Текст книги "У нас есть только время (ЛП)"

Автор книги: Эми Тордофф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

23 мая 2202 г.

Бостон, Массачусетс

Оливер открывает тяжелую дверь, выкрашенную в абсентно-зеленый цвет и тускло светящуюся в свете неоновой вывески, установленной над ней. Бар битком набит студентами колледжа, которые танцуют, пьют и перекрикивают грохочущую басовую партию, празднуя окончание года или четырех. Шесть, если вы Оливер, Люк и Зои. Конец целой эпохи.

Зои подзывает его с края переполненной танцплощадки. Она почти такого же роста, как он, даже в своих поношенных парусиновых кроссовках, с бронзовой кожей и лукавой улыбкой, которая заставляет ее выглядеть так, будто она знает что-то, чего не знаешь ты. Зная Зои, она, вероятно, знает. Ее жевательно-розовые волосы все еще уложены в гладкую прическу после выпуска, но она переоделась в мини-платье с блестками.

“Извините, я опоздал”. Он заснул на диване после церемонии и не просыпался, пока на улице не стемнело. Его так и подмывало забраться к нему в постель, но он знал, что Зои никогда не позволит ему смириться, если он пропустит последний вечер в баре в их карьере в колледже.

Она кричит ему в ухо. – Люк ждет тебя. – Кто-то тащит ее обратно в толпу, прежде чем он успевает ответить.

Оливер огибает танцпол. Он находит Люка в той же кабинке, которую они занимали шесть лет назад, когда их фальшивые удостоверения личности впервые позволили им войти. Песочно-светлые волосы Люка тогда были распущены до плеч, на квадратном подбородке виднелась щетина. Он уверен, что Люк из той ночи не узнал бы аккуратного мужчину, сидящего сейчас перед ним.

Люк толкает бутылку пива через стол. – Если оно теплое, то это потому, что я купил его для тебя час назад.

“ Извини. Оливер делает глоток теплого пива в знак примирения. Оно ударяет ему прямо в голову.

“ Все в порядке, ” говорит Люк. – Я просто рад, что ты здесь.

Меланхолическая тяжесть слов Люка ложится на грудь Оливера. – Ты уже пьян? – спрашиваю я. – спрашивает он, хотя имеет в виду: я тоже рад, что ты здесь.

Люк ухмыляется, и в уголках его карих глаз появляются морщинки. “ Пошел ты, я пытался улучить момент. Он имеет в виду, что пытался попрощаться.

Зои материализуется рядом со столом. Она ставит поднос с выпивкой и садится на скамейку рядом с Люком. Все они берут по бокалу прозрачного ликера.

– Кто хочет произнести тост первым? – спрашивает она, разглядывая их.

Оливер поднимает бокал. – За старых друзей.

– И Зои, – добавляет Люк, чокаясь своим бокалом с ее.

Она закатывает глаза. – Знаете, я знаю вас обоих четверть ваших жизней.

Это правда. Они встретили Зои в столовой на ознакомлении с первокурсниками, а остальное уже история. Ее статус нового друга – ходячая шутка, показатель, который работает только против Люка, лучшего друга Оливера со второго класса.

– Покачетверть моей жизни, – говорит Люк. “Пожалуйста, не намекай, что это конец”.

Но это конец. Люк переезжает в Нью-Йорк, чтобы жить со своим парнем-актером Максом и осенью начать защищать докторскую диссертацию. Зои уезжает в какую-то ультрасовременную исследовательскую лабораторию за пределами Лос-Анджелеса, в свою новую квартиру, на новую работу и в свою новую жизнь.

Зои поднимает бровь, глядя на Люка. “Конец нашей дружбе или твоей жизни?”

“ Либо? И то, и другое? Алкоголь приглушает его типично резкие реплики. “ Подожди, почему это я гипотетически умираю здесь? А как насчет тебя?

Зои пожимает плечами. – Это не имеет значения.

“ Э-э, а почему твоя гипотетическая смерть не имеет отношения к делу? – Спрашивает Люк.

“Я бы преследовал тебя”.

“Она определенно преследовала бы тебя”, – соглашается Оливер.

“Я бы преследовала вас обоих”, – уточняет Зои.

“ Теперь я не чувствую себя особенным. Люк надувает губы.

Зои снова закатывает глаза. “За новые начинания”, – произносит она тост.

Оливер чокается своим бокалом о ее и задается вопросом, имеет ли он право выпить за это.

Он думал, что все будет по-другому, когда ему исполнится восемнадцать, думал, что все наладится, когда он переедет из дома, но ни то, ни другое не превратило Тео обратно в его брата. Он надеялся, что переход к следующей главе своей жизни заставит Тео наконец увидеть в нем нечто большее, чем четырнадцатилетнего мальчика, которого ему пришлось растить в одиночку. Он обращался в музеи и архивы по всему миру, надеясь, что судьба решит, куда ему идти и что делать дальше. Судьба не удосужилась ответить.

Люк поднимает свой бокал повыше. “За грядущие великие свершения”.

Это простое утверждение по сравнению с его обычными философскими рассуждениями. Оливер до сих пор не знает, что оно означает. Оно подразумевает движение дальше, отпускание прошлого и принятие будущего. Но что готовит ему будущее? Он опускает рюмку, потому что это кажется ему ответом. Алкоголь обжигает горло. Перед глазами все плывет. Он сморгивает темные пятна.

Зои выскальзывает из кабинки. “ Пойдем! Последний танец с моими мальчиками.

Она тянет Люка за собой, но Оливер застыл на месте. Он, блядь, ненавидит концовки.

“ Оливер! Зои кричит, затаив дыхание и сияя.

Музыка гремит в ушах Оливера. Басы отдаются в его груди. Он хочет раствориться в музыке, хочет забыть о своем будущем, о Тео, хочет быть в этом моменте, прежде чем он ускользнет навсегда. Он допивает остатки пива и выскальзывает из кабинки.

Зал качается. Разноцветные огни, вспыхивающие на танцполе, расплываются. Оливер хватается за край стола. Пустые рюмки звякают друг о друга.

“ Ты в порядке, чувак? Спрашивает Люк. Откуда он взялся?

Оливер не может ответить. Комната кружится вокруг него, замолкает. На лице Люка появляется тревога. Это последнее, что видит Оливер.

24 мая 2202 г.

Бостон, Массачусетс

Оливер просыпается в чужой постели. Его голова бьется в такт сердцу. Он открывает глаза, и череп пронзает слишком белый, слишком яркий свет. Он стонет и закрывает лицо рукой. Это тянет за линию внутривенного вливания.

Он помнит, где он сейчас находится.

“Oli?”

Дерьмо.

Страх камнем ложится у него под ложечкой. Он поворачивается на голос. Его брат выпрямляется в кресле из искусственной кожи, которое имеет цвет между серым и коричневым, придвинутом вплотную к его больничной койке. Его глаза налиты кровью, темные волосы растрепаны, на лице написано беспокойство.

“ Что ты здесь делаешь? Оливер приподнимается, чтобы сесть на кровати. Она прогибается под ним, и он зажмуривает глаза, спасаясь от переворачивающегося мира. Когда он открывает их, морщинка между бровями Тео становится глубже.

– Люк позвонил мне из бара.

Оливер съеживается. Должно быть, он до смерти напугал своего друга, раз тот позвонил Тео.

“ Что случилось? – Спрашивает Тео.

Ночь словно в тумане. Последнее, что помнит Оливер, – это как Люк протягивает руку, чтобы поддержать его. “Наверное, я был пьян. Упал и ударился головой”.

Он не помнит, чтобы пил так много. Может быть, он недостаточно ел. Или, может быть, он был измотан выпуском. Он приводил врачам те же оправдания, когда пришел в себя. Они по-прежнему проводили на нем все тесты, какие только могли придумать. Он думал, что Тео имеет к этому какое-то отношение, но все заверили его, что это обычная процедура. Теперь он уже не так уверен.

“ Ты болел? – Спрашивает Тео, отчасти обеспокоенно, отчасти обвиняюще, разрываясь между ролью врача, брата или родителя. Типично.

“Нет”, – говорит Оливер. Последние несколько месяцев он провел, тащась из своей квартиры на занятия в библиотеку, затем обратно в свою квартиру, чтобы поспать несколько часов, прежде чем повторить все сначала. Конечно, он был измотан. И иногда у него начинались жуткие головные боли, но это было не совсем редким явлением для аспиранта, который слишком мало спал и употреблял слишком много кофеина. “Прошлой ночью произошел несчастный случай”.

Тео не выглядит убежденным, но у него нет возможности допросить Оливера дальше. В комнату входит доктор. Это дородный лысеющий мужчина в очках в металлической оправе, сидящих на кончике носа. Оливер не потрудился запомнить его имя.

“Доброе утро, мистер Роудс”, – говорит он. “Как вы себя сегодня чувствуете?”

Устал. Кружится голова. Ноет. “Нормально”.

Тео свирепо смотрит на Оливера. “Он не в порядке. У него все еще кружится голова, и голова убивает его”.

Доктора не удивляет оценка Тео. “Вы больны, мистер Роудс. Очень больны. Отрицание того, что ты им являешься, ничего не изменит ”.

“ Что? Он, должно быть, неправильно расслышал. Он просто устал. Месяцами плохо ел и спал, слишком долго и усердно работая над своей диссертацией. Как он и сказал Тео. Это был несчастный случай.

Доктор продолжает говорить. Он не замечает, что Оливер тонет, хватается за его слова, пытаясь удержаться на плаву. Но держаться не за что. Не тогда, когда такие слова, как неизлечимый и неоперабельный, уже сводят его с ума.

Он не знает имени врача, ему все равно, поскольку мужчина показывает ему карты, цифры и снимки, которые говорят об одном и том же. Он ничего не может сделать, чтобы остановить это, ничего не может сделать, чтобы это исправить. Может быть, ему следует уделять больше внимания, по крайней мере попытаться сосредоточиться на том, что объясняет ему врач, но какой в этом смысл?

Он умирает.

– Мне очень жаль, мистер Роудс.

Оливер кивает, как будто он все это слышал, осмыслил. “Сколько у меня времени?” Он не узнает спокойный голос, который говорит, хотя это его собственный.

“ Девять месяцев. Может быть, год.

– Спасибо, доктор Крастен, – говорит Тео хриплым голосом.

Доктор оставляет братьев в тишине, единственным звуком является щелчок капельницы Оливера. Тео прочищает горло. Его голос дрожит. – Оли, послушай, я думаю...

“ Не надо, Тео. Просто не надо, ладно? Он не может вынести ни одной лекции своего брата прямо сейчас.

– Ты даже не знаешь, что я собираюсь сказать.

“Это не имеет значения”. Ничто из этого не имеет значения.

Тео все равно продолжает говорить. – Доктор Крастен ошибается.

Оливер смеется, но это пустой смех. Тео всегда должен быть прав. Он никогда не стесняется сообщать Оливеру, что он может сделать лучше, когда он совершает ошибку или, что хуже всего, когда он впустую тратит свое время. Но это? “Я думаю, что я тот, кто должен все отрицать”.

Лицо Тео морщится. – Я не это имел в виду.

“ Тогда что ты имеешь в виду? У Оливера неприятное чувство, что отрицание лучше, чем то, что Тео собирается ему сказать.

Он проводит рукой по волосам. – Что ты помнишь о несчастном случае с мамой и папой?

“ Мне было четырнадцать, а не четыре, ” огрызается Оливер. – Я помню все.

Тео сделал все приготовления, написал хвалебные речи и зачитал их перед всеми: коллегами их отца по больнице, нынешними и бывшими учениками их матери из танцевальной студии, всеми друзьями Тео и их родителями, а также родителями Оливера.

Оливеру хотелось вылезти из кожи вон. Он не хотел жалости своих друзей, не хотел, чтобы они смотрели на него таким образом. Как будто он был хрупким. Поврежденный. Он даже несколько раз ловил на себе такой взгляд Тео. Люк был единственным, кто этого не делал.

У Тео перехватывает горло. “Это было так внезапно, понимаешь? Они просто исчезли из ниоткуда, и я продолжал думать: ‘Это могло случиться с каждым. Это могло случиться и со мной.” А если бы это случилось – если бы я тоже умер, – что было бы с тобой?"

В течение нескольких недель после похорон Оливер лежал без сна и слушал, как Тео расхаживает по кухне под его спальней в любое время ночи. Он и представить себе не мог, что одна и та же ужасная мысль не дает им обоим уснуть.

“Я взял часть денег, которые оставили мне мама с папой, и поехал в Aevum”, – признается Тео. – Я должен был знать, что с тобой все будет в порядке.

“ Ты путешествовал во времени? Оливер не может представить, чтобы его старший брат отправился в какое-либо приключение.

Тео качает головой. “Нет. Я заполнил множество форм. Затем они послали следователя на двадцать лет в будущее и предоставили мне свой отчет”.

Сердце Оливера бешено колотится. – Что там было написано?

Тео лезет в карман пальто, перекинутого через подлокотник его кресла, и достает сложенный листок бумаги. По его состоянию очевидно, что его мяли и разглаживали, складывали и переворачивали снова и снова. Он протягивает его Оливеру. Его рука дрожит. “Мне очень жаль”.

Оливер осторожно разворачивает страницу, его сердце колотится где-то в горле. На него смотрит его фотография, которую он не узнает. Его взгляд опускается к абзацу под ним:

Оливер Джеймс Роудс, родившийся 3 декабря 2177 года, мирно скончался в окружении близких 19 сентября 2202 года.

“ Доктор Крастен ошибается. Голос Тео срывается под тяжестью его слов.

На этот раз Оливер понимает. У него нет года, если повезет, по крайней мере, девяти месяцев. У него даже шести нет.

Оливеру Роудсу осталось жить три месяца, три недели и пять дней.

Он отрывает свое внимание от даты, уже запечатленной в его памяти, и рассматривает зернистое изображение. Он не может сказать, где находится, только то, что это где-то зеленое и солнечное. По крайней мере, он выглядит счастливым.

Он не может заставить себя читать дальше, но может представить, что там будет написано. В окружении любимых людей – это, наверное, с натяжкой. Тео будет там. Может быть, Люк и Зои, если они не слишком запутались в своей новой жизни. Тео придется догадываться о его интересах. Он, вероятно, упомянет время, когда они вместе пробежали Бостонский марафон, хотя это было много лет назад. Скажем, у Оливера остался один брат, его единственная оставшаяся в живых семья. Просите пожертвования вместо цветов.

Его похоронят вместе с родителями, а Тео останется один.

“Может быть, это ошибка”. Может быть, это не врачи, может быть, Тео и Эвум ошибаются.

Тео качает головой. “Я сказал то же самое, когда Эйвум передал мне отчет. Они настаивали, что ошибки не было, но я им не поверил. Я не смог. Я заставил их проверить еще раз. У него перехватило горло. – Они были правы.

Тяжесть слов Тео, как железо, сидит в груди Оливера, холодная и неподатливая, выдавливая воздух из его легких. “А потом ты, что? Решил мне не говорить?

“ Я собирался сказать тебе, ” уверяет он. “ Я всегда хотел. Но ты был молод, и я...

“Мне больше не четырнадцать лет!” Оливер кричит. – Я давно там не был, на случай, если ты не заметил.

“ Я знаю. Ты прав, – соглашается Тео.

От этого Оливеру не становится легче. – Что о тебе говорилось в отчете?

Тео слишком долго колеблется.

Ревность пронзает Оливера. “ Дай угадаю. Долгая и счастливая жизнь? Ему должно быть стыдно за себя. Если кто-то и заслуживал этого, так это Тео. Но он слишком зол и слишком обижен, чтобы обращать на это внимание.

Тео встречается с ним взглядом. Его глаза покраснели и под ними залегли темные круги. “ Я бы поменялся с тобой, если бы мог. В мгновение ока. Ты ведь знаешь это, верно?”

Оливер любит. Тео отдал бы ему что угодно. Все. От этого становится только хуже. – Ты можешь прекратить нести эту самоотверженную чушь?

Тео вздрагивает. Хорошо.

“ Ты не обязана справляться со всем этим в одиночку. Я думаю, тебе следует вернуться домой.

Но Оливер перестал чувствовать себя здесь как дома в ту ночь, когда его родители вышли за дверь и больше не вернулись. “Я не ребенок, Тео. Ты больше не несешь за меня ответственности.

Тео бросает на него взгляд. – Ты все еще мой брат.

К глазам Оливера подступают слезы, и он быстро отводит взгляд. Было время, когда он отдал бы все, чтобы услышать, как Тео произносит эти слова. Но сейчас для этого слишком поздно, во всех мыслимых смыслах.

“ Тебе следовало сказать мне раньше. Пока еще было время что-то изменить, сделать что-то другое, а не преследовать его, как призрак той жизни, которую он мог бы иметь, всего, что он должен был сделать по-другому.

Он мог бы путешествовать, а не тратить шесть лет на получение степени, которую никогда не получит. Шесть гребаных лет. Четверть своей жизни. Зои всегда так говорит, не так ли? Он проводил бы больше времени со своими друзьями, меньше работал. Больше рисковал. Придумывал меньше оправданий.

“Я знаю”, – говорит Тео. “Я не мог этого сделать. Я думал, что что-то может это изменить. Что если я скажу тебе, это станет реальностью”. Но это реально, хочет того Тео или нет.

“Ты гребаный трус”. Оливер вкладывает весь свой гнев, негодование и беспомощный, безнадежный страх в это обвинение.

Плечи Тео опускаются. – Я знаю.

“ Тебе следует уйти, ” говорит Оливер, внезапно почувствовав усталость. Он не отрывает взгляда от своего расстеленного одеяла.

“ Да. Ладно, ” неохотно соглашается Тео. Он уже у двери, когда оборачивается. – Дашь мне знать, когда вернешься к себе?

“ Конечно, ” соглашается Оливер. А потом его брат уходит.

Он трет глаза тыльной стороной ладони, пока перед глазами не вспыхивает калейдоскоп звездочек, но не просыпается.

1 мая 1851 г.

Лондон, Англия

Сердцебиение Беатрикс отдается громом в ушах. Ей слишком жарко. Кружится голова. Ее руки дрожат, когда она возвращает Оливеру некролог. Он аккуратно складывает его и засовывает между страницами своего дневника.

“ Сколько тебе осталось? Она ненавидит форму этих ужасных слов, слетающих с ее губ.

Он слабо улыбается ей. – Триста пятьдесят лет.

– Ты же знаешь, что я не это имею в виду.

Он не смотрит на нее. – Около трех месяцев.

Она опускается на мягкую скамейку рядом с ним, прежде чем у нее подкашиваются колени.

“ Эй, все не так уж и плохо. ” Он толкает ее в плечо. – Я все еще могу приезжать в гости еще столетие или два.

Беатрикс не смеется. Кровь в ее жилах превратилась в ледяную воду. Оцепенение пронизывает ее с каждым ударом бессмертного сердца.

Оливер становится серьезным. – Мы все еще можем заниматься этим, если ты хочешь.

Она была дурой, думая, что сможет избежать его притяжения невредимой. Неужели она ничему не научилась? Это были воспоминания о жизни, которую она потеряла – о том, чего у нее никогда не могло быть снова, – которые делали перспективу жить вечно невыносимой. И что она сделала с Оливером? Вызвал десятки ярких, острых новых воспоминаний, которые разорвут ее на части, когда она потеряет его. “Я не знаю, смогу ли”.

Оливер берет ее за руку. Ей неприятно, что это утешает даже сейчас. – Би, ты знала, что рано или поздно это произойдет.

Но есть разница между "когда-нибудь" и конкретным днем.

“Ты бы выбросил все это, потому что это не будет длиться вечно?” Спрашивает Оливер. “Потому что ничто не длится вечно”.

“ Думаешь, я этого не знаю? Она уверена, что никто не знает этого лучше. Она не забыла этого с Оливером, только притворилась, что если у них и не будет вечности, то у них есть что-то достаточно близкое. “Я просто... я думал, у нас было больше времени”.

Оливер одаривает ее усталой улыбкой. “Все так делают”.

– Так вот почему ты путешествуешь во времени?

Он протягивает ей свой блокнот. – Взгляни.

Она листает журнал. Каждая страница помечена одной датой, одним городом, одним моментом; некоторые заполнены заметками Оливера, некоторые все еще ждут своего часа. Пока она не дойдет до конца.

Внутренняя сторона задней обложки исписана его убористым почерком – черные и синие чернила расходятся во всех направлениях, везде, где может уместиться новая идея. Хаос по сравнению с его аккуратными страницами.

Заблудитесь в новом городе. Танцуйте до рассвета. Заново откройте для себя старое любимое. Попробуйте что-то новое. Путешествуйте по миру. Сделайте то, что вас пугает. Удивите кого-нибудь. Полюбуйтесь звездами. Устройте пикник в парке. Не ложитесь спать, чтобы встретить восход солнца. Остановитесь и полюбуйтесь закатом. Управляйте самолетом. Ешьте новую еду. Будьте хорошим другом. Загладь вину перед Тео. Попрощайся.

Целая жизнь воспоминаний на одной странице.

Оливер забирает у нее дневник. “Я путешествую во времени, поэтому могу делать все это”.

Беатрикс проглатывает комок в горле. – Ты закончишь?

Оливер прячет блокнот во внутренний карман куртки. “ Надеюсь, что так. Но если я этого не сделаю, я ничего не потеряю. Попытка все равно того стоит”.

“Ты не из тех, кого оставляют позади”.

Что-то темное мелькает во взгляде Оливера. – У нас все еще есть время, Би.

От этого становится только хуже. Сейчас жестоко. Она не заметит, как это пройдет мимо нее, пока этого не произойдет. Пока она не потеряет его. “У меня есть вечность”.

Оливер сжимает ее руку. “ Как ты думаешь, что такое вечность? Теперь после Сейчас После сейчас.” Каждый особый момент опрокидывания в очередной в бесконечном каскаде.

Беатрикс никогда бы не попросила снова встретиться с Оливером, если бы знала. Она бы пропустила балет и отправилась на Морозную ярмарку одна. Никогда не делилась своими секретами с собором Святого Павла. Никогда не позволяла себе подходить к нему так близко.

Но она это сделала. Теперь она может сделать только одно. – Я не думаю... я не смогу увидеть тебя снова, Оливер.

Ее слова срываются с языка, но Оливер понимает. Она видит это по тому, как вытягивается его лицо, по тому, как он изо всех сил пытается вернуть свои черты на место. Он не может скрыть это от нее.

Этого почти достаточно, чтобы заставить ее взять свои слова обратно, но она этого не делает. Если Оливер собирается бросить ее и никогда не возвращаться, она хочет – нуждается – чтобы это было ее решение. Это единственный способ пережить все это.

“ Прости, что я поцеловала тебя. ” Она хотела бы отменить этот момент и вернуться к их шараде. Почти так же сильно, как ей хотелось бы поцеловать его снова.

Оливер наклоняется ближе. “ Я не такой, ” говорит он низким голосом ей на ухо. Он нежно целует ее в щеку, едва касаясь губами.

Она улавливает аромат летней лаванды и земляного леса, и ее сердце уходит в пятки от внезапного осознания того, что это в последний раз, когда она это делает.

– Прощай, Би.