Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 36 страниц)

17. НОРД-ОСТ

Тихий день плавно утек ручейками в щели ночных теней. Прошел быстро, почти незаметно, забирая свои секунды, минуты: несколько светлых часов, меньше сумрачных часов и оставил рядом с наступающей ночью совсем черные остатки, когда в голове еще день, а вокруг его уже нет.

Витька тоже был тих, радовался, что светлого времени не хватило на суету, просто бродил по саду, ловил размытые туманом голые ветви, старую кору на влажных стволах, серую фигуру Ларисы с лопатой и садовыми ножницами. Молчали вдвоем, он не говорил вежливого, потому что видел – женщине этого не нужно. Отдыхал, без напряжения, слушая, как шепотно журчит мимо виска светлое туманное время.

Так же молча ужинали, Лариса ела наугад, уткнувшись в затрепанную книгу, шарила рукой по столу и рассмеялась, благодарно кивнув, когда Витька придвинул тарелку с хлебом. Иногда читала что-то вслух, для него, но, скорее, для удовольствия услышать свой голос, питающий звуком написанные в книге слова. Фразы повисали под желтой лампочкой, покачивались, как дымок сигареты с экзотическим ароматом, которым хотелось дышать. И не хотелось сюжета, событий, – только выхваченных фраз, что хороши сами по себе, букетом цветов из мест, где никогда не был.

Кошка Марфа сидела рядом с линялой подушкой, свернув под серой грудкой лапы и мурлыкала заведенным мотором, без остановок, смотрела в черное стекло. На голос хозяйки дергала ухом.

После Витька медленно бродил в спальне, совершая вокруг камеры привычные действия – достать батарейки, поставить заряжаться (для этого на корточках сидел у стены, откинув подол вязаной салфетки с зеркала, рукой нащупывал розетку, где подсказала хозяйка), протереть объектив, вытряхнуть из чехла приблудившиеся крошки и песчинки. Снова смотрел снимки, на которых рыбы и Наташа в огромной волне. Хотел спросить у хозяйки о рыбах, но решил – потом, пусть день закончится так, как хочется ему, а не людям, что его прожили.

И, накинув куртку, вышел на крыльцо покурить. Черный вечер был тающе нежен и хотелось обнять его, как женщину. Если бы не тихая кисея, в которую упал, пошел бы, наверное, к морю, походить по шлепкам маленьких волночек, удивляясь, что – зима. Но казалось – громкий чрезмерно для прогулки, даже кашлянуть старался вполголоса.

Лариса тоже курила, опираясь на деревянные перила, и виден был красный огонек сигареты, иногда, если в телевизоре менялся кадр и свет из окна поярче, – край щеки и небольшой нос. Видно, была в молодости красива. Глаза, днем разглядел, лисьи – суженные и чуть приподнятые к внешним краям. Хорошая линия широких скул. Обветренные губы, неяркие, шея с четкими поперечинами, но такие бывают и у юных совсем девочек. А вот на лбу – морщины и между бровей черточка. Но возраст был, скорее, в глазах и в небрежности полуседых волос. И, одновременно, именно эта наспех собранная коса и глаза, притягивали, не отпускали. И морщины потому, казалось, имеют право быть.

Дотягивая окурок, вспомнил, как снимал ее на фоне кухонного окна ее. Думал разве, что не с вязанием или миской гороха на коленях, а с книгой. И снова удивился тому, как рядом с ней спокойно.

Пыхнул и зашипел брошенный в старое ведро окурок.

– Завтра пойдемте в степь? Пойдете со мной?

– Пойдем, – согласилась Лариса, – если погода будет.

– Вон вечер какой, – сказал и подумал о Наташином «если такой вечерок, так назавтра обязательно гадость»

– Вечер не утро, – засмеялась Лариса и добавила, – если компьтер нужен, так у меня есть. Интернета нет, это к Якову Иванычу на поклон, но диск записать или посмотреть фото можно.

– Да не, у меня еще места много, спасибо.

И, помолчав еще немного, с охотой дыша, глядя отдыхающими от света глазами во влажную туманную темноту, попрощался и ушел спать.

Спальня с пуховой периной и до круглоты забеленными углами казалась огромной кошкой Марфой, и весь дом был, как мягкая кошка. Где-то там, он знал, в подушечках лап, спрятаны когти. И от этого место жизни Ларисы и ее книг, ее сад и ее старое корыто с дождевой водой, ее огромный, полегший на крышу абрикос, – были защищенными и потому еще более уютными.

Улегшись, раскинув ноги, распластав руки, он важно готовился ко сну, предвкушал его, жмурясь. Уплывая, увидел закрытыми глазами над домом и садом прозрачный купол тонкого тумана, по которому звезды царапали лучами, извлекая неслышимый звук, тонкий, как сами царапины. И уснул, радуясь, что защищен.

А проснулся, разбуженный сном, в котором купол звенел и обрушивался на дом осколками загустевшего от холода тумана, отсекал ветви абрикоса, вонзал острия в кричащую подмерзлую землю и колотился сверкающими кусками в стенки старого корыта, взрезая их так, что текла на рваный асфальт, чернея, вода.

– Виктор, не спите? – приоткрытая дверь темнела щелью и оттуда, сбегая по руке, еле видной, треск, грохот, звон… Нет, это из окна, прямо через стекла, по голым веткам деревьев…

– Что? – крикнул он, откидывая одеяло, зашарил по стулу, таща к себе джинсы.

– Да ничего страшного пока. Сорвало жесть с навеса, надо бы выйти, а то стекла побьет. На веранде.

– Да, да, конечно, щас…

– Нет уж, оденьтесь как следует, – и, удаляясь, кинула по коридору слова, загремевшие галькой, – норд-ост пришел.

Витька знал, что такое норд-ост и, сев на мягкий край перины, стал натягивать носки. Ухмыльнулся вчерашнему нежному вечеру. Надел все, что нащупал на стуле; втянув живот, заправил свитер под ремень джинсов. Схватил с крючка куртку и пошел в узкий коридорчик к своим сапогам.

Грохот бился, изнемогая в тесноте, идти пришлось наощупь, света не было. У входной двери топталась Лариса с короткой свечой в руке, в туго подпоясанном ватнике и штанах мешком. Увидев в руках Витьки нейлоновую куртку, кивнула, подождала, пока застегнется и сунула еще одну – большую и старую.

– Вот хорошо. Перчатки там, в кармане.

Витька послушно их достал. И не потому что, боялся простуды, а знал, зимний норд-ост не даст ничего сделать, если выскочишь к нему просто так. Сделает сам, в секунду, так, что завоешь щенком, заскулишь и побежишь искать место, где нет его. А он – везде.

Норд-ост громыхнул жестью на крыше, подтверждая, если не поторопятся, то будет и в доме. Только сорвет этот старый кусок, выбьет стекла и – гулять. Бешено, с хохотом, не жалея себя.

Дверь билась в руках двоих и, с трудом захлопнув, Витька захлебнулся сухими камнями ледяного ветра. Свеча погасла, будто по огоньку хлопнули ладошами. Но вокруг было видно, ветер светился белесым, обтекал черные силуэты крыши и деревьев. А они махали ветвями, и казалось странным, что еще стоят в земле, не вырванные, не улетают корнями вверх.

– Осторожнее, берегите лицо, – кричала Лариса, поддерживая его за спину, когда нащупывал ногой шаткие перила, забираясь на крышу с того края, где жесть еще держалась.

Лег животом на край, подтянулся, хватаясь перчатками и поскуливая от резких укусов ветра у обнажившихся запястий. Это он знал из детства, если скулить, то кажется – полегче. На крыше присел на корточки, пережидая порыв ветра и, ухватившись за рваный край старой жести, вывернул ее, дернул, оторвал. Торопясь, пока не кинется на него ветер снова, кинул вниз, крича надсадно хозяйке, чтоб отошла подальше. Сползая на руках, спрыгнул. Лариса уже ждала его у погреба, махала рукой, стоя на распластанной дверце обеими ногами. Витька потащил лист жести к яме и по дороге норд-ост настиг, рванул и потянул на себя, задергал игрушку, в бешенстве, что не дают, не дают поиграть, швыряя по саду, целя в дрожащие стекла окон, а то и поперек шеи того, кто опрометчив в ночи.

Лариса отступила – не мешать, и Витька затолкал сошедший с ума кусок старого покореженного металла в черный рот ямищи. Захлопнули дверцу, накинули засов. И, прижались к стене дома, пережидая порыв. Витька смотрел, оглохнув от воя и грохота, слушал, глаза слезились. За изломанными ветками, чертившими светлеющее небо, звезды острили лучи и будто не стояли на местах, а неслись с дикой скоростью. Но рядом Лариса, привалилась плечом к двум надетым на него курткам и Витька понял, купол, невидимый, тонкий, никакому норд-осту не разбить, хоть и гуляет он под ним свободно.

Она потянула его за рукав в дом. Пошел, оглядываясь, зная, что там, за деревьями и улицей, сейчас ветер и море. Бешеная вода. Знание это мурашками пробежало внутри и даже пальцы ног поджались от восторга, когда представил черную дикую воду со злыми холодными пенами на каждой волне. И ветер поверх.

В коридоре после двора было тихо, невнятно, спокойно из-за шума, оставленного за дверью. Куртки побросали на пол и побрели в кухню, откуда светил красным нервный огонь печи.

– Сейчас чаю и спать, но чаю обязательно. И, Витя, вы уж не стесняйтесь, если что, там в кладовочке ведро стоит.

– Да что вы, я выбегу во двор, если…

– Да, и выбьет нам дверь. Ну, я так, на всякий случай. Света теперь не будет до обеда, верно, провода где-то порвало.

Она пошевелила дверцу печи, там ухнуло, заскакало, рванувшись в кухню языками пламени. Но дверца чугунная, толстая. И пламя осталось внутри. Кидаясь из стороны в сторону, пыталось вырваться вверх, когда Лариса скрежетнула копченым крючком кочерги по чугунным кольцам на плите, но сквозь маленькое отверстие проходили лишь пальцы пламени, освещая все вокруг неровной, дергающейся краснотой.

– Пусть так будет, открыто. И свечку не будем жечь.

Возила по железу чайник, а свет, подчиняясь возгласам ветра, очерчивал широкие плечи и невысокую фигуру. Витька сел, откинувшись на стенку, почти сполз в изнеможении. Вспомнил, как сидел на крыше и дрожь побежала по спине, ногам, – ветрище мог запросто свалить его наземь, сломав шею, шмякнуть о лопаты и тяпки в углу у крылечка. Но бешенство норд-оста выдувало рассудок, оставляя голову звонкой, и хотелось не думать, а… летать?

«Какие разные бывают полеты», – он гладил Марфу, что устроилась на его коленях, поджав под грудку лапы, в которых спрятаны острые когти. И Лариса, ставя на стол чашки, исходящие диким запахом степных трав, улыбнулась:

– Признала, значит. Хотя смотреть не пошла, как геройствуете на козырьке. А вот села, как медалью наградила.

– Орденом, – Витька гладил и гладил теплую спину, мягкую, как унесенный ветром вечер.

– Гордитесь.

– Горжусь, серьезно.

Взял со стола горячую чашку. Пришло из памяти прошлое, показывая, как держал чашку с кофе над котом с разными глазами, придя к мастеру. И татуировки на себе тогда еще не носил.

Мысль о том, что было время, когда один, без змеи, без своей Ноа и не было еще у них общего прошлого, стукнула изнутри по лбу и вискам, неожиданно больно. Так сильно, что дернулась рука и чай вылился на свитер, протекая на кожу кипятком. Марфа шевельнула ухом, царапнули ногу сквозь джинсы острые кончики когтей. Лариса, сидя вполоборота к печному огню, не ахнула и не всплеснула руками, суетясь и жалея. Только свет сбоку упал на глаза, подсветив их. Грела руки на чашке, ждала.

Витька, морщась от движения мокрой ткани по коже, снял Марфу с колен.

– Рубашку я дам, – сказала хозяйка, – и тепло тут. А эту постираю.

Чайник на углу старой плиты тянул из лебединого носика нитку пара к потолку. Неровная под сквозняками, нитка рвалась и кивала, но догоняла сама себя и снова тянулась вверх.

Из открытого чугунного круга лезли в кухню зыбкие пальцы огня, красили красным, как лили кипяток в кровь. И тени на стенах кланялись в такт порывам ветра, – хлопнет он с криком по старому дому, в огненной лихорадке сплетутся пальцы огня, и тени дернутся, будто обожгли их…

Лариса и Марфа сидели неподвижно, а тени их переливались по стенам, вытягивались, комкались. Сплетничали, наговаривали, вон, мол, что внутри-то у тех, кто сидит.

Но стоящий посреди кухни Витька видел глаза женщины, чуть раскосые глаза степной лисицы, и черные кошачьи зрачки, что круглились бездонно внутрь зверя. И знал, в этих двоих – спокойная тишина. Нет там суеты, просто сидят и смотрят спокойно на черные в красном свете огня перевивы змеиного тела над потертым кожаным ремнем.

Как смотрели две степнячки, так и не изменили своих глаз. Лисий прищур не распахнулся в изумлении, не сузились по-охотничьи черные колодцы марфиных глаз, когда Ноа, его живая Ноа, потекла, шурша кожей по коже, заплела завитки хвоста, протягивая их из-под ремня: на ребра, под локтем, мягко по шее.

Витька зажмурился, когда кончик хвоста хлестнул по лицу – ласково, поймал его рукой и, навивая кольца на локоть, сгибаясь под тяжелеющим огромным уже телом, сделал шаг к столу.

Взвыл за окном норд-ост, плеснули из нутра печи прозрачные пальцы, пригнулись испуганно тени на стенах. И Ноа отозвалась, продлевая шипением вой ветра:

– Здесссссь….

Он стоял, еще весь в рождении, пьяный от того, что не во сне, а вот так просто, без страхов и болей, без отчаянной необходимости немедленно что-то делать – пришла. И готовился думать следующий шаг, еще ватно, не лицом к лицу с мыслью, но она, мысль, ходит по краям и скоро уже…

Но не успел. Лариса поднялась, протягивая руки, чтобы принять тяжелое тело. И Ноа заскользила по широким жестким ладоням, укладываясь поверх плеч, трогая языком выбившиеся из косы прядки, – шла дальше, непрерывно струясь, и была – черной с красным. По выплетеннной узорами шкуре шевелились узкие змейки теней.

Погладив напоследок Витькину щеку, перенесся к плечам женщины острый кончик хвоста. Он остался один. Но это было нестрашно. Не одиноко, а будто наоборот, нашлись они в огромной государстве ветра, где все снялось с мест и вертится, купаясь в бешеном воздухе, ловя ледяные иглы норд-оста.

Лариса поймала на ладонь узкую голову и заглянула в темные змеиные глаза:

– Красавица…

– Мафф, – ревниво отозвалась Марфа, полыхнула на мновение серая шерсть отсветом из печи.

– Ну-ну, наша ведь девочка!

Змея лилась по ее плечам, трогала языком запястье. Огладив богатую цветную шкуру, женщина подалась вперед и вернула Витьке в ладони змеиную голову. Он взял и змея потекла обратно, укладываясь, скользя, прижимаясь и уплощаясь.

Он засмеялся негромко, глядя на усевшуюся снова Ларису.

– Ты… Вы… повелеваете змеями?

– Нет. Просто знаю, что им есть место в мире. Как мне, тебе, Марфе.

Погладив дремлющее поверх себя тело, сел. Положил руку на голову кошке.

– И рыбам есть? Лариса, вы знаете – о рыбах?

– Рыбы-Серебро? И им есть место. Только не многие разрешают всему быть, понимаешь? Не хотят, гонят. А изгнанные из мыслей, они не уходят, просто меняются. Становятся скрытыми. И тогда возникают легенды. Страхи, поверья.

Витька нагнул голову, посмотрел на Ноа, тихо лежащую рисунком на груди. Протянул руку к чашке. Лариса осторожно долила из чайника кипятка.

– Как хорошо, – сказал успокоенно, – я могу теперь с вами говорить о обо всем, да? Мне ведь совсем не с кем было. А столько вопросов.

И поправился, глядя, как махнула рукой, улыбаясь.

– Не ответы, нет. Но я ведь думаю, понимаете? А думать одному. Плохо. Как в пропасть кричать, где пустота. Столько мыслей.

– Понимаю. Конечно, будем говорить. О ней. И о тебе. Обо всем, что тебя кусает и что гладит. Этого хочешь?

– Да. Да! Вам поэтому было неинтересно, что со мной в жизни происходит, да?

– Да, милый. То, что сверху, пленкой по глубине, неважно. А то, что внутри – важнее. Много ведь внутри?

– Ой… очень много!

Ветер, наслушавшись, взревел и снова принялся за бешеную работу. Лариса, жестом показывая – пей, пей чай, дождалась перерыва в грохоте:

– Ты будь спокоен теперь. Григорьич тебе говорил о маяках, что должны быть везде? Просто так, башнями со светом.

– Говорил.

– Вот это главное для тебя сейчас, парень.

18. ХРАНИТЕЛЬ ЧУЖОГО ДАРА

Ветер чесал сухие травы, укладывал их плашмя, прижимая жесткой ладонью. А потом поднимал, растрепав, как бил по щекам, и наваливался на холмы всем ветреным телом. На макушке кургана стоять приходилось согнувшись, из глаз точилась слеза и лицо горело, немея от ветра. Но как уйти, если море вдалеке сверкает железной пластиной, полированной ветром, и мерно спешащие волны – будто заусенцы на металле. Цвет стали, серый сверкающий цвет, чуть перекрыт щетками растрепанных трав. Тонкие облака по светлому небу тянутся, рвутся, мажутся прозрачной ватой, чтобы лечь ровными полосами, как пряжа под гребнем.

Витька стаскивал перчатки, подносил камеру к глазу, еле удерживая в быстро коченеющих руках, потом натягивал перчатки, неловко совал камеру за пазуху, но следом туда же, радостно ревя, толкался ветер, и приходилось тыкать фотоаппарат в широкий оттопыренный карман. Дыханием отогреть руки не получалось, тепло сразу улетало.

Не жалел, что пошли. Проснувшись после беспокойной ночи, готовился поснимать Марфу и кухню, старое зеркало с безделушками, думал сонно, хорошо бы снять, чтоб контраст получился: за неподвижным уютом дома – гнутые в поклон ветру черные деревья.

Но, завтракая, Лариса уточнила:

– Сразу пойдем?

– А-а, пойдем да? Ведь ветер…

– Ну, что ж, ветер. Не жить теперь, что ли.

И добавила, гладя Марфу:

– Только выйдем пораньше, чтоб засветло вернуться.

С холма им виден был «Эдем», стекла в широких окнах отсверкивали, будто перекрикиваясь, бился о причал старый водный велосипед, один, все остальное вытащено на берег, спрятано в дощатые высокие ангары. На флагштоке трепались черные шары штормового предупреждения.

– Яков Иваныч там? – говорить было сложно, Лариса подалась к Витьке, прислушиваясь, а после махнула рукой, мол, неважно, потом. Показала вниз, в ложбину. Когда спустились, оставив ветер на холме, ответила, потуже завязывая пуховый платок:

– Может там, а может вчера в ночь ушел на лов, сети снимать. Чтоб ему… Но не будет ничего ему, потому что он тут врос, понимаешь? За восемь лет в его «Эдеме» ни разу крышу не сорвало, ни одной лодки не унесло.

В затишке Витька снова достал из кармана фотоаппарат.

– Лариса, а вот тут встаньте, сбоку, где ветер начинается.

Держа камеру обеими руками, снимал серую фигуру, что будто вырастала из склона холма, ходил, спотыкаясь, залезая сапогом в поросшую осокой жижу, видно недалеко родник сочится, махал рукой женщине – выше, на пару шагов, еще выше по склону!

Она поднималась, останавливалась. Не делая напряженно-вопросительного лица, просто стояла, смотрела, то в сторону моря, то вниз, в балочку. И, наконец, схваченная за плечи верхним ветром, улыбнулась и стащила с головы платок. Ветер тут же растрепал косу, взметывая сумасшедшей короной русые пряди. И Витька, забыв о коченеющих пальцах, снимал и снимал – фигуру целиком, карабкаясь по склону, валился под самые ноги и снимал снизу, от широкого подбородка черно вырезанные ноздри и над ними суженные ветром глаза, а выше – сплошное месиво, живые змеи волос, что рвались улететь с головы.

Запинаясь на рытвинах, обогнал, взобрался на самую верхушку, кричал повелительно, громко, громче ветра, заставляя женщину поднять лицо, вырезанное из степи и прижатое к фольговому фону дальнего моря. Волосы ее пластались по серой воде… И мерзлое солнце насквозь просвечивало глаза, сощуренные и настороженные. Древние…

Скакнул по слезе солнечный зайчик, Лариса моргнула, засмеялась, не растягивая замерзших губ, и, потащив на голову платок, замотала кое-как, упихивая под край бьющиеся пряди. Накинула капюшон и крепко стянула шнурок под горлом.

Витька покаянно скривился, извиняясь за приказной тон, увлекся, мол, но она только снова рассмеялась и пошла спускаться по склону, навстречу ветру и морю, домой. Он заспотыкался следом, останавливаясь, почти на каждом шагу снова таща из кармана камеру. Радуясь, что прихватил именно эту, небольшую и без наворотов.

В жаркой кухне грел руки под пушистым Марфиным животом, слушая, как ветер за окном взревывает, дробно стуча в стекла мелкими обломанными веточками.

– Лучше любой хозяйки, все слабое унесет, выметет, выкинет прочь, – напевно рассказывала хозяйка, уже заплетя косу и шоркая по плите закопченым чайником, – а нам что, мы в тепле, с чаем, с Марфой. И с красавицей твоей.

Витька улыбался, говорил ерунду, спрашивал пустячное, радуясь отмерзшим губам и удачной прогулке. Доставал из-под кошки руку и оглаживал камеру, лежащую рядом с мисочкой. Лариса слушала, кивала, понимая его хмель.

А потом, налив черного чаю в сразу горячие кружки, глянула извинительно и села на свое место, подобрала ноги на скамеечку и раскрыла книгу. Витька умолк, как натолкнувшись на преграду. Посидел неловко, и сам взял книгу, что лежала рядом. Раскрыл. Лариса улыбнулась.

И зачитался. Так и сидели, пока ветер нес горстями темноту, замазывал стекла, делая желтый свет в кухне ярче и уютнее.

Три дня будет дуть, если к вечеру первого не убьется, вспомнил Витька арифметику норд-оста. А если на третий день не стихнет, то еще три дня. В маленьком старом доме, мастер, хранитель, кошка и змея – как на дне стеклянного шара с тонкими стенками – отдельно от всех. Там, за ветром, остались – Яша с его натертыми полами и бумкающим железом, плавающие глаза красивой Наташи, Вася с ладонью в засохшей сукровице. И только мастер света напоминал о себе длинным лучом маяка, что сперва загорался на краешке стекла, наливался силой, и, мелькнув в самой серединке окна, исчезал в другом углу.

Отрываясь от книги, Витька думал о том, что луч, оставив дом, гладит полегшую зябкую траву, утешает, – будет весна, будет сок в новых стеблях; и движется дальше, низко летя над вершинами холмов. Ложится на заусенцы волн.

– Лариса?

– М-м?

– А вы почему сказали, что учить тут вам некого?

Женщина подняла лицо от книги. Марфа сошла с колен Витьки и прыгнула к хозяйке. Смотрели на него вдвоем.

– Я тут родилась. И всегда была и тут и не здесь одновременно. Знаешь, как это?

– Н-нет. Я нормальным был пацаном, обычным.

– А я не очень… обычной. Но не сказать, что фантазеркой, как многие дети. Просто, все, что я видела, оно во мне болело. …Весной в степи цветы появляются. Ты не девчонка, может и не помнишь. Те, что в парках и на воде – длинный стебель, красивый хитро завернутый цветок, нежный, – ирисы. А здесь они же маленькие, жесткие, вылезают из тощей травки на половину детской ладошки, листья зубчиками. Мы их «петушки» называли.

– Помню. У нас тоже так.

– Вот… Я уходила в степь, под солнце, оно бледное еще, не горячее. Смотрела, как лезут они из прибитой зимой земли. И мне было больно. Ты должен знать такую боль. Ну? Знаешь ведь!

Витька вспомнил, как лежала на затоптанном полу Тина Тин, когда он снимал ее сверху, нависая, наступив кроссовком на веер ухоженных волос. И какой нежный, круглый подбородок у нее… Тогда закололо сердце, заныла татуированная нога, но он отмахнулся, снимал и снимал.

– Да, – сказал, – знаю.

Вспомнил внезапную тоску, что погнала его, совсем больного ею, по замызганным электричкам в стылую подмосковную пустошь. А так не хотел вспоминать!

Марфа, убедившись, что все в порядке, затарахтела тихонько, смежив глаза.

– Тебе, парень, дан талант, Дар. А мне нет. Мне только боль от того, что я вижу мир, больший, чем наш. Не весь, но, как дыры мне открыты в нашем плоском, одинаковом для всех. Будто сквозняком раскроет такую дыру, хлопнет краями, и из нее свет, режет глаза. А рассказать об этом некому. Все вокруг будто замотано старым платком. Пословицы, поговорки. Народная мудрость! И настоящего мира за привычным заношенным никто не видит!

Ветер хлопнул по стеклам, слушая как звенят и помчался дальше, перекидывая в ладонях шум автомобильного мотора, – кто-то ехал по улице, медленно, осторожно.

– Так с болью и жила, росла с ней. В степь убегала, как та лисица, сколько раз домой не возвращалась, ночевала в балке. И сама себе пыталась объяснить.

Она усмехнулась, закрутила пальцами конец косы, потянула сильно.

– Из одного неправильного объяснения в другое. А оно все болит. Школу закончила, уехала в институт, книги спасали, да, потому пошла в библиотечный. …Помню, листала альбом и увидела репродукцию. Американский художник. «Мир Кристины» называется. Дом, один в степи дом, а в траве лежит ничком девушка в темном платье. И все, кто видят, жалеют, вот, одна совсем, весь мир у нее – трава и дом, нет людей, машин нет.

А я другое увидела. Чего жалеть Кристину, если ей каждая травинка больше скажет, каждый камушек на тропе. А я? Свой мир, который во мне болел, захотела бросить, уехала! С животом тогда ходила, замуж собралась. Ну, и… В общем, перед самой свадьбой из города убежала. Вернулась сюда. Одна.

Она замолчала. Витька привалился к грубому домотканому коврику, узел давил лопатку, но сдвигаться не хотелось. Чайник тихо засвистел на краешке плиты. В углу под потолком его футболка свесила рукава и огонь из печи подкрашивал их кровью.

– Дочку назвала Ларисой, свое имя дала. Думала, будет расти такая же. Думала, сможем говорить, и мне в радость, и ее смогу оберечь от такой же боли. Но – зря понадеялась. Слабость это была. Видно, мне велено тут, одной. Пока не придет.

– Кто?

– Ты!

Витька осторожно поставил чашку на стол. Молчал.

– Вот и хорошо, что молчишь. Если бы стал кокетничать, ахать да охать, ну, чаем бы не облила, но вот Марфа бы на тебя фыркнула.

– А чего мне кокетничать, – ответил Витька, – я рад просто. И – ответственность.

– О ней не думай. Успеешь. Тебе знаешь, сколько всего еще впереди?

– Догадываюсь.

– Вот и живи, как живется. И радуйся, это правильно. Я вот радуюсь. Ведь могла жизнь прожить, как вот бабка моя и мать, и не дождаться тебя. Но повезло мне. Совпали мы с тобой во времени. И боль моя не зря. А раз не зря, то она и легкая, Витенька.

Она отпустила косу и сплела на коленях пальцы, смяла их, придавила ткань платья. Сказала глухо:

– Я ведь, Витя, по дочери и поняла, – или на моем веку кто появится, или уже не появится здесь совсем. Общего у нас только имя. Горласта, ухватиста, крепка разумом. Такие не болеют от маленьких степных цветов. Мужа себе наохотила видного, а как утонул, пять лет они прожили, вот осмотрелась, и в городе осела, там охотит следующего. Меня стыдится, а как же. Но эта боль просто еще немного к той, с которой живу. А вот, когда ночью я проснулась и будто сказал мне кто «ты здесь – последняя», тогда стало страшно. Но ты пришел. Значит, все хорошо, ничего не порвалось.

Витька вздохнул. Не знал, что говорить, но знал, что молчать можно.

– Это тебе ответ, на вопрос.

– Какой вопрос?

– О детях, которых я не стала учить. Они все, и хорошие и похуже – все тут, как моя Лариска. Не мне с ними.

– Понятно… А Яша? Яков Иваныч?

– Да. Яков свет Иваныч. И у него Дар, Витя. Но твой тащит из миров сюда силу, наполняет наш, строит. А его – только жрет. Сам видишь.

– Вы с ним… Общаетесь как-то?

– Мы с ним друг на друга молчим. Я – есть. И это его немножко, капельку самую, останавливает. А пока что не бились, нет. Дорогу друг другу не переходили.

Она улыбнулась, сверкнули в уголке губ золотые коронки.

– Когда Лариску мою обиходил, то мимо ходил, как на пружинах, видно ждал, взовьюсь, пойду девку защищать, спасать. И сцепимся по-настоящему. Смотрел, как кот, когда лапой мышь трогает, побежит или уже придушил. А мне что, девка взрослая, сама себе голова, поякшалась с Яшей да в город вон и сбежала. Она ведь, Витя, хоть и плоская, здешняя, но сила в ней есть. Как в той мутной воде, что после ливней прет, не разбирая, с холмов. Потому что рожала ее я, и кровь в ней, хоть не вся, но моя. Это он еще взбесится, когда узнает, что уехала-то совсем.

Она загнула уголок на растрепанной странице, согнала Марфу с колен и встала. Пощупала рукав футболки, стащила с веревки и бросила Витьке на колени.

– Высохла рубаха твоя, забирай. Так что, все нам еще впереди с тобой, Виктор Николаич. И мне, и тебе, и Яше…