в Лондон. “И тогда я выжила”. Создала свои собственные воспоминания, красивые и уродливые, и принадлежащие исключительно ей.
Она нежно проводит рукой по его щеке. “ Я не была призраком, Оливер. Я обещаю.
Для Беатрикс время никогда не текло так быстро, как река Уай, вздувшаяся от весенних дождей, мчащаяся, мчащаяся, мчащаяся прочь. Она часами лежит с Оливером, свернувшись калачиком вокруг него на его кровати, предназначенной для одной, не разговаривая, ничего не делая, только существуя с ним. В то же время. В том же месте.
Они смотрят на закат.
“ Би? Его голос стал слабее, угасая вместе с дневным светом. Она все еще слышит в нем страх.
Она кладет подбородок ему на грудь. – Да?
“ Я не думаю– ” Его голос срывается. – Я не могу попрощаться с тобой.
Она сжимает его руку. – Ты не обязан.
– Мне так жаль.
Беатрикс проводит пальцами по его растрепанным кудрям. “ Не извиняйся. Нам не нужно прощаться.
Оливер ищет ответы в ее разноцветных глазах.
“Когда я делал свои записи в твоем дневнике, я представлял, что каждый человек на этих страницах все еще там, все еще существует в свои моменты. Нил Армстронг, ступающий на Луну. Эти танцоры, прыгающие по сцене в "Друри-Лейн". Королева Виктория посещает Великую выставку снова и снова ”.
Оливер улыбается, представляя это.
“Как еще ты можешь перенестись в те моменты, если они не всегда рядом и не ждут тебя?” Она кладет голову Оливеру на грудь, прислушиваясь к глухому стуку его сердца сквозь тонкий хлопок футболки.
Сюда. Сюда. Сюда.
“Я уверен, Люси могла бы дать тебе какое-нибудь научное объяснение”, – говорит Оливер. Его грудной голос грохочет под ней, совсем как раньше. “Но мне нравится твой”. Он обнимает ее одной рукой.
“Подумай обо всех временах, обо всех местах, где мы были вместе. Танцуя на площади Сан-Марко или на замерзшей Темзе. В моей гостиной и на улицах Лондона. На балконе отеля с видом на Париж. Мы всегда будем там ”. Вместе, кружась сквозь само время.
Глаза Оливера закрываются. Страх сильнее, чем когда-либо испытывала Беатрикс, слезы открывают бездну внутри нее. Она теснее прижимается к нему, прислушивается к биению его сердца, желает, чтобы ее собственное билось вместе с ним. Останься со мной.
“Я всегда буду в "Глобусе" шарить у тебя по карманам”, – тихо говорит Беатрикс ему на ухо. Она ждет, что он скажет ей, что она ничего у него не крала, что она была единственной, кто когда-либо пытался.
Он делает неглубокий вдох. Она сжимает его руку. Останься со мной.
Слезы наворачиваются на ее глаза, когда воспоминания наполняют ее сердце. “Ты тоже всегда будешь рядом, принимая абсолютно безумное решение пригласить женщину, которая замахнулась на тебя ножом, на ланч”.
“ Лучшее решение в моей жизни, ” бормочет он. Он не открывает глаза.
У нее вырывается нечто среднее между смехом и рыданием. “Мы все еще стоим на мосту Риальто”. Она старается сдержать слезы, сохранить голос ровным. “Все еще исследую мир под одной огромной стеклянной крышей. Все еще считаю звезды над Ланко. Всегда. Даже когда ты уходишь”. Ее голос срывается. Слезы текут по ее щекам, просачиваясь сквозь рубашку Оливера на его кожу. “ Тебе не обязательно прощаться со мной, Оливер. Потому что мы с тобой никогда не расстанемся.
Оливер пытается открыть глаза. Когда она смотрит в них, что-то в ее стеклянном сердце трескается, как будто знает, что это в последний раз. Потому что он тоже это знает.
“ Не попрощаешься? – Что? – шепчет он.
Она нежно целует его в лоб, целует в губы и ощущает соленый привкус собственных слез. Его. – Никогда.
Беатрикс не помнит, как вышла из комнаты Оливера. Она не помнит, как спустилась по лестнице или села на выцветший диван рядом с Зои. Не помнит, кто накинул ей на плечи вязаное одеяло, хотя кружку чая ей подает Тео, именно так, как она любит. Он спросил ее? Она сказала ему? Она обхватывает обеими руками огромную керамическую кружку, позволяя ее теплу согреть себя. Она обжигает, но ей все равно. По крайней мере, эта боль другая.
Тео садится в низкое кресло рядом с ней. – Как он?
“Спит”. Это все, что она помнит. Помнит панику, которая поднялась внутри нее, когда его глаза закрылись, желание разбудить его, удержать рядом с собой. Она делает глоток чая. Он обжигает ей язык. Она все еще чувствует холод и пустоту, как будто из нее все вытекло.
Ничего не остается, как ждать. Снова. Все еще. Ждать того неизбежного момента, когда Оливер оставит ее навсегда. Оставит их навсегда. Потому что Зои, Люк и Тео собрались с ней в гостиной, погрузившись в свои собственные мысли и воспоминания об Оливере.
Ему бы не хотелось видеть их такими. Если бы он был здесь, он бы взял ее за руку или прижался лбом к ее лбу и сказал: Поговори со мной, Би. И она это сделает.
Она болезненно сглатывает комок, подступающий к горлу. – Я залезла в карман Оливера в “Глобусе". Он тебе сказал? Так мы и познакомились. Она оживляет свои воспоминания. Приятно поделиться ими с другими, сделать их более реальными. “И когда он попытался пригласить меня на ланч, я замахнулась на него ножом”.
Зои смеется. Звук кажется чужим в тяжелой тишине, слишком теплым и ярким: луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи. Беатрикс приветствует его.
Люк качает головой, ссутулившись в дальнем углу дивана напротив нее. – Я назвал это чушью собачьей, когда он мне сказал. У него ни за что не хватит смелости на это. Он сказал, что ему ничего не угрожает.
“Он не думал, что я воспользуюсь этим?” Спрашивает Беатрикс.
“О нет, это сделал он”, – подтверждает Зои. “Он просто знал, что даже если ты ударишь его ножом, это его не убьет”.
“Я указал на то, что это все равно будет чертовски больно”, – говорит Люк.
Зои ловит взгляд Беатрикс. – Он сказал, что оно того стоило.
Беатрикс качает головой. Он бы так и сказал, не так ли? “Ну, я не наносила ему удар ножом. Мы пообедали, и я переплатил ему за экскурсию по Лондону.
Уголки губ Зои изгибаются, и она бросает взгляд через кофейный столик, заваленный упаковками от фастфуда и полупустыми чашками, на Люка. “Я познакомился с этими двумя на ориентации для первокурсников. Я был очень нервным первокурсником. Для начала, я посещал слишком много занятий. Оливер всегда знал, когда я была в стрессе, когда у меня был плохой день, когда я нуждалась в ком-то. Это было что-то вроде странного шестого чувства. Я думала, что он был самым чутким человеком, которого я когда-либо встречала. Оказывается, он просто умел считать”.
Беатрикс хмурит брови, что-то упуская. Люк пытается – и безуспешно – подавить смех.
Зои закатывает глаза. “У меня была дурная привычка грызть кончики всех своих карандашей во время работы. Закончив пользоваться ими, я втыкала их в волосы. Но если я устану, я забуду, найду другой карандаш, а потом воткну его себе в волосы ”.
– Промойте и повторите, – добавляет Люк.
“Чем больше карандашей было в моих волосах, тем сильнее я нервничала. Я даже не осознавала этого. Оливер обо всем догадался”.
“Однажды она поднялась до семи”, – говорит Люк.
“Я писал свое предложение к диссертации, и давайте просто скажем, что все шло не очень хорошо. Оливер не спал всю ночь со мной в лаборатории, пока я не разобрался в этом. Он понятия не имел, о чем я говорю. Он просто знал, что мне нужно было все обсудить, нужен был кто-то, кто поддержал бы меня ”. Глаза Зои сияют. “Он был моим кем-то”.
