Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

53. РАЗНОЕ ВРЕМЯ

Время жило само по себе, пласталось по земле дымом, текло водой, стреляло сухим сучком, сламываясь от внезапных перемен. Время было свободным и мерность его определялась законами жизни и смерти. Быстро и медленно двигалось оно, как перевиваются струи воды в одной волне – у каждой струи своя дорога и скорость.

И только человек, взяв острый нож необходимости, рассек время на равные куски, склеив после, и сказал «будешь таким, одинаковым для всех». Но времени наплевать на узкие шрамы поперек тела его змеи, оно течет само. И кто-то просыпается посреди жизни-сна, ероша вдруг поседевшие волосы и снова поспешно закрывает глаза – уснуть, не видеть морщин на лице. А кто-то за несколько дней проживает три жизни, пять жизней, семь…

И не отдать своего времени взамен чужого. Протечет через пальцы и останется с тобой.

Генка снова шел по песку. Пусто было у камней и солнце светило, делая воду зеленой, как обкатанное волнами стеклышко бутылки. Красиво. Мокрый песок плотно лежал под ногами и Генка иногда загребал краем кроссовка, чтоб показать песку, что он сильнее. А то кому же еще показать? Можно свернуть на улицу, посмотреть, не закрыла ли Тонька магазин. Взять водки. Мать с батей уйдут в гости, и в пустом доме можно будет напиться. Но есть примета, как встретишь Новый год, так и проведешь…

Он не верил в приметы, просто исполнял машинально привычные действия: ускорял шаг – не дать коту перебежать дорогу, и не проходил под лестницей. А больше и не знал примет. Но сейчас вспоминал ежегоднюю суету матери, чтоб все было, как надо – в ночь Нового года. И пусть дальше все продолжалось так же, с руганью за едой и грязными ботами, шаркающими по комнатам, но в эту ночь, чтоб еда, водка, наряд, и люди вокруг. Ведь не совсем пропащие, вон пенсию муж получает какую, и сыночка – умница.

Генка встал у самой воды. Носы кроссовок темнели от маленьких волн. Нельзя ему водки, хоть и сильно хочется все забыть, бросить. Надо быть там, где Рита, хоть и больно это совсем. Но ведь она там совсем одна!

Развернулся и, растягивая кулаками карманы куртки, пошел к дому, все быстрее.

Пустой дом брошен в спешке. На кухонном столе валялись скомканные газеты в жирных пятнах и пустые грязные тарелки, видно мать заворачивала праздничную еду, унести в гости. Генка постоял в дверях. Не хотелось заходить и прикасаться к беспорядку.

Пошел к себе. Совсем пусто было в голове, шел по коридору, шоркая плечом по беленой стене, иногда специально покрепче. Раскрыл дверь и снова постоял на пороге, оглядывая комнату. На столе посередке белел листок, прижатый извилистым камнем.

«Сына, приежжали от начальника твоего, Яков Иваныча, велел собраться и прити в эдем, сразу. Мама»

«Вот… вот всё и решилось…»

Сел с размаху на высокую кровать и закачался на продавленной сетке. С каждым размахом мелькало море за кромкой окна, потом пропадало, а голова утыкалась в складки ковра на стене. Пружины ревели и вскрикивали, а он все сильнее прыгал, закусив губу и держась рукой за холодный железный прут спинки. Спинка ударяла о стену, прижимая пальцы. Но было все равно. Ничего не успел, дурак, дурак! Только думал ходил и вот надо идти, а с чем? С пустыми руками? Ружье хотел… Где теперь-то брать?

А потом изголовье подогнулось, ножки скользнули по деревянному настилу. Кровать взвыла пружинами, сложилась нелепо, как споткнулась, сильно стукнув по пальцам. Генка спрыгнул на пол, взмахивая руками, чтоб удержать равновесие, и больно приложился скулой к изгибу железной спинки.

Отвернувшись от моря, смотрел на искореженную кровать, со съехавшим языком матраса и лоскутами простыни. Теперь здесь все, как в доме, не отличается.

Поправлять не стал. Пора уходить. Настало время.

…Время Витьки текло быстрее и плавно. Он отставил пустую кружку из-под чая, ее перехватила Лариса:

– Иди, собирайся, вымою.

За окном копились пока еще легкие сумерки, дневные, ненастоящие, просто из-за того, что зима, а не вечерние. Если идти сейчас, будет желтое солнце, а если протянуть время, то придется по темноте. Из темноты песка и степи – на свет широких окон «Эдема». Вспомнил о подарках, спохватившись. И пошел в комнату за книгой.

Комната жила тихо, без радио и заоконного шума. Ветер гулялся с другой стороны, не постукивал в стекла. Витька сел на кровать и нагнулся, нашаривая на полу пакет. Вынул книгу. Погладил шелковистую обложку, закрывая глаза – все пытался нащупать пальцами название, которого не было. Раскрыл одновременно глаза и книгу. Но не захотев смотреть в нее сидя на зыбком краю матраца, – залез на постель с ногами, подтянул повыше подушку, уселся плотно, придавливая ее спиной. Желтенько светила через его голову лампочка со стены.

«Есть три травы, схожие внешне. Лист дают острый и тонкий, темной зелени и рыжеют от зноя одинаково. По весне, после снега, отсчитав тридцать солнц, выбивают из корня колосья – одинаковы цветом и запахом. И через луну – высыхают. Когда ветер ложится в лощинах – звенит краем листа, как тонким железом, выберень-трава. И о звон ее можно порезать ухо, если проснешься не весь. Тебе нужна лишь одна, правильная. Но выбрать ее – только уходя в степь, не беря с собой ничего, кроме глаз и мыслей. Гляди вкруг себя, думай степь. Не раз пойдешь, не два, а десять раз по два. И в один из разов увидишь, как после злого тумана падет на нее роса. Верной будет трава, что на узких листах держит круглые капли с искрой солнца ушедшего дня. А качнешь – не упадут. Траву не рви, чтоб не ранить ладонь, а только подставь и вели каплям в руку упасть. Веки смочи и губы. И тогда изберешь то, что твое, даже если не ведал.»

Витька вздохнул, покачивая книгу на растопыренных пальцах. Казалось, тонкий и злой звон выберень-травы, о который можно порезать ухо, слышался через шелест страниц.

– Как отдать? – спросил шепотом.

– Не хочешшь… – отозвалась Ноа. И он замер, желая услышать – не отдавай. Но только звенело в ушах.

– Отдам. Вот сейчас гляну, что там в конце. И отдам.

Перехватив удобнее, откинул заднюю обложку. Шелестнули страницы, мешая увидеть последнюю. И его пальцы запутались, придерживая их. Замелькали, тут же исчезая, тонкие, переплетенные корневищами, черно-белые рисунки. Пещеры, джунгли, вдруг – угол дома с нависшим над подъездом огромным деревом, зверь, летящий в прыжке с вытянутой когтистой лапой. Закрываясь, прячась под соседними страницами, рисунки пропадали и не появлялись больше. Держа левой рукой отлистанное, наконец, открыл самый конец, там, где округлые и острые буквы, связанные в слова, выстраивали строчки все короче и, наконец, сошли на нет одного слова, под которым такой же рисунок, как в начале книги – черная дыра с неровными краями, обрамленными зарослями трав. Но повернут рисунок так, что дыра не смотрела в небо, раскинувшись на земле, а уставилась прямо ему в глаза.

Стала пещерой из снов, куда он не дошел. Смотрела. А вместо солнца или луны над ней маячила последняя строчка книги. Слово.

Он не мог прочитать его! Написанное непонятными знаками, более крупными, по сравнению с остальным строчками, буквами, оно казалось, плясало, изменяясь, стреляя в глаза острыми плечиками и локотками, таращась дырами окружностей и вертя завитками. Глаза скользили по строчкам вверх, в обратном порядке, не находя ничего знакомого.

Он судорожно перелистнул страницу. То же самое. Частокол букв, похожий на спутанные заросли овражных кустарников. Заболели от напряжения глаза, онемели кончики пальцев.

– Ноа, что это? Насовсем?

– Торопишшься…

Не чувствуя прикосновений к страницам, листал, скользил глазами и вдруг остановился. Вот же они, знакомые буквы! Но изредка, кое-где, будто кто-то смеется, натыкав их вразнобой среди бессмыслицы. И все больше их к середине книги.

Витька захлопнул книгу, когда показались первые связные предложения.

– Понятно. Не дорос еще, значит. Постепенно надо, от слова к слову, да? И что же – отдавать? А может, книга пришла ко мне? А? Ведь читаю! И даже помогает она мне уже. И отдать? Не дочитав?

Ноа молчала. Лариса в кухне гремела тарелками, говорила что-то Марфе и вдруг засмеялась. Витька сжал книгу. Две секунды падал в чистую, сокрушающую злость, в решимость – никогда не расставаться, черт с ней, с Ларисой, надо сперва самому, до конца… И, на третьей секунде, вскочил, звеня пружинами, бросился к двери.

Створки распахнулись навстречу, возникла Лариса, с полотенцем в руках и ртом, округленным для непроизнесенного слова. Так и осталась, когда вытянутыми руками Витька почти ткнул в нее книгой. Сказал сиплым голосом:

– Подарок. С праздником. Тебе вот.

Лариса, отведя руку в сторону, уронила на стул полотенце и взяла книгу. Но смотрела на Витьку. Баюкала руками, прижимала к груди, пальцами поглаживая обложку. Улыбалась. А в уголке глаза засветилась, копясь, слеза.

– Отдал. Сам. Ах, парень. Спасибо тебе, что ты вот такой. И за Травник спасибо. Нет ему тут цены, в этом мире. Да в любом нет. Царский подарок.

– На здоровье…

Внизу мягко ходила Марфа, урчала так, что казалось, шевелится край занавески на книжных полках. Прижималась на мгновение к Витькиной ноге и тут же возвращалась к хозяйке, плетя нитки между ними. И верхней ниткой светил мокрый Ларисин взгляд к Витькиным глазам.

– Ты не бойся, – сказала, – я ее сберегу. Она кому захочет, тому и прочтется. Если тебе, то и сберегу – для тебя.

– Ага.

– Иди. Ты теперь сможешь. Правильно выбрать – сможешь.

– Хорошо.

– Бог с тобой, Витенька. Пойду, найду ей место.

И она ушла, прижимая книгу к груди. Марфа бежала у ее ног, вертясь и заглядывая в лицо. А Витька, постояв, достал из футляра камеру, снял крышку, стал наводить блеск на объектив. Постепенно отклеивался от книги, видя ее ярким живым пятном, сердцем, оставшимся в доме под куполом. А сам уже поворачивался мыслями к тому, что предстоит пережить дальше. И было ему спокойно и ничего пока что непонятно. Складывая фотоаппарат, надевая свитер и куртку, посмотрелся в зеркало, расчесывая отросшие русые волосы. Проговорил вполголоса:

– Выберень-трава.

Похлопал по груди, там где молчала Ноа, предоставив выбирать самому. Пошел в коридор, к выходу, но вернулся, вспомнив, и из того же пакета вынул завернутую в носовой платок бронзовую девочку, спрятал в карман.

…Время Василия походило на яркое конфетти, спрятанное в хлопушке. Множество одинаковых, но разноцветных кружочков: торт с шоколадными завитушками, елка в гостиной и маленькая елочка на подоконнике, открытка для Наташи с размазанными немножко словами, написанными красным фломастером, банты Манюни с золотыми каемками по краешкам, самый вкусный в мире салат, бо-бом огромных часов, который будет и в телевизоре тоже… Ночное море, черными волнами лижущее песок и на черной воде – пятна света из окон «Эдема», где Наташка… Он сам – коленками на стуле, глядящий в черное стекло.

Разноцветные кружочки, еще лежащие тесной горстью в картонной трубе старой хлопушки, выстрелят позже. И, может быть, там будут такие, которых не угадал наперед.

…Он был совсем маленький, мама кричала, заранее сердясь:

– Наталья! Уходишь опять? Возьми брата!

Сестра вздыхала перед зеркалом, поправляя тугой конский хвост на затылке, оглаживала на бедрах короткие шорты и говорила:

– Ну, иди уже, привяза.

Васька, суетясь, бросал в угол машинку, хватал сестру за подставленный мизинец. Шел рядом по горячему песку, еле успевая, вертел головой. Подружки Наташи усаживали его под вишней на дощатую серую скамью и ставили миску с ягодами. Он ел, пачкая щеки красным соком, слушал, как смеются девчонки и смотрел, вытягивая шею, туда, на пляж за штакетником, когда они ахали, показывая друг другу, кто идет из больших мальчишек. Потом шли купаться. Рядом с ковриком, из которого торчали бахромой выгоревшие нитки, копал глубокий колодец, на дне которого вдруг плескалась морская вода, немножко, только руку окунуть. А Наташа поглубже надвигала на его голову линялую кепку с драным козырьком.

Может придет еще домой? Ведь праздник.

…Время Наташи спало вместе с ней, плавая в запахе коньяка и подкисшего лимона, натыкалось на острую вонь окурков в пепельнице. И вместе с ней тяжело ворочалось, просыпаясь. Еще день, в коридоре за полированной дверью номера слышна суета, топот и шорохи, возгласы горничных. Музыка начиналась и обрывалась поспешно. Время Наташи смотрело на круглый циферблат настенных часов, вместе с ней, едва проснувшейся.

«Вот так… Скоро все приготовят, а меня не разбудил, никто. Хорошо, не выкинули, как мусор»

Села, прикладывая руку к голове. Поискала глазами и, задавив наступающую панику, успокоенно поймала в поле зрения бутылку пива и высокий стакан. Свернула крышку ключом и припала к горлышку. Стало хорошо. Почти. Заволновавшись, пошла к бару. Путаясь в завернувшейся простыне, потянула ее сильно, чтоб не мешала идти. Увидела за распахнутой дверцей еще две бутылки и сразу вынула одну. Прижала к горячему лбу.

– Ничего, – сказала хрипло, – ничего, вот сейчас. Еще увидите, не умерла пока что. Хрен вам.

На полуоткрытой дверце шкафа висело платье, купленное когда-то в Палермо в маленьком магазинчике. Висело, длинно серебрясь в желтом свете вечернего солнца из окна, касаясь пола узким подолом, расшитым темно-серыми веерами шелковых нитей.

Снова посмотрев на часы, увидела, есть еще ей время. И легла, высоко подняв подушку. Отхлебывая пиво из запотевшей бутылки, смотрела на платье.

Когда меряла его, за плотными коричневыми занавесями, то Яша нырнул в кабинку и схватил ее, полураздетую, прижал к расстегнутой на груди рубашке. Сам стащил с нее легкую маечку и неловко, одной рукой, стал натягивать платье на голову, цепляя лямочки за волосы. Она смеясь, шепотом ругала его, отталкивала. А с улицы доносился гитарный перебор и шарканье множества ног, голоса и смех.

Увел из магазина прямо в платье, сумасшедше красивом и сидели посреди мостовой, за легким столиком, пили белое вино из глиняных кружек. Когда шли в гостиницу, Наташа держала подол обеими руками, боясь обтрепать о мощеную круглыми камнями мостовую. В ответ на ее слова, что похожа, наверное, на деревенскую дурочку, которая в первый раз такую роскошь напялила, остановился и сказал, глядя прямо в сердце черными глазами:

– А ты и есть деревенская дурочка. И платье такое у тебя первый раз. Не так что ли?

Поцеловал прямо там.

Опустив руку с пустой бутылкой, она катнула ее под кровать. И вытащила от стенки, с другой стороны, спрятанную бутылку коньяка. Что пиво! Вода водой. Хлебнула и отвела глаза от платья. Только в Палермо и было все хорошо. Первый раз. Для деревенской дурочки. Потом уже за все пришлось работать. И вот теперь она здесь, забытая, а за дверями суета, все готовятся к празднику. Но хоть платье принесли. Хорошо, что то самое. Сама так захотела. Надевала его раза три и после спрятала в шкаф, так и висело вот уж три года. В чехле, хорошо. Не видеть, не вспоминать. Но сейчас время пришло. И циферблат на часах круглый. Время сделало круг и пришло.

Коньяк ложился во рту горячим окатышем, ввинчивался в десны и язык, казалось, если не глотать, то и не останется ничего. Но глотать хорошо, потому что горячий кулачок прокатывался по горлу, ниже и оттуда уже не горячее поднималось обратно, а теплое, ласковое.

Наташа потянулась и положила ногу на ногу, напрягая ступни. Подняла длинную ногу вверх, рассматривая. И села, плавно перетекая телом, как из бумаги сложенная лодочка с круглым донцем – легкая, с уголками локтей и коленей. Улыбалась. Бережно, следя, чтоб не опрокинуть, поставила на пол бутылку. Прошлепала к зеркалу, села на мягкий пуф. Изогнулась за коньяком и, отхлебывая, смотрела в лицо отражению. Наблюдала, как разгораются темной зеленью глаза, живеют щеки, припухают и наливаются кровью губы.

– Поймала, – шепотом сказала времени, увидев, как стала собой – живой, настоящей.

Закупорила бутылку и снова, встав на колени, сунула ее за край кровати. Но вытащила и хлебнула еще. И еще. Проверяя уровень напитка за темным стеклом. Вытерла губы.

Спрятав бутылку, пошла в душ. Качнулась по дороге и засмеялась.

– Вот сучища, н-напилась, опять. А на утро? А? Ну, праздник, стяну еще и сныкаю.

Шепча себе утешения о новых бутылках, улыбалась, согретая коньяком и мыслью о том, что там, в ресторане и на кухне, выпивки много, а для Яши она все равно – выброшенка, мусор. И значит, можно будет один, а то и два пузыря в номер утащить.

– А там, гуля-ай-те, у меня свой праздник.

Вода лилась на голову и плечи. Было радостно, как тогда, в бухте с рыбами, только там были огромные волны, красные от солнца, как хороший старый портвейн. Нет, как розовый мускат. Мускатом ее поит этот, который вечно приезжает с шофером и братом своим. Любители все делать вместе. Ну и она никогда не подвела, а как же. Дрожи, Наташка, а форс держи. Это в первый раз Яша еле корвалолом отпоил и всю ночь дежурил, чтоб в море не убежала. А потом она показала, что умеет. На ушах стояли, сволочи. Теперь, да хоть сто девок воспитай и научи, но такого и через сто лет никто не сумеет, как она вот! Смогла.

– Я вас… – поскальзываясь, вылезла из ванной и завернулась в полотенце.

– Вы думали, вы меня? Ага. Это я вас, родные. Живите теперь, мечтайте. А и хрен вам такую еще найти, как Наташа!

Пока гудел фен, позвонила в буфет и, перекрикивая шум, попросила в номер омлет и томатного сока.

– Тебе стакан, Наташенька? – прокричала повариха.

– Литр давай. И, Настя, коньячку рюмку, а? Или водки хорошей.

– Яков Иваныч не велел, – Настя отключилась.

– Ну и хрен с тобой, Яков Иваныч, – сказала Наташа в трубку.

Но коньяк доставать не стала, хоть очень хотелось. Дожидаясь, когда принесут еду, открыла пиво и налила в высокий стакан. Села смотреть на пузырьки.

Наташино время, покрутившись по комнате, снова свернулось клубком и, округлив спину, задремало, не обращая внимания на предпраздничную суету.

54. ПОПЫТКИ ДУМАТЬ

Летя под тяжелой тучей большая чайка поворачивала голову, смотря вниз глазом желтым, как у степной козы, и таким же холодным. Отсюда, из-под самой тучи видела она не только людей и предметы. Само время, стоя по свтелым краям, у круглого горизонта, двигалось, сворачивая спирали потоков. Еле видимые, они уплотнялись легким туманом и плавно, но беспрерывно, закручивались в точку – над рифлеными крышами «Эдема».

И чайке с ее высоты было видно – отовсюду, с краев этой жизни и этого времени, к центру сходились крошечные фигурки.

Сюда шел Генка, наклоняя голову и рукой отводя от щеки черную длинную прядь.

Шел Витька, медленно, утопая подошвами в ямках под старой травой. Останавливался, вскидывал камеру, снимая осевшие курганы и низкое солнце на старых камнях в траве.

Ехала, свернув на новенький асфальт, блестящая машина из города. Она доедет быстрее всех, а Яшин джип уже тут, дома, притулился за воротами.

Но не только шагами меряя степь или гладя колесами новую дорогу, фигурки двигались, собираясь, как шепки в медленном водовороте. Были и те, кто, оставшись, не отпускал Эдем из своих мыслей. И мысли шли вместо них, туда, к центру воронки.

За сырой степью, края которой уже становились серыми без солнца, от окна беленого дома сюда двигались мысли мальчика, что отвернулся от праздника, встав коленками на жесткий стул. Смотрел в темнеющее окно, туда, где сестра.

Стремилась мыслями к центру воронки старая женщина-лиса. На любимом месте, спиной к кухонному окну, поставив ноги на маленькую скамейку, держала на коленях книгу о травах. Листала рассеянно, не всматриваясь в слова и рисунки, лишь иногда цепляясь глазом за отдельное слово, фразу. Видела: вместо трав в книге может быть все, что угодно. Может и есть. И в тусклом свете заходящего солнца дальние знания пугали, ударяя наотмашь по сердцу. Здесь к ним никто еще не готов и помощь их может обернуться равнодушным злом, если знания не уравновесить безрассудством. Но знания не терпят безрассудства. Кто сумеет примирить непримиримое?

Закрыв книгу, Лариса клала поверх обложки ладонь. Держала с усилием, будто боялась укуса, но не убирала, понимая, это единственная сейчас ее помощь молодому мужчине, идущему сквозь зимнюю степь, чтобы совершить то, что должно ему совершить. И думала, надеясь, пока ее ладонь человеческой кровью согревает обложку, под которой шевелятся знания древние и просто иные, ему будет хоть немного проще. Надежда ее включалась в медленный водоворот судьбы и тоже шла степью, к точке под острыми крышами.

Когда снаружи по небу разлился красный закат, единожды убрала затекшую руку и открыла книгу наугад.

«Мак», сказала ей книга. «Знание о маке. Мак растет через много миров, меняя свои имена, но везде остается собой. Змеи зеленых стеблей гнут шеи под тяжестью плода. А прозрачный шелк лепестков, как жизнь наша, треплемая ветрами – вот расцвела и вот ее нет, умирает. Смерть цветка даст жизнь сладким снам, а они заберут спящего в смерть. Но это мак, и в нем смерть идет дальше себя: в сон, уводящий в другие миры, к другим жизням. …Есть цветок, есть его цвет, красота, нежность и стойкость. …Есть белый сок, кусающий ядом на изломе зеленого стебля. …Есть плод, что похож на бутон – зарождение жизни, но чем дальше течет время, тем больше похож он на звонкие доски гроба, в которых – зерна прожитой жизни и зерна будущих новых цветов. И не различишь, какое зерно для чего. Пока не испробуешь всех. Вот зерно для…»

Она резко отвернулась от непрочитанных слов и снова прижала обложку ладонью, жалея, что вызвала их к жизни. Красный закат толкался в окно россыпью летних маков и было страшно узнать, кто останется здесь, в зиме, не дожив до лета, в котором будут маковые поля, дрожащие красными лепестками. Может эта, совсем еще девочка, но губы накусаны до маковой крови, а глаза темны от боли и подернуты пеленой отчаяния, серой, как горсть мелких зерен, высыпающихся из мертвой коробочки сухого плода. Сидя спиной к окну, Лариса мысленно видела девчонку, знала, та пошла в «Эдем» сама, потому что ей мало просто убежать, а надо сказать всем, кто там, что она – не хочет! Не хочет их правил и их жизни. И сердце девочки в самом центре ленивой воронки судьбы билось, как мак на ветру.

В «Эдеме» праздничная суета, слаженная и бестолковая одновременно, блестела и шуршала мишурой, тенькала аккордами музыки и вскриками горничных. Не так много народу, но шумно и подвижно. И в самой воронке, почти в центре ее, Наташа надевала жемчужное платье, медленно, уставая от хмеля. Застывала, забыв расчесать мокрые волосы. Говоря про себя о том, что надо бы отдохнуть и подкрепиться, садилась на неубранную постель, нашаривала за краем кровати бутылку. Маленький глоточек, еще один. И тогда никакие девчонки, родившиеся позже нее, не смогут быть такими вот – с блестящими глазами и запылавшим во все лицо румянцем. Только немножко надо посидеть. Полежать, откинувшись на смятую подушку…

Сквозь черепичные крыши вечная чайка видела, как Наташа, лежа с откинутой рукой, смотрела в потолок, но одновременно тоже двигалась к центру, туда, где должно собраться всему.

Витьку закат застал на вершине холма. И он, повернувшись лицом к морю, встал, все забыв, смотрел глазом своим и камеры, как солнце ворочается среди взбитых туч и пухлых облаков, просовывает горячие пальцы в рваные дыры и светит. Рисует картины, расписывает облака и степь, запрокинув горящее лицо, мажет тяжелое брюхо черной тучи багровыми красками.

Снимал и снимал, летя душой, съедая глазами наполненный красками космос, что придвинулся совсем близко к лицу. И Ноа, устроившись на его плече, тоже смотрела. Витька иногда наклонял голову, касаясь щекой ее кожи. Улыбался. Не было сейчас ничего, кроме этой степи, и заката над ней. Да еще огромная внутри радость от того, что это было и будет. Он умрет, а все будет длиться. И снимает не для того, чтоб кто-то ахнул, смотря в монитор или держа в руках глянцевый снимок. А просто, поделиться с самим собой радостью красоты мира. Если бы не снимал, то кричал бы, разевая рот и раскидывая в стороны руки.

Закат шел ко сну, легкой губкой стирая краски. И небо, задумываясь розово, становилось нежнее, но черные перья маленьких туч уже хмурились в ожидании ночи.

– Еще пару кадров, – сказал он, – и стемнеет. Тогда пойдем.

Но перед тем, как погасли последние красные пятна на тяжком животе тучи, вдруг пролился из нее светлый маленький дождь. Так странно шел он, как не отсюда, и каждая капля, падая, загоралась точкой. Витька засмеялся. Тихо, чтоб не спугнуть, сказал:

– Я этого никогда не забуду. А снять не смогу. Но кажется, все будет хорошо. Как думаешь?

– Хорошшо, – скользнув под свитером, Ноа притихла неподвижным рисунком.

Витька поправил ворот свитера и застегнул куртку, упрятал камеру в чехол.

– Пора, значит? А я бы тут всю ночь ходил. Чем туда. Но ведь надо?

Подождал ответа. Змея молчала. Молчала мокрая степь. Он повернулся и стал спускаться с холма, скользя и взмахивая руками для равновесия.

…Брел по темнеющей степи, еле различая тропинку. Думал, – правильно пошел степью и не полез в каменный лабиринт на скале. Там можно потерять равновесие, съехать вниз, в бешеную воду, грызущую камни. Вечная ярость. А камням – все равно. Несколько дней назад он спустился к бешеной воде. Стоял, оглушенный шипением воды и грохотом каменных кулаков, ударяющих костяшками друг о друга. Заглядывал за обледенелые скалы, по которым, прыгая с одной на другую, можно пройти до глубокой воды, и у его ног злая вода таскала обломки на берег и забирала обратно, перемешивая в прозрачной зелени. Чтоб снова выкинуть, гремя звонко.

Тогда он не стал снимать и по скалам не полез в море. Знал – придет день, лучший для съемки. А если не придет, то так тому и быть?

…С вершины последнего холма увидел груду огней в светлых сумерках. Стоял, думал.

Когда-то он сам научился жить настоящим, внимательно и бережно присматриваясь – что в нем? Зачем пришел день, час, мгновение, и что покажет? И живущие рядом вдруг стали похожи на дурных птиц – одни тянули острые носы вперед, думая и говоря лишь о будущем, а оно все не наступало. Другие волочили за собой хвосты воспоминаний о прошлом, пыльные от постоянных сожалений – вот было хорошо…

Витька не хотел так. Что-то внутри постукивало и постукивало без перерыва, пальчиком в сердце, пока еще без слов. И, после каждого касания мягкого пальца, начинал делать что-то внутри себя. Будто лепил. Тогда ему казалось, так делают все…

Он усмехнулся воспоминаниям. Ветерок, пришедший перед темнотой, был резким и от него пахло подсоленным по разрезу огурцом. Надо спускаться, пока не замерз. Но так хорошо стоять.

…Тогда ему показалось, что все вокруг умеют слушать себя. Несколько раз пытался поговорить об этом. Но даже самые близкие бежали мимо, вытягивая носы в то, чего нет, или брели, волоча прошлое. И он замолчал. Жил с тех пор молча, говорил о еде и женщинах, о книгах и так, о всяком. Но внутри себя всегда держал голову наклоненной и просыпался ночами от боли в уставшей шее.

– Ноа, а ведь мне казалось, что так и надо. Пригибаться, молчать. Делать то, что делают все, и не больше. Получается, если бы ты не пришла, так и жил бы? Со свернутой шеей? И думал, что это и есть жизнь? Страшно!

Ноа молчала и Витька ответил сам, злясь, что испугался несостоявшегося прошлого. Так бывает, когда проскочишь осыпь, съевшую край узкой тропки, но, идя дальше, вдруг видишь недавнее прошлое, каким оно могло быть – сорвалась нога и вниз, на острые камни.

– Я все равно пошел бы искать. Тебя или что другое, пошел бы!

Отогнал прошлое, которое не сбылось, и пошел вниз с кургана, ловя мысль, от которой ушел, ведь думал о чем-то другом и после свернул в испуг, как дурак. Прошлое, которого не стало… Да! Еще до Ноа он научился не выбрасывать из жизни те мгновения, которые сейчас с ним. И картина мира стала от этого яснее и шире. Но в ней все равно не хватало чего-то. Как будто едешь в машине и не знаешь, где сел за руль и куда должен приехать, а вся жизнь – шуршание шин и гудки идущих на обгон. И только вместе с Ноа слушая бешеную воду, не устающую греметь камнями, он вдруг понял, его мгновение, в котором он здесь и сейчас, не отрезано от большого времени! Есть в нем ужасная древность воды и камней, идущая с начала времен, и в нем же есть знание: придет весна, дни вырастут, и солнце станет заглядывать в крутящиеся шестеренки, просвечивая их на всю глубину. Вот тогда, если все сложится, как надо, а, похоже, что все всегда складывается, как надо, – он вернется к бешеной воде. Снять или просто увидеть.

– А если не вернусь, все равно буду помнить будущее, которое, может, и не стало прошлым, но для меня-то стало! Я его только что увидел!

Рядом с ним бежал невидимый личный скептик, и, толкая острым локтем, шептал «ты сам, небось, не понял, что сказал, тоже мне, философ», но Витька отмахнулся, прибавляя шаг. И бесплотный наблюдатель, четко знающий свои обязанности – хватать за ноги, насмехаясь при всех попытках полететь, отстал. А Витька почти бежал, то хмурясь, то улыбаясь, пришептывал слова, замирал и снова шел, спотыкаясь и не замечая этого. Он думал. И Ноа, притихшая под свитером, не мешала своему человеку делать первые, неловкие и смешные, шаги мыслей.

Жизнь наполнялась мыслями, тяжелела, как висящая на ветке дождевая капля, в которой отражается мир, и она становится весомее, больше, а мир внутри – подробнее и красочнее. Все в этой новой сверкающей жизни было к месту и ко времени, даже опасности, риск, страхи потерь и горести – были нужны, и не вызывали нудящей тоски и желания избавиться как можно скорее.

Подумал о Яше, вспоминая первую встречу и как наслоились на первое впечатление другие: слова людей, отношение Ларисы, девчонок и Наташи, Генки, рассказ старого маячника. И снова увидел, как Яша, сидящий в солнечном свете, с треском кусает яблоко. Сколько упрямства и сил надо, чтоб захотев, построить на пустом месте свой собственный рай, «Эдем», и, переломив все вокруг, сделать горсть черепичных крыш – главной точкой древнего места? …И не потому ли так ярится вода под скалами? Ведь должны быть другие места, идущие из вечности. …Тот лабиринт на скале, выводящий одновременно в небо и в пропасть – куда выберешь сам.

Дорога для сонмища мыслей была коротка, тропка уже спускалась к песку и там горели небольшие уютные фонари, капали кляксами света на квадратные плиты дорожки. Дорожка извивалась – как бы просто так, для веселья. Но Витька, ступив на первый квадрат, подумал – это чтоб показать, куда бы не поворачивал, не миновать тебе «Эдема». Вон он, светит окнами, как фальшиво раскинутыми руками для объятий.