Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

22. ТРЕНИРОВКА

– А-ахх, – сказало железо. Заскрипели пружины, тяжко раздаваясь, вытягивая гусеницами блестящие тельца.

– Бумм, – сказало железо, когда мыщцы обмякли, медленно, плавно отпуская его на волю. Хотя, какая воля у заключенного в рамы железа, ходящего по одному и тому же маршруту: с натугой вверх и, стремительно, так, что надо удерживать, чувствуя его спиной, невидимое, – вниз…

И снова:

– А-ахх… Бумм…

Солнце через широкие стекла протекло блестящей пленкой на загорелую кожу. Будто она раскалена так, что плавит острые лучи.

Витька снимал. Вскидывал камеру, прилипал глазом к окошечку видоискателя, под железное «ах-х», нажимал кнопку. Снова и снова.

Его подхватило и, купаясь на гребне жаркой волны, еле успевал смахивать пот, чтоб на экране не оставались мокрые разводы. Под ложечкой тонко звенело, натягивалось, не грозя порваться, а наоборот, вибрируя все быстрее и шире. Хотелось смеяться, но некогда.

– А-ахх… – солнце ткнуло пальцем круглое колено, скользнуло по внутренней стороне бедра, вдоль напрягшейся мышцы и нырнуло в тень у края крошечных спортивных трусиков. Показало, хвастаясь, вот тут, у самой тени, на мягком, – натянулась длинная мышца и от жесткости ее бедро еще более беззащитно.

Плавно громыхнул груз, укладываясь на место. Вздохнула потная Рита, расслабляя руки. Крякнул в восхищении Яша, что топтался рядом, не отрывая глаз. И, видел Витька, когда Рита напрягалась, разводя руками рычаги тренажера, кулаки его сжимались, – помогал.

– Спинку, спинку держи! – прикрикнул, но Витька, не отрывая глаза от видоискателя, перебил сразу же:

– Заткнись!

Хотел извиниться, но не успел. Повел камеру выше, поймал искаженное мокрое лицо, подернутое радостью малой победы, как тающим ледком, и снова нажал кнопку, оставляя за краем кадра девичье ухо, часть щеки, но прихватывая пустой коридор темной блямбой и в нем маленькую норку далекого солнца в углу кадра.

Размытые силуэты на заднем плане, длинный блеск на вымытом полу, распластанная шкура спортивного мата, всё, всё рассмотрит потом, а сейчас просто знает – получается.

Ноа мягко двигаясь над дрожанием ребер, ласкала кожу. Солнце плющило свет о стекло. Жара пахла потными телами, мастикой, кисловатым железом и кожаными шкурами. Витька стащил свитер и бросил, остался в растянутой футболке. В носках, скользя иногда по гладкому полу, обегал вокруг, крался, изгибал спину вместе с Ритой, обходил тренажер и снимал против света, а потом, замерев сбоку, щелкал профиль и напряженный темный глаз, смотрящий вперед, но внутрь себя.

А внутри Витьки был танец могущества и свободного дара, когда все кричит, округляя рот, ровняя его с глоткой на всю глубину, о том, что может все. Мо-о-ожет все-о-о!!!

Яша, иногда отвлекаясь от Риты, смотрел на фотографа и брови его вздергивались, рисуя на лбу глубокие морщины. Но мерно ахало железо и он снова сжимал кулаки.

Грохнул груз, не сдерживаемый плавными движениями. Рита нагнулась, уперла в колени дрожащие кулаки:

– Все, не могу больше!

– Ты моя красавица! Молодец, молодчинка! – Яша, присев, убирал с измученного лица пряди мокрых волос, гладил колено. Достал платок из кармана спортивок, вытер пот с Ритиного носа и лба. Пряча, сказал:

– Еще подходик сделаешь и все.

– Яш… Яков Иваныч, выдохлась… Все уже!

– Я решаю, когда все, – голос его был ласков. Он повернулся, посмотреть, где фотограф, и увидев, что Витька остановился, нахмурился, дернул подбородком в сторону лица девушки, махнул рукой.

Витька поднял камеру, прирос глазом. Крупно увидел, как задрожали губы, и темный глаз налился виноградной слезой. Снимал… И снова снимал, когда после фразы, которую Яша прошептал ей в мокрое ухо, вдруг закаменело лицо, и боль в глубине глаз высушила слезу.

Рита подняла голову, направила взгляд поверх яшиной макушки, к раме большого окна. Забелели зубы, прикусившие губу. Подавая грудь вперед, снова устроила руки на рычагах и напряглась.

– Вот и умничка, – Яша встал, отошел, пропуская и чуть подталкивая Витьку, – сейчас, погоди, малыш, еще кирпичик добавлю.

Задрожали колени и губы. Ахнуло медленно тяжелое железо. И плавно пошли вниз пружины.

У Витьки ослабели руки. Но тут же снова вскинул камеру, потому что увидел совсем другое лицо, суровое, как в атаку пошла.

– Все! – крикнул Яша и крик его перекрыл лязг отпущенного груза. Рита опустила голову, цепляясь мокрой рукой за металлическую стойку. Солнце гладило сосульки темных волос по плечам.

Поднялась медленно и пошла, бережно переставляя ноги, не поднимая лица, перебирая руками наощупь по всем поверхностям, что подставляли себя. Вдоль стены коридора, к дверям душевых и раздевалок.

– Ну, что застыл?

Витька опустил камеру и огляделся, как проснувшись. Неровно вокруг стояли несколько парней с натянутыми на круглых бицепсах майках, девушки переминались с ноги на ногу, поблескивал шелк вымытых волос. Переглядывались, неловко улыбаясь. И чуть впереди стояла светленькая, под мальчика стриженая Тамара, смотря пристально, выжидающе. Вся подалась вперед, как на старте.

Краем глаза он еще цеплял темные волосы, тонущие в темноте коридора, а руки уже поднимали камеру. Кивнул. Тамара улыбнулась и двинулась к гимнастическим матам, встряхивая головой, как молодая лошадка, играя лопатками и бедрами.

– Яков Иваныч, а что все стоят, как засватанные?

Группка распалась, зазвучал зал, наполняясь шумом, возгласами, смехом и шарканьем, лязгом и шлепками ладоней.

Поначалу все лица поворачивались за Витькой, но он, поснимав, как Тома делает мостики и крутит сальто, лезет по канату под белый потолок и, смеясь, раскачивается там, ухватившись за толстое кольцо, так что хвост каната хлестал Витьку по лицу, стал просто бродить по залу. Загнав внутрь гудение работы, снимал как бы нехотя и равнодушно. И дождался, когда подзабыли о нем. Стало снова вокруг – сильно, внятно; мешанина локтей, коленей, рук, солнце на коричневой коже и просторные окна, в которых шевелится дальнее море за скатертью зимнего песка.

Получалось – хорошо… Солнечно и пронзительно, с размытыми задними планами, которые будут скоростью, беспрерывным движением.

И Яша, везде. Над лежащим придерживает штангу, помогая опустить на стойку. Рядом с тренажером, голову наклоняя, прислушивается, как звучит металл и командами выравнивает девичье тело на длинной кожаной лавке. Рассказывает анекдот двоим, что отдыхают между подходами, и, отсмеявшись, смотрит на часы, подталкивает в спину – работать, работать!

– Ну, студент, как закончишь, зайди ко мне в кабинет, посмотрим, – не забыл и про фотографа, проходя к очередному спортсмену.

Уставший Витька еще немного пощелкал, кивнул и пошел в коридор. Тут же подумал о Рите, с раскаянием, так увлекся, что и не заметил – больше в зале девочка не появлялась. Хотя все, что снимал после, всего лишь добавка. К главному, что происходило, когда она боролась с тренажером. И с тренером…

В кабинете с задернутыми шторами по-прежнему светило в полумраке со стены золотое платье Наташи и ее длинные ноги в открытых туфлях. А напротив, оказывается, разноцветный Шварцнеггер, кажется и плакат сейчас порвет арбузным плечом и выдвинутой челюстью.

Стеклянная столешница холодила руки. Сидел, вертел пальцами камеру, гладил ласково. Хорошая, труженица, не подводит…

Глянул на мерцающий монитор, на дверь. Из спортивного гула вырвался Яшин голос, восклицанием, и ближе, вот уже шаги. Витька вспомнил, как утром, пройдя через каменный лабиринт, снова стоял над верчением зеленой воды в маленькой бухте, не хотел сюда идти, снимать по приказанию. Сам кипел и злился, как та вода… Но – хотел ведь. Даже кончики пальцев зудели, так хотел. А себя обманывать уже не получается. Вздохнул тогда, и пошел от воды вниз, к спортзалу.

…Шаги удалялись по темному коридору. Хлопнула дверь. Вот слышно, заговорил, насмешливо-невнятно. А после коротко совсем, как взлаял. И тихо стало.

Витька подождал несколько минут. Раздражаясь, поднялся, охватил камеру остывшей ладонью и двинулся в коридор, вслед за ушедшим хозяином. Мысли, беспорядочные, как та вода, мельтешили в уставшей голове. Сидит, как прислуга какая. Надо бы просто встать и уйти. Но посмотреть хочется. У Ларисы – монитор старенький, цвета не те.

В тупичке коридора узко приоткрытая дверь выпускала ножиком свет, отрезавший ломоть темноты. Он подошел к двери тихо, мягко ступая, думал, что сказать. И застыл. Руки потянули камеру выше, к груди, как бы защищая сердце.

На темной столешнице, с прижатой к ней щекой, разметав темные же волосы, – светлая половина лица. Вздернутая от прижатости этой губа, один глаз закрыт в темноту стола, а второй – прямо перед собой темным виноградом, не видя ничего, глядя в себя, в то, что сейчас происходит. Волосы слились с поверхностью и потому искаженный профиль виден ярко, резко, с морщинкой между бровей, с четкой линией носа и раздутыми от напряжения ноздрями. А поверх темных волос, над светом лица – клешней мужская рука, как отдельный зверь, напавший на добычу. Больше не видно, дверь отсекала остальное, но не смогла – звуки, ровное постукивание, вздохи. И заметно стало, как напрягается, сгребая волосы, клешня на темном над светлым – равномерно, рав-но-мер-но…

Витька все поднимал камеру, поднимал, закрывая ею глаз. И, когда из-за двери плеснул в коридор медвежий тяжелый рык, короткий, как раз такой длины, чтоб дернулась мужская рука на голове и смазалось по столешнице светлое лицо, – нажал кнопку затвора.

Щелкал, пока заглушало его тяжелое дыхание, стоны. И пока не увидел, как сползает с темного глаза пелена сосредоточенности на внутренней боли, и вот взгляд метнулся – к нему. Увидела…

Повернулся и пошел назад, опуская камеру. Другой рукой стягивая ворот футболки, будто придушить хотел и себя и ту узкую голову, что устроилась под самыми ключицами. А глаза у нее – почти такие же, темные, непрозрачные…

Шел все быстрее и почти миновал кабинет, желая на холодный воздух, чтоб тот покусал, как следует – за лицо, за руки и шею, пусть! Но догнал его тяжелый топот и Витька дернулся, когда локоть его схватила мокрая рука.

– Ну, студент? Заждался? Вот я, вот. Двигай в берлогу, давай, глаз похарчим фоточками.

23. СЕКС И ЛЮБОВЬ В КАДРЕ

Наташа смотрела на него из полумрака снимка, слегка насмешливо и устало, видна складочка в уголке рта, крошечная, сразу не разглядишь. Это сейчас все заметил, чтоб не видеть, как усаживается Яша за стеклянный стол, отдуваясь, как после хорошего обеда и сытая улыбка на довольном лице. Не видеть, как поправляет спортивки, подтягивая на талию широкую резинку брюк. И дышать коротко, не пуская в себя запахи мужчины, который вот только что, даже не завернув по пути в душевую, к умывальнику. Постараться не слышать тихих шагов в коридоре, их нет еще и потому, что не увидеть бы в голове, как она поднимает измученное тренировкой и тем, что было после, тело, на котором, наверное, вмятины от клешней мужских рук. Тихими шагами пройдет мимо, вот сейчас, в душ. Или пробежит, смеясь, окликая подругу? Будет обнимать ее за шею и, косясь на полуоткрытую в кабинет дверь, жарко зашепчет на ухо о сегодняшней барской милости?

Яша вздохнул, закидывая мускулистые руки за голову. Ноги потянул сладко под стеклом стола, почти упершись носками потертых кроссовок в витькины ступни.

– Эххх, парень. Что жмуришься? Все Наташку глядишь? Рассмотри хорошо. Я тогда фотографу немало отдал бабок, а не понравилось. Можешь сказать, почему?

– Могу.

– Так скажи!

Больше всего Витьке хотелось сказать, чтоб барин пошел и помыл хотя бы руки, убрал с них запах.

Он сидел, прижимая к коленям камеру, стискивал ее руками и отпускал. Молчал. Яша молчание понял. Сказал наставительно:

– Тут все мое, браток. Должны быть места у человека, где он сам по себе, такой, как есть. Это место – мое. И я в нем такой, какой хочу. А вообще, дурак ты, как посмотрю. Жизнь надо жрать большими кусками, чтоб вкусно. Она ведь непонятно, когда закончится, может завтра, а может сейчас. Что, не прав я?

– Не знаю.

– Зато я знаю, учен. Меня жизнь не жалела, била крепко, по всем местам. Тебе и в страшном сне не повидать, как била. Так что, морду-то не строй. Сперва докажи, что ты меня лучше, а потом уж.

Навалился на стол, пощелкал клавишами. Подставил ладонь:

– Давай карту свою, смотреть будем. Хочешь? Ведь хочешь?

Замелькали в памяти колени и руки, полосы света на горячем полу, блеск зубов и натянутой по мышцам кожи. Хотел. Все ли получилось? Ведь такая песня была внутри!

Достал маленький квадратик и положил Яше на ладонь.

– Вот и славно! Чудненько! Считай, экзамен у тебя, студент. Не боишься?

– Нет.

– Опять славно. Но волнуешься, вижу.

Он подтащил стул поближе и повернул монитор. Потер руки. Витька поднял голову и стал смотреть на экран.

Пахнуло из техносинтетики живым потом молодых тел, кожаным запахом черных матов и даже, кажется, оконное стекло запахло солнечным светом. А запах барина, что баловал в конюшне или на сеновале, – ушел, растворился в радости такой, что защекотало под ложечкой. Все получилось! Очень даже получилось! Витька смотрел, с жадностью, торопясь к следующему снимку, уже внутренне предвкушая, как снова и снова сначала будут разглядывать, когда досмотрят наспех до самого конца.

– Ахх, молодец! Вот удружил, мастер, ну, Витюха, уважаю!

Яша хватал его за локоть потной ладонью, толкал в плечо, и даже ногой пихал при каждом следующем снимке. И Витька улыбался широко, так что болели уши, а иначе просто кричал бы от радости.

– Некоторые придется убить, вот этот, и следующий. Никакие они. Но больше хороших, да.

– Что, доволен? Сам-то, доволен, ети ее?

– Да, Яков Иваныч, все получилось.

И, остыв мгновенно, понял, что вот сейчас, после этого светлого, будут еще. О которых забыл, радуясь. Снова появится запах, на этот раз не только от рук сидящего рядом, но и через экран. Если они тоже получились.

Витька потянулся к мышке:

– Все. Дальше ерунда, я удалю.

И наткнулся грудью на жесткое плечо.

– Остынь, Витек. Я решаю, забыл? Досмотрим.

Узкая полоса отрезанного света на черном экране. Косо пересекает ее глянцевая поверхность столешницы. Опрокинутое светлое лицо, рассыпанные в темноту полировки волосы. Темный глаз, переполненный терпением. Клешневатая ладонь поверх головы. И ничего больше. Лишь выражение лица меняется от снимка к снимку. Чтоб на последнем глянул темный глаз прямо в объектив…

Витька смотрел. Запах из кадров плыл слоями, как табачный дым, закупоривал ноздри, вползал в рот, подпирая под самое горло. Не дышать! Но темный глаз на снимке смотрел, рука охватывала голову поверх мягких волос, и рот сам приоткрывался, – глотнуть, во весь рот, вдохнуть во все легкие, сожрать кусок жизни целиком, оторвать его от живого, мотнув головой, как голодный волк. С наслаждением взятого, с верхом, с горой, чтоб досталось и осталось. Себе!

Яша, помолчав, повернулся, будто увидел Витьку впервые. Щелкнул мышкой, сворачивая экран. Витька, весь еще в последних кадрах, прикрыл глаза, защитить от грудастой красотки на обоях рабочего стола.

– Вот, значит, что умеешь. А я все ах да эх. Ты сам-то, студент, понимаешь, что сделал? Молчишь. Ну, молчи пока что.

Он поднес к уху мобильник:

– Ната, золотце мое, принеси тормозочек, по высшему разряду. Праздник у нас. Мужской пока что. Да, и выдай Риточке премию, она хорошо поработала. Угу. Ушла уже? Пусть поедет кто и ей передаст. Двести баков девочке, на туфельки там, чулочки. Да, родная, ждем.

И снова к Витьке:

– Давай еще раз, медленно глянем. А после спразднуем. Ночевать останься, хозяйке позвони. Да, забыл сказать, Дашка с маяка сегодня приезжала в поселок, спрашивала тебя. Я ей денег отдал через ребят, сказал, комната за тобой, пусть будет, сколько захочешь. Если вещи надо забрать какие, съездишь. Шофера и джип даю, катайся. Считай, принят на работу.

Три рюмочки коньяка цвета уходящего солнца и темный виноград. Грейпфруты и апельсины. Тонкие лепестки розовой ветчины и желтого сыра на серебряных блюдечках. Витька сидел в мягком кресле, покручиваясь, плыл глазами и головой. Наташа улыбалась со стены и с колен Яши. Было на ней какое-то кимоно, расписанное желтыми птицами, скользкий шелк ловил блики, полз в стороны и длинные ноги, закинутые на подлокотник, маячили перед лицом Витьки.

Пили немножко, потому что впереди ужин в маленьком ресторанчике, где, посулил Яша, никого, все сегодня только для них, и диджей будет и девочки.

– Я, Витюха, зальчик прикрыл до завтра. В гостинице парочка гостей с телками своими, извинился я, деньгой отдал, поужинают в кинозале. У нас ведь праздник! Такие дела, мастер. Уважаю. Ценю, брат. Делаешь такое, что надо ценить, понимаешь? Оно, конечно, нищих гениев хоть жопой ешь, прости, Наташенька, но раз я есть и понимаю, то выдам тебе сполна, за талант твой.

Витька тряхнул головой. Наташа улыбнулась, прижала руку Яши к своему бедру, потянула повыше. Смотрела, как морщится и потянулась налитой рюмочкой – чокнуться.

Витьке не нравилось, что второй раз уже пьют они вместе и ему пить с Яшей – хорошо. Темный вечер за окном качался большой лодкой, обещал цветные сумерки уютного зала, тонкие фигуры девушек, снова коньяк и все – для него и из-за него. Музыка будет. И все будет, чего никогда и не было. Потому что впервые в его честь.

– Что там у нас со временем? Наташка, не балуй, укушу, дай на часы… Нормальненько, щас номер тебе покажут и через пару часов ждем.

И добавил:

– Мастер!

Когда Наташа, затянув пояс кимоно, стала собирать со стола на подносик пустые рюмки, Яша, снова уставясь в экран, спросил:

– А вот скажи, я вижу, почти везде парнишка попал, вон, то позади, то рука с плечом, а вон лицо, почти не видно, но есть. Везде, где Ритка на снимочках. Ты его специально целил?

– Н-нет… Покажи!

И правда, вот и вот, везде вдалеке размытый темный силуэт, лица не видно, но понятно, что один и тот же, будто случайно в кадре. Но хорошо и к месту.

– Сам он, значит. И как думаешь, не попортил кадры?

Витька посмотрел с разных точек, отгоняя легкий хмель. Наконец замотал головой решительно:

– Нет. Без него бы фигово было. Смотри, тут везде свет, а он дает для баланса – темное пятно, силуэтом. Если бы не было, сразу хуже. Видишь?

Прикрыл фигуру пальцем.

– Видишь, остался один свет и сразу скучнее. Так что, правильно все, хоть и само вышло.

– Да не само. Это Риткин хахаль, одноклассник. Я его на работу взял в бригаду. Так он вчера пришел уже, попросился в спортзал, на побегушки. Страдает сопляк, любовь у него.

Яша приобнял Наташу, стоящую с подносом, хлопнул ладонью по блестящему шелку кимоно, и подтолкнул ее к двери. Повторил, провожая взглядом:

– Любовь. Дурила малый.

24. СТРИПТИЗ

Как же называется эта болезнь, когда все ощущения перепутываются? Звуки тогда приобретают цвет, а то становятся гладкими или шершавыми, цвет кислит во рту или отдает горечью. Читал когда-то. Где же читал об этом?

Витька валялся на шелковом прохладном покрывале и проводил языком по деснам, как бы снимая кислый привкус. Не лимона, а скорее, как в детстве, мама поила заваренной от простуды травой и та с горечью и кислинкой. Что за трава?

Сел резко, сгребая в кулаки покрывало. Мельтешили в телевизоре мяукающие барышни, от их лакированности подташнивало. И что он все знает урывками? Названий не помнит, траву мамину не помнит. Все кусочками. От того раздражение в голове и в желудке. Только глазам ласка – медовые шторы, коричневая с мягким блеском мебель, широкий язык полки под полукруглым зеркалом, а на ней всякие мелочи: флаконы разного размера, но цвет один у всех – тяжелой синевы, пара буклетов глянцевых, синяя шариковая ручка носиком уткнулась в подставку и рядом раскрыт блокнотик. И на всем отблеск желтого яблочного тепла.

Нащупал пульт и телевизор выключил. Проходя, переворошил на полке безделушки, создавая свой личный беспорядок. В душе, стоя под горячей обильной водой, признался себе, не обрывочность знаний раздражала и не перемешивание ощущений. А разговор с Ларисой по телефону. На слова его про то, что дела и не придет ночевать, она молчала. И только, когда выдохлись бодренькие фразы, сказала:

– Себя, главное, слушай, не ее.

И добавила одно слово:

– Сердце.

Еще думал, что ответить, а уже бросила трубку. И теперь горько с кислым внутри, будто старой простокваши хлебнул.

Ступил из-под щедрой воды, оскальзываясь, на светлый узор кафеля, встал перед зеркалом во весь рост. Погладил текущую по груди и пояснице Ноа:

– Ну? Ее это тебя, что ли? Со мной происходит всякое, а ты прилипла, молчишь. Ждешь чего-то?

Под мокрой ладонью змеиная голова набухла, шевельнулась:

– Должен знать… Всссё… Ссам…

– Что? Знать что? Что делать?

Голова дернулась, как рыба, накрытая рукой:

– Ссмотреть. Ссслушшшать… Ощущщать…

Витька поворачивался, оглядывая себя. Пискнуло туманное стекло под рукой, потекли извилистые дорожки капель. Узор змеиной шкуры тяжелил плечи, они чуть опустились, но не вперед, а разведенные, назад, сдвигая лопатки, заставляя прогибать спину, напрягать бедра и икры.

– Ноа, я тебя таскаю, как этот древний грек быка на олимпиаду. Как его звали, не помнишь? И бык рос, а грек становился сильнее. Глянь на нас, видишь?

Поднял и согнул руку, вспоминая, как струится по ней тяжесть длинного тела, обвисая. Рука напряглась, взбухли мускулы, заблестела вода на круглых поверхностях.

– Не Яша, конечно, но вполне-вполне.

И, подходя все ближе, одной волной, другой, следующей, мир стал теплеть. Подплывая к самым ногам, захлестывал, вбирал в теплоту, будто в руку, и держал, говоря без слов, что все получается. Свершается. С-с-сейчас-с-с с-свершшаетсся. Все вокруг – для него. И он этого стОит.

Ходил по номеру босиком, не вытираясь, отжимал рукой потемневшие от воды волосы, ловил отражение узорчатой шкуры в зеркалах. Бросился на простыни, с удовольствием прижимая себя, мокрого, к свежему белью, оставляя на безупречном свой отпечаток. Снова вскочил.

Было так, будто после жары сел в тени и выпил бокал сухого белого вина, как раз той прохлады, которая сама проливает в горло хмель. Двигался, будто не касаясь коричневого паркета, и каждая мышца играла и пела тихонько, подсказывая, я здесь, на месте, все плавно течет, не боясь препятствий. Так, как надо. Так, как бывает иногда во снах. Ловкость в членах.

Он засмеялся старомодной формулировке и понял, к месту она, именно нужной иронией. Ловкость еще и ума.

Подошел к шторам и отдернул, обнажая черное тело ночи, привалившейся к стеклам снаружи. Его видно, если кому-то взбредет в голову топтаться по склону на ледяном зимнем ветру, его, облитого электричеством, со змеей, прильнувшей к мужскому телу в полной силе. И плевать. Нет, пусть видно!

Крутнулся, не заботясь о том, устоит ли, потому что знал, устоит и не будет смешон, как не бывает смешон бегущий гепард или потягивающийся тигр. Оперся руками о полку и приблизил лицо к зеркалу над ней. Глаза потемнели, как волосы, будто намокли той же горячей водой, резко очертились губы. И во всем лице, что в нем?

Понял, прислушиваясь к себе. Прохлада. В нем сейчас прохладная тень. Не тот танец, который был в спортзале, когда бегал, поскальзывался, прижимал камеру и внутри перемешивался с радостью страх – получится ли, а после осталась только радость – получилось! И еще были там – жалость к Рите, неловкая ненависть к барину. Каша там была. Солнечная каша с комками черной сутулой фигуры, – мальчишка этот, что маячил неотступно. Как сказал Яша, любовь? Любовью своей висел пацан перегоревшей лампочкой в темном плафоне, бесполезной. Нет, не без пользы. Сбалансировал снимки.

– И от любви польза бывает, да?

Смотрел себе в глаза и, одновременно, видел со стороны. Обнажен, ладно скроен, оптимален в пространстве, хорошо освещен, выгодно. Ноа на мышцах. Хорошо. Хорошо!

Повеяло легким запахом, сквозь дежурный освежитель, запахом чего?

Он принюхался, с жадностью ловя ускользающее. Пахнет разогретая кожа. Не только. Еще самую малость – кровь. Растертая пальцами свежая зелень. Будто там, за черными стеклами не вымороженный песок и не стылое море ворочается пойманной камбалой, а влажная жара джунглей из снов. Запах Ноа, идущей впереди; бедра ее качаются, чтоб он не мог отвести взгляд.

…Вот только этот привкус во рту.

– Зубы почищу, ликерчик в баре есть мятный, – сказал своим темным глазам, похожим на глаза его змеи, – с хера ли мне снизу вверх на всех? Хватит. Я в силе. И я расту, вижу сам – расту. Справлюсь. Так? Это говорила ты мне?

– Ссправишшься…

– То-то!

Через полчаса в цветном мигающем полумраке неожиданно симпатичного ресторанчика сидел за легким столом, вытянув вольно ноги в светлых брюках. Горничная, пока он плескался в душе, принесла на выбор несколько комплектов одежды и он, не особенно выбирая, выбрал хорошо. Чувствуя себя итальянцем из старого фильма, к брюкам надел прямо на змею светлый джемперок, подтянул рукава. Кожа горела по контрасту с внутренней прохладой. Уходя из номера, открутил крышечку с темно-синего элегантного флакона, но понюхал сгиб локтя, где пахло чистой мужской кожей, и плескать на себя одеколоном не стал. Пробежали смутные мысли вперед, к тому, чем кончится, вероятнее всего, вечер, и там, в предполагаемом, он должен пахнуть мужчиной, а не парфюмерными изысками. Но делать картинку резче не стал, куда торопиться, он сегодня герой, пусть все идет само. И прохлада внутри лениво, покачиваясь в шезлонге на зеленой траве ухоженной лужайки, кивнула – все сложится оптимально, как надо.

Все и складывалось. Яша присвистнул, разглядывая Витьку. Видимо, подумал, что тот в своей стихии, столичный фотограф, там, в Москве, не вылезающий с презентаций и вечеринок. Но уважительность не смяла его в комок, а наоборот, приосанился, стал с гостем вровень. Заблестели глаза и, поворачивая плотную шею в распахнутом вороте белой рубашки, руки потирал, готовясь хорошо употребить вечер – во всех смыслах.

Витька подумал, Яше от него нужно не только умение снять, но и вот это – найти равного и обязательно не отсюда. Как Степка иногда говорил «покорешиться». Показать себя хозяином и чтоб гость оценил.

Ну-ну, лениво думал, и откидывался на стуле, балансируя на изогнутых металлических ножках, посмотрим-посмотрим на старания.

Ощущал себя собеседником, зрителем, ценителем того, что смог сделать простой рыбак, сын и внук рыбака, узнавший, что есть на свете другая жизнь. В силу его разумения. Но и поданным блюдом себя ощущал, предметом, выставленным на продажу.

Ну, и? Думал, разглядывая иероглифы на шелковых колеблющихся стенах, драконов на потолке, апельсины бумажных фонариков в углах. Будто первый раз торг? Первый раз был, когда снял Тину Тин, за десять минут отщелкал десяток ее звездных кадров. А потом были еще и еще, заказы, просьбы.

Но с Тиной, понял он сейчас, покупали его Дар, только родившийся. Как покупают новостройку, где будет квартира, или щенка, из которого по гарантированной родословной вырастет огромный зверь. Сам он мало интересовал певичку, так, футляр для драгоценности, оболочка с манипуляторами для нажимания кнопочки затвора.

А сейчас, все, что он почувствовал в медовой комнате, – толкает локтем, чтоб не пропустил знаков: пришли покупать его самого. Со всем, что у него есть – с талантом, но и с сердцем. И цена, следовательно, должна быть высока.

Внутри защекотало перышками разной формы и жесткости… Разные ощущения. От брезгливости до интереса.

Музыка из тихой превращалась в удары и грохот, но, вовремя смолкая, снова вела одну лишь мелодию. Добавлялись ритмы, всегда к месту. Смаргивал нервные слезы свет вокруг сутулого силуэта диджея на возвышении, обливал веники его дредов то красным, то синим и зеленым.

Выпили вина. Ждали горячего. Витька ожидал, что Яша будет говорить обильно и заранее внутри морщился. Но барин только что-то о номере спросил и про вино. Молчали расслабленно, в удовольствие. И Витька удивился – совпадают. Он думал, придется пережить то, что было с Карпатым, длинные хвастливые монологи, рванье рубахи с груди, громыхание по столу кулаком. Но, видимо, вылизанная обстановка гламурного зальчика с угловатыми от свежести скатертями отличалась от пьянки в сторожке недостроенной дачи или в каюте рыбацкого катерка.

– Я, Витюха, люблю и культурно отдохнуть. Хотя на катере, скажи, было хорошо. Так ведь?

– Да, было хорошо, – Витька припомнил истекающий янтарем балык на рваной газете, и как Наташа вынула заколку из волос и потекли они по свитеру вниз, закрывая лицо. А снаружи холодная темнота широко качала безопасный уютный салон.

Две официантки, с лицами в полумраке неразличимыми, двигались синхронно, как пловчихи на выступлениях, подходили с подносами, нагибались, поблескивали разноцветно зубами, длинными серьгами, круглым бликом на колене. И отходили, покачивая короткими юбками, отставляя в стороны локотки. Витька не мог сказать, видел ли он их утром, в спортзале.

Когда принесли исходящую ароматом мяса и специй пузатенькую кастрюлю, Яша махнул на них рукой:

– Все, милые, свободны, дальше мы сами.

И, гремя крышкой, ловко подцепляя что-то темное, каплющее вязко, сказал:

– Не подгадал, но ладно пришлось. Просмотр у меня сегодня, Витек. Ты в столицах, может, что скажешь по делу. Девочки хорошо готовились, год занимаются. Давай тарелку, я тебе каперсов.

Витька подал тарелку и вытянул шею незаметно, посмотреть, как же выглядят каперсы.

Медленно жевали мясо, заедая острыми плотными бутонами, кисловатыми внутри. Слушали музыку. Когда два раза подчистили тарелки, Яша махнул рукой с зажатой в ней вилкой, и, покачивая короткими юбками, официантки переменили посуду. Запах кофе вплелся в мигание света. Хозяин тронул Витьку за локоть, показывая, стул надо развернуть, оставляя темного диджея за правым плечом, чтоб перед глазами – затянутая блестящим гобеленом стена. На ткани изогнутые драконы, раскрывая пасти, хватали друг друга за хвосты.

Свет в зале погас совсем, полотно поползло в сторону, собирая драконов гармошкой. Открылся подиум, сто раз Витька такие видел в фильмах, и шест никелированный – блестит, уходя в темноту потолка. Опустил под скатерть руку, пощупал себя за колено, убедиться, что не в кино попал, а в реальности все. В странной поддельной реальности, где за окнами, не забыть бы, море, – тяжелое зимнее. Поймал мельком Яшин взгляд, быстрый и напряженный.

И под тяжкое дыхание ударных пошла из глубины подиума на них Тамара, той самой походкой, которую по телевизору показывают всем, раскрывшим рты мечтательно от блеска гламурной жизни, которая ведь есть где-то! Серебряные монетки блесток на прозрачном трикотаже купальника, как следы множества пальцев на мягком стекле. Короткие волосы венчал обруч с током высоких перьев. И маленькая плеточка в руке покачивала узкими хвостами.