Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)

10. КРАЖА

Мягко ступая, Витька плыл по освещенному луной пространству. Руки, будто с привязанными к пальцам воздушными шариками, все хотели парить в воздухе, приподнималась голова и расправлялись плечи. Ноги внизу шли сами по себе, и далеко до них, как с крыши заглянуть на плоский асфальт двора.

«Вот уж счастье», усмехнулся, «борща поел горячего»… Но, видно, пришло время и этому, – тихой радости видеть плоские камни, залитые бледным светом, беленые стены с квадратами черных окон, и, – он задрал голову, рассмеявшись, – ночное небо волшебной черной синевы.

Обошел темный комочек сброшенного хозяйкой башмака. И остановился. Подумал кадр, что был здесь полчаса назад. Мужская склоненная фигура, из-под руки – согнутые ноги в светлеющих чулках с дырой на ступне, руки, черные, раскинутые по лунным камням. И – узлом снимка, дырой в другое пространство – пещера рта на белом кругляше лица. Справа внизу – равновесно – башмак, как поставленная в конце фразы точка. И, рамкой вокруг людей, смутно-белые на черной синеве неба – стены разной высоты.

Витька рассмеялся, оглядываясь на покинутую квартиру. Побаивался, что услышит хозяин, но удержаться не мог. Чужое горе, которое вцепилось уже и в него летним плющом, приклеило коготки побегов и стало ввинчиваться под кожу, это горе создало в пространстве луны – шедевр, совершенную картину, никем не увиденную. Но ведь было!

Он присмотрелся. На месте, где лежала Даша, валялась скомканная косынка, слетевшая с волос. Витька сделал шаг, встал на колени, приближая лицо так близко, будто хотел согреть дыханием тонкую ткань. Увидел кружевце по краю и под платком – резкий черный металл шпильки на круглой спине камня.

Чуть не ткнулся лбом, когда в голове стала расти скорость, и глаз придвигал картинку все ближе, одновременно пытаясь удержать в кадре вознесенные к небу белые стены с серыми и черными предметами, расчертившими их. Уперся руками и слушал, как щекоча кожу серо-желтым брюхом своим, ворочается по плечу, бедру и пояснице змея.

– Наконец-то, проснулась, наконец-то!

И добавил, счастливый:

– Как же я, без тебя…

Встал, глазами приказывая предметам и свету, всему миру – ждать, вернусь, – и пошел к себе, вспоминая, где запасные батарейки для камеры, жалея, нет штатива, ну да ладно, сейчас вернется с табуретом, и пусть хоть уши отвалятся от зябкости ночной, попробует, да пусть и не выйдет – все равно снимет и будет снимать, снимать. И больше без камеры – никуда! Утром сразу же в кухню. Неважно, что Дарья Вадимовна, будет, наверно, стесняться после приступа. Ее сказочную кухню надо снять. И на маяк, к фонарю. Потом уедет. Куда угодно, но уже не прятаться, а – жить.

Распахивая дверь в темноту, прижал руку к груди:

– Ты больше не засыпай надолго, хорошо?

Включил свет и пошел к шкафу, куда сунул камеру ночью, отводя Наташу в ванную.

– Я тебе много покажу, много. Теперь – вместе…

Камеры не было. Меж двух стопок белья, где Витька устроил для кофра гнездо, – пустота.

Схватился за распахнутую дверцу. Сунул руку в шкаф, переворачивая аккуратные стопки наглаженных простыней и наволочек. Вывалил на пол и затоптался по белью, заглядывая на другие полки. На простыни полетели цветные салфетки.

Держа руку у сердца, на голове змеи, осмотрелся. Подоконник с пыльной вазочкой, стол с грязными тарелками, пятнами пепла и одинокой рюмкой, осколки второй на краю.

Кинулся в спальню, осмотрел старый сервант, поочередно распахивая дверцы. Встал на колени, заглянул под кровать. И сел, комкая рукой не надетые в спешке трусы, валяющиеся среди смятых простыней. Рассмеялся, не зная, как быть. Вскочил, сидеть не мог. Кинулся в угол, где стоял полупустой рюкзак. Перевернул и стоял, глядя на пакетик с запасными батареями на полу. Держал рюкзак с раскрытой пастью пустого нутра в вытянутой руке. И, дернувшись от мысли, раскрыл молнию бокового кармана, в котором паспорт и деньги в бумажнике. Были. Но теперь вот – нету. Пусто.

Аккуратно поставив рюкзак, запнул его ногой в угол. И вернувшись в столовую, бросился на диван. Оглянулся за спину, на черное окно, с тоской. Где утро? Где утро, когда уже? И как дожить до него?

Кожа под наспех наброшенной курткой горела огнем, казалось – потрескивала электрическими зарядами от беспрерывного шевеления змеиного тулова.

Не вставая с дивана, снял и бросил на пол куртку. Приподнимаясь, стащил штаны. Вытянул руки вдоль тела и, ощущая беспрерывное трение змеиной кожи, уставился в потолок:

– Ну, давай! Иди сюда. Может, вместе придумаем, что да как…

Через десять минут лежал, откинувшись на диванный валик, держа на ладонях перед лицом продолговатую голову с темными глазами. Смотрел, как в перламутровой пасти пойманной мухой бьется раздвоенный язычок. Мельк, прошелся перед глазами, мельк – и спрятался снова. Витька дышал, приподнимая грудной клеткой тяжелые кольца змеиного тела. И где-то там, далеко-далеко, упертая пальцами в валик дивана нога докладывала – хвост, обвился, и кончик по коже – медленно, плавно, в такт дыханию.

– Ну? Что я теперь? Как мне?

– С-себя ссспросси…

– Ага. Да. Помню я твои ответы и советы.

Но возмущался не по-настоящему. Просто причитал заунывно вполголоса, прислушивался к себе, приклеивал мысли к словам, чтоб потом думались они дальше.

– Значит, пока я спал, Наташка? Ведь некому больше! Все было на месте, а потом я заснул. Эх, тетеря я…

Положил руку на голову змеи и стал гладить, водил пальцем по цветной полосе от плоского затылка к черным семечкам ноздрей. Змея покачивалась, обвисала тяжестью, когда выдыхал, как выжимала последнее, делая его плоским. А потом вдруг легчала, на его вдохе. Витька прикрыл глаза. Вот так бы лежать и дышать. Вместе. Не думать. И чтоб ночь и ночь без конца.

– Ссспать… – снявшись с ладони, змея положила голову туда, где была она татуирована, – вмессте…

– Нет уж. Заспать только простуду можно, это меня бабка в детстве учила. А сейчас надо с мыслями собраться. Помоги, а?

Он пошевелился. Змея потекла по коже, прижимаясь, и Витька вспомнил Наташкины вопросы о том, змея или змей его татуировка. Толкнул ладонью плоскую голову с груди и раскрывая глаза, скосил – на гладкие черные волосы, длинные, закрывающие прямой нос и чуть выдающуюся скулу.

– Ага…

Придерживая тело девушки, стараясь не смотреть, как плывет и меняется оно, как просвечивает сквозь смуглую кожу цветной узор змеиной шкуры, приподнялся, сел, опираясь на валик спиной. Девушка лежала рядом, закинув на его живот ногу, держалась за Витьку руками. Диван узкий, отпустит и свалится, прикинул Витька и прижал девушку к себе. Ребрами ощутил ее грудь. И ниже, где начинаются ноги – горячо, влажно.

Сел резко, не отпуская горячего тела под рукой. Морщась, бросил на низ живота подушку.

– Блин, вы достали, достали! Достали!!! Я понимаю, да, мужчины, женщины, но сколько можно! Будто всё вокруг этого. Я уже к мужикам хотел, только рыбы потаскать из воды, да у костра посидеть. Так и там, Яша этот. Тошнит меня уже! Болото! Кругом одно.

– Не только болото… Ес-сть масстер ссвета, – девушка не поворачивала головы и дыхание ее щекотало Витьке бок. Рисунок на вытянутой ноге просвечивал сильнее, выступал цветным маслом и превращался в глянцевую татуировку. Змея – по всему обнаженному женскому телу.

– Григорьич, что ли? Ну, есть. Но у него свое горе, чего к нему липнуть.

Струение цвета по коже девушки прекратилось, татуировка легла тем самым рисунком, что видел Витька когда-то на стене за старым шкафом. И Ноа вздохнула, снова пощекотав его бок, потянулась и села, подобрав голую ногу под себя, уперлась другой в пол. Закинув руки к затылку, медленно скручивала черные волосы в жгут, вязала узел. И закончив, улыбнулась Витьке. Той самой улыбкой, что в парке, когда сидели в маленьком домике.

«Только джинсы на ней были. И свитер. Сначала. А после – полет…».

– Да. Мужчины и женщины. Нет ничего без этого, – сказала шершавым голосом старого бархата, – все через это – явно или тайно… Тебе – двигаться дальше. И выше. А чтоб лететь, ты должен знать.

– Я?

Она улыбнулась.

– Что пришло, то и пришло. Не избежишь.

Витька молчал. Маловато было мыслей в голове. Только дурацкая, и ведь сам понимал – дурацкая! – картинка о том, как Григорьич, рядом с граненым фонарем маяка, совершает странные обряды Мастера Света. Чтоб потом спуститься и записать их в судовой журнал аккуратным почерком.

Картинка настолько яркая, что Витька сказал неуверенно:

– Новые знания? Ты хочешь сказать, что там, наверху, Мастер Света?…

Тихий смех погладил полумрак комнаты. Девушка встала, плавно, по-змеиному прогибаясь, приблизила лицо к самым его глазам:

– Сказки… Сссказки!

И пошла по комнате, поправляя волосы, проводя рукой по бедру, касаясь стола, спинки стула, поворачиваясь на ходу и отдаляясь, и снова закручивая непослушные гладкие волосы, что все выскальзывали, струились по спине, отливая темной медью в свете луны.

Какой луны? Она ведь давно уже снялась с крыш и стояла сейчас на другой стороне, вон, в полуоткрытую дверь спальни видно, лежит голубой блик на углу старого серванта. Но свет был, как взгляд, что неотступно следит за движениями, за волосами, что становились пышнее и закручивались кольцами, за телом, сначала тонким, с узкими бедрами, а после, через минуту, незаметно перетекающим в другое женское тело: развернутые крепкие плечи, глубокая ложбинка на сильной спине. Чтоб после – размыть смуглоту, через яркий египетский загар, – к светлой коже, по которой прямые волосы цвета карамели и худенькие плечи…

Закаменев, Витька лишь иногда успевал отмечать, искрами в пустой голове – Наташа, Лада, Ноа. Ноа? И снова Наташа, но уже другая, степнячка-воровка. И Лада…

А потом она присела на стул, выпрямив спину, сложила руки на гладком столе и отвернулась. И Витька, через укол в сердце, увидел край щеки и короткий нос, он знал, на нем есть немного веснушек, а имя забыл, забыл, дурак, имя, а ведь и спать не мог! И волосы по спине от движения распахнулись в две стороны, легли толстыми пушистыми косками.

Он, мокрый от напряжения – вспомнить! Вспомнить!! – открыл рот, протягивая руку, – удержать, пока не изменилась, не ушла снова туда, в прошлое, когда учителя и продленка, а он и спать не мог из-за нее, серьезной, с пухлыми губами, а потом подсмотрел, в школьном саду, в заброшенном сарайчике, куда подкрался на гогот и ее тихий плач… И несколько лет потом снова не спал, вскидывался ночами, от того, что не смог, не смог ее защитить! И уехала… А теперь даже имя забыл… Крикнуть хоть что-то Ноа, чтоб не менялась больше! Остановилась и позволила – вернуть и сделать, что не смог тогда, в проклятом шестом классе.

Но женщина в лунном свете текла, как течет время, менялась. И в повороте, вместо круглой щеки, вдруг, затрещиной, крепкой и острой – черный рот на белом без крови лице и закрытые от этого мира глаза… Даша…

– З-змея! – крикнул с ненавистью, и подавился, переглатывая пересохшим горлом.

Открылись темные продолговатые глаза – уже не на лице Даши, потек, складываясь в улыбку, рот.

– Ты выдержишшшь… Это – женское. Просто знания – о них. Нужны тебе.

Он вскочил, рванулся. Память тут же метнулась из головы в ладони, рассказывая, как держал эту шею, давил, управлял, летел… Вниз летел…

Позволил ладоням впереди себя, к ее шее, подгоняя ненавистью – к себе, и к ней, что вытаскивала из памяти самое-самое. И она подалась к нему, раскрываясь. Прижалась, позволяя и одновременно прилипая, срастаясь, утончая женское тело, покрытое ярким узором, вытягивая его. По животу, груди, пояснице. Задышала в такт, шоркнула головой по груди.

Вернулась…

Покачиваясь, Витька стоял посреди комнаты. И два света поддерживали его – голубой из двери спальни, что будто гладил по глазам, успокаивая «я здесь, я луна», и – медный, от которого пощипывало спину, – все слабее и слабее, по мере того, как терял он интерес заглядывать через окно в этот мир и уходил, уползал туда, в пещеры Витькиных снов.

Поводя плечами, будто стряхивая налипшую паутину, Витька пошел к родному свету луны, в проем, к смятой постели, не оборачиваясь. Шел медленно, боялся упасть на ослабевших ногах. Руки держал на отлете, – не касаться рисунка, что растекся по коже.

Лег. Вытянулся. Закрыл глаза. И тогда пришла одна мысль, из одного слова. Приказ. Заснуть! За-снуть!!

Послушался.

11. ДАРЬЯ-ДАША

Чашка была дурацкая и удобная. На перламутровых толстеньких боках розовые и сиреневые кляксы. И неуместная среди переливов картинка – красные клубники с листочками. Как на детсадовском шкафчике.

Витька вертел в руках, наклонял осторожно, следя, как подступает к самому краю темная горячая жидкость. Собирался с мыслями. А на листочке зелененьком, вон, даже жучок нарисован. Крошечный такой, сразу и не заметишь.

– Я, Витя, жду…

Вздохнул, поставил чашку на чистый стол, даже скатерка свежая, крахмальная. С пола все убрано, выметено, блестит он в зимнем солнце, умытый радостной влажностью. Поднял глаза.

Дарья Вадимовна сидела напротив. Подкрашенные глаза и губы, уложенные тщательно волосы. Где-то там в них шпильки, работают, держа пышный начес. Одна все еще, наверное, валяется на камне двора. Только она и помнит, что было ночью.

По смуглой шее в вырезе блузки блестит тонкая золотая цепочка. «Чепочка», вспомнил Витька дедово, когда тот, посмеиваясь, глядел, как наряжается бабка ехать «у город». И «кохта», что надевала бабка, тогда еще не старая женщина, была похожа на эту, что застегнута позолоченными турецкими пуговками на крупном теле Дарьи Вадимовны. «У город»… А городом был райцентр, два десятка домов, магазины, парк с чахлыми деревьями вокруг гранитного обелиска со звездой.

Хозяйка поправила ворот, и Витька поспешно отвел глаза и стал смотреть на ее руки, держащие чашку. Поменьше, чем его с клубниками и – просто чашка.

Прокашлялся.

– Дарья Вадимовна… понимаете… Дело в том. В общем, пропали деньги у меня. Все. И паспорт тоже. И фотоаппарат. Может вы подождете, я свяжусь с Москвой, мне вышлют сразу же.

– Так… – крепкие пальцы с тоненькими кольцами морщин на суставах повертели чашечку. Солнце лизнуло вишневый маникюр. Интересно, вкусно ли, подумал Витька, солнцу вкусно ли пробовать цвет?

– Я так понимаю, уезжать пока не хотите? За первую неделю у вас заплочено, претензий не имею. Но вчера, уж простите, может в столицах у вас так принято, рюмку разбили, скатерку я выкинула, отстирать разве ее, пятна уж не знаю, чем насажали. И завтрак принесла, как всегда. Меня сейчас Николай Григорьич в город повезет, я вот хотела вас спросить, может билет вам надо взять…

– Дарья Вадимовна! Вы и не слышите меня? – он смотрел на сжатые губы в помаде, узкую юбку и сапожки с меховой оторочкой, на длинную дубленку, повисшую в кокетливом обмороке на спинке стула, – обокрали меня! В вашем доме обокрали! Я, конечно, сам…

Но повиниться хозяйка ему не дала, поспешила сама, пока не договорил:

– Ах, в моем доме? Это я, что ли, блядей вожу к порядочным людям! Предупреждала ведь! Говорила! Забыл, да? Пока валялся тут, во пьяни, я уж и уборку и порядок.

Грохнула чашку о стол и встала, дернув со стула дубленку. Двинула ногой упавший стул. Попадая на ходу в рукава, от самой двери сказала, остывая уже, наставительно:

– Значит, гость дорогой, так. К вечеру реши. Если надо позвонить или написать, Григорьич через два часа вернется, у него в кабинете все. А я утром завтра. И хорошо бы нам разобраться, с делами-то.

Хлопнула дверь. Витька вытянул шею и смотрел, как идет она через двор, приподнимая нелепые на мокрых камнях полы длинной дубленки, а как же, показатель – деньги в семье есть, на добротное и модное. И тут же серьги большими цыганскими полумесяцами, у его бабки такие были. Тоже местная привычка, деревенская. «У город» все золото, что в шкафчике сложено, на себя надеть. Чтоб не подумали, – бедные.

Ночью была другая Дарья Вадимовна. Даша. И кухня из старой сказки, – не этой хозяйки с золотом колец на крепких пальцах. А той Даши, что кричала в черно-синее небо, рвалась душой, страдала.

Кофе смотрел на него темным круглым глазом. Допивать не хотелось. Тихо сквозь двойные стекла заворчал старый жигуленок, невидимый за белой стеной.

Через полчаса, дохлебав остывший кофе, Витька оделся тепло, намотал на шею шарф и вышел в блеск мороза и сырости: солнце ярилось холодно, зажигая льдистые блики на каменном полу двора, тенькали искры по щеточке наросших у фортки сосулек. Черт знает что, ночью еще все влажное, теплое, а день – весь в ледках.

Бродил меж молчащих стен, трогал застывшим пальцем серые черенки лопат и рукоятки весел, думал, прикидывал. Слепо смотрели на него двери хозяйского дома, с замками на черных петлях. За неделю не видел их запертыми, все время то нараспашку, то полуоткрыта дверь в кухню теплой щелью. Оказались – одна побеленная по ровно пригнанным доскам, вторая, что в комнаты – обита рыжим линолеумом. От закрытости их стало зябко и одиноко.

Отвернулся и пошел со двора, на обрыв, оскальзываясь на тропинке, где холодное солнце нашло силы и наново растопило тонкий предутренний ледок. В сарае тяжко топталась корова, а кур не было слышно.

Стоял над морем, смотрел на свинцовую рябь, пока не застыл вовсе. Думал о Яше, о его мерзлых глазах и о том, как толкал Наташу ладонью в лицо, когда растекалась в водочной нежности, льнула, ластилась. А ушла с Витькой. И кажется, все равно ей было, не вспомнила ни разу о любови своей. Хотя, а что я знаю, дурак, спросил себя, обхватив руками плечи, чтоб острый ветерок не выдувал тепло, что знаю о них? Может, угрожал он ей? Представилась Наташа грустной, поникшей, не умеющей против. И Дарью Вадимовну увидел в надышанном людьми и мотором тепле жигуленка, как смотрит она задумчиво в затылок мужу, сидящему за рулем. И затылком того упрекает ее за суровость к Витьке. Давно женаты, мысли друг друга понимают и говорить им не обязательно. Закинув локоть на спинку, положив полную ногу в дорогом сапожке на колено другой, она думает уже с раскаянием и жалостью о том, в какой переплет попал гость. Едут, молчат…

Руки зябли до самых плеч, и Витька подумал, тоскуют по фотокамере. Она была между ним и миром, оказывается, как в руке пистолет. Или – щит. С одной стороны Витька, с другой – весь мир. А посередке стеклышко объектива. Теперь вот без защиты, без оружия. Голый.

Под курткой, толстым свитером, непродуваемыми штанами, тело пробила крупная дрожь, сотрясла колени, живот, горло и кинулась изнутри к зубам. Витька развернулся и почти побежал обратно, в теплую светлую, уже почти свою, неоплаченную квартирку.

Разыскав кипятильник, сунул в чашку и навис над нам, ловя лицом горячий парок.

Только после первой чашки стащил куртку, бросил на диван шарф, задышал свободнее, отогреваясь. Вторую пил уже медленно, слушая, как протекает по горлу горячее в желудок. И услышал ворчание мотора, длинный скрип створки ворот. Вот, развернувшись, тихо урча, машина в гараж. Хлопнула дверь, зазвенели ключи. Шаги и грохот, упало что-то, шершаво прохрипев по беленой стене. Досадливое бормотание Григорьича следом.

Под стук в дверь Витька хлебнул остатки, с чаинками, и пошел открывать.

– Пойдем, поможешь, – сказал хозяин и махнул рукой в сторону сарая, – там с-под стены снаружи, кусок вывалился, надо заделать, а то куры, как потеплеет, разбегутся в степ. Лопату возьми во дворе. Я пока старое одену.

Работали молча. Григорьич отворачивался, и Витька видел, в основном, спину в засаленном ватнике и вязаную шапочку с облезлым помпоном. Когда-то дождь протек ручьем у самой стенки сараюшки и подмыл валун. А сейчас тот отвалился, проминая подтаявшую землю, и из черноты сарайчика тянуло влажным теплом. Казалось, внутри лежит на боку кто-то огромный и смотрит на них большим неровным глазом.

В две лопаты, согревшись от работы, быстро накидали на темный глаз рыжей глины вперемешку с морским песком, засыпая примятую сонную травку, что зеленела тайно под камнем. Григорьич тяжело походил, притаптывая, уминая. Сказал, глядя снова в сторону:

– Даша велела благодарить. Что помог ночью-то. Пеняла сперва, я-то, обычно, один справляюсь. Неловко ей. Потому и сердита была утром. Так что, извинялась.

– Да, ничего. Я ведь…

– Но за деньги просила, чтоб звонил.

– Я позвоню.

Они стояли рядом, опершись на лопаты, и смотрели, как солнце, краснея, спускается к серой воде. Ветер дышал прерывисто, нес холодный запах водорослей, лапал горячие от работы лица.

– Умоешься, приходи, чай попьем. И мне еще сказать тебе надо.

Витька смялся внутри, поняв, расскажет ему Григорьич что-то из черной пещеры своего прошлого. Но закуривая, тот добавил:

– Это тебя касаемо. Сядем, поговорим. А там уж сам решишь. Ну, и позвонишь, если надо, или интернет.