Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

2. ПРОГУЛКА

– А ты, наверное, думаешь, кто такая, а? Что за девушка… Да?

Наташа шла по длинному бревну, балансируя раскинутыми руками, изгибала спину под толстым свитером. Витька шел следом, прижимая к вспотевшему животу ее куртку. Над зеркальной водой величаво поворачивалось солнце, будто показывая разные бока. И – тихо. Так тихо, что страшно дышать – не наморщить бы стоящую перед лицом тишину.

– Думал, да?

Витька пожал плечами. Но когда оглянулась, поспешно согласился:

– Конечно. Что за девушка, думаю, такая…

Наташа согласно кивнула. Жестом, подсмотренным в телевизоре, округлила поднятые руки, сводя пальцы.

– И что?

– Что?

– Что надумал?

– Н-ну…

– Да ладно тебе. Уж не стесняйся, – поразился?

– Чему?

– Ну, как бы, я такая и вдруг – тут, среди степи, на маяке…

Наташа потрогала воду носком кроссовка, картинно убрала от лица упавшие волосы и глянула, улыбаясь.

…Над ней медленно разворачивался закат, смешивая красные, алые, желтые краски с чуть темнеющей голубизной.

Витька отошел к большой куче серых камней у обрыва, и, аккуратно пристроив куртку, нацелился объективом. Силуэт на фоне бесконечного неба мал, но нужен. Тонкая черточка фигуры, почти неразличимая, но в каждом кадре поворот плеч или руки, раскинутые в стороны. Человеческое – среди песка, воды и травы. И неба… Грациозное женское.

…Подошла ближе и он увидел – обижена. Ну да, далеко снимает, мало восхищен, должно быть, привыкла к другому. Улыбнулся, кивнул и стал снимать совсем близко, но опять не то, что после понравится ей. Край щеки и загнутые ресницы на фоне перемешанных красок воды и воздуха. Упавшие волосы, спутанные, тянут взгляд вниз, вдоль щеки и шеи, по четкой вязке старого свитера на край невидимой воды, отмеченной бликами над ракушками и маленькими камнями в темных бородах водорослей.

…Пятном во всю левую часть кадра – мутное беспокойство волос, бледная линия лба, краешек носа и губ. За ними в фокусе – налитый мощный, огромный закат.

…Лицо во весь кадр. Глаза, меняющие цвет от темного в зелень, пальцы в прядях волос – со лба, полуоткрытые губы. Рядом, почти касанием…

– Ты меня сними получше, я дядь Колю попрошу вечером, посмотрим на компе. Или у тебя свой?

– Нету своего, – Витька вспомнил, как заглянул в дом после обеда, позвать Наташу на обещанную прогулку, и замолчала хозяйка, подернув широкое лицо ледком. Наблюдая, как та закрутилась по маленькой столовой, напевая, отбрасывая на спину гриву, хватая куртку, сказала вдруг:

– Что ж дочку не привезла?

– С бабушкой осталась. – И, подталкивая опешившего Виктора к порогу, рассмеялась, – что удивился? Дочке пять лет. Я в школе, лаборанткой…

Сейчас он отступал на шаг от полураскрытых губ, снова подходил, приседал, становился сбоку, отрезая ее от вечернего света. И вскоре соскучился, отслеживая напряжение девушкиного лица, – она все старалась повыгоднее повернуться, копируя глянец.

– Дарья Вадимовна не слишком тебя жалует, да?

– А! – Наташа махнула рукой, с лица слетело приготовленное выражение. Отвернулась и вдруг прыгнула, целя обеими ногами на белый камушек в мокром песке.

– Ревнует она. Дядь Коля в меня влюбен был. Сильно. Давно уже.

– Как давно? Когда ты в детсад ходила, что ли?

– Не-а, два года назад. Я тогда Машку в санаторий отправила, с бабушкой. А сама тут помогала магазинчик держать для туристов. Вот и…

Хихикнула и, не отрывая подошв от песка, изогнула спину, взмахнула руками. …Прыгнула к следующему камушку. Не достала. Нагнулась, взяла его в руку, и, отведя с лица волосы, пульнула плоский камень по тихой воде.

Витьке вдруг резко захотелось отсюда в мужскую компанию. Посидеть бы в лодке над струной самолова. Молча удерживать рукой мокрую пружину рыбы. А потом тащить на берег неповоротливый ял, пыхтя и чертыхаясь. И, на корточках возле костерка, курить, не заботясь, куда смотреть, просто смотреть и все, на песок, кучей кинутые снасти, на воду, такую нежную к тихой ночи.

– Меня тут много снимали. Ну, на фотик, понимаешь? Летом приезжал один, просил, чтоб я в Москву, сказал, встретит. А я телефон потеряла, дура такая. Сто долларов дал. Что ты молчишь, он просто так дал, ни за что. Даже, говорит, не на билет, а просто – купи себе что-нибудь. А я не поехала сразу, Машка заболела тогда. А телефон потерялся. Кажется, Сашей звали, он художник, ты не знаешь?

– Нет.

Голос ее приближался и отдалялся, прячась за краски заката. Снимать уже не хотелось. Наташа подошла, сбоку заглянула в мрачное Витькино лицо.

– Ревнуешь, – сказала удовлетворенно.

Витька открыл было рот, возмутиться. Но лишь стал паковать камеру в легкий чехол.

– Ты уже все, что ли? Так мало…

– Свет не тот.

Молча шли по кромке воды. Свет уходил, размывался осторожной еще темнотой, как чернилами, пущенными в колбу с прозрачной жидкостью. Краски тускнели, задремывая.

– Далеко ушли, смотри, и маяка не видно – за поворотом.

– Я фонарик взял.

– С одним фонарем неудобно. Придется вот так идти, – Наташа прижалась к его боку, закопала руку под висящую на локте куртку. Витька почувствовал, как плющится о плечо ее грудь. Вспомнил ее слова в комнатках «летом старая кровать была, скрипела». Шел осторожно, думал, как отнестись. Проще бы. И уже сегодня все будет. Замедлил шаги, подумав о джунглях и мерно идущей впереди женщине-змее. Придет ли Ноа, если он сегодня, с этой вот? Наташей.

– Слушай, пора и правда обратно.

…Хихикнула и прижалась крепче. Останавливаясь, поворачивалась, запрокидывала готовно лицо, приоткрывала губы. Лицо с полуприкрытыми веками бледнело, размываясь в сумерках. Витька стоял, неудобно скрутив спину, придерживал ее, обмякающую на руках.

Вокруг стало еще тише. А казалось, уже и невозможно… И вдруг, царапинами по тишине, взрезая ее, послышались мужские далекие голоса, плеск весел, смешки. Спустя маленькое время – мокрый скрежет песка и хлюпанье мелкой воды.

Глаза Наташи открылись. Одной рукой уцепившись за Витьку, напряглась, но почему-то делая вид, что не слышит, потянула его:

– Ну, обратно, так обратно. Пошли тогда скорей, успеем еще телек.

– Подожди, я посмотреть хочу, – Витька отпустил ее руку, шагнул дальше, вытягивая шею – за поворот берега, откуда мужское, рыбацкое.

Но схватила снова, неожиданно цепко:

– Что там смотреть, ну, ставники проверяли, лодку вытащат, двинут в поселок. Машины у них тут. Пойдем!

– Да погоди. Я поснимаю… может.

– Ты ж сказал, свет плохой!

– Ну тогда, просто, посмотрю.

– Ну и иди, – сказала в спину со злым звоном в шепоте.

…Догоню потом. – решил Витька и пошел за поворот, к черным фигурам на песке, вокруг завалившейся на бок вытащенной лодки. Его увидели, замолчали. Лишь один, согнувшись, матерился привычно, выбрасывая на песок снасть. Рядом стоящий подтолкнул в бок. И тот, еще не выпрямившись, сразу смолк.

Стояли неподвижно, смотрели на Витьку. Он подошел, улыбаясь, скрипя подошвами по мокрому песку.

– Привет! – сказал наступившей тишине.

– Кто такой? – отозвался тот, что увидел последним. Был он коренаст и невысок. Темные волосы над маленькими ушами, резко очерченные, почти женские губы: красивое, с крупными чертами лицо. Только в глазах – ночь, что уже наступает. Очень ночные глаза.

– У Колясика с Дашкой на маяке живет. Москвич, – сказал другой, загремел уключиной весла, прилаживая его вдоль борта сложенным плавником.

Коротыш улыбнулся:

– А! Столичный, значит, гость?

Подошел, давя песок сапогами, протянул широкую ладонь.

– Меня Яшей зовут. Сезоним помаленьку.

Тряхнул Витьке руку и обернулся к остальным:

– А я думаю, чего это Наташка из поселка навострилась. А тут – гости не местные!

Послышались смешки. Рыбаки снова занялись лодкой. Один побежал по тропке на обрыв, и там заурчал мотор невидимого автомобиля.

– А где ж сама-то? – спросил Яша, держа лицо собеседника глазами.

– Кто?

– Наташка где? Или один гуляешь сегодня? – и ждал.

– Обратно пошла.

– Ага… – Яша отпустил глазами Витькино лицо, – не соврал, молодец. Здесь у нас не Москва, паря. Все всё знают. Ну, ладно. Угостил бы ухой, да не повезло сегодня, рыбы нет.

Они проводили глазами еще двоих, что волокли по тропке, сгибаясь от тяжести, мокрый мешок, в котором шевелилось.

– Бывай, увидимся. Гуляй тут почаще.

– Д-да… – Витька стоял и смотрел, как Яша легко взбежал по глинистой крутизне. Темнота густела, и только бледное небо рисовало по краю обрыва щетку степной травы.

– Эй! – крикнули сверху. Увидел на фоне неба приземистый широкоплечий силуэт,

– Наташке привет передай. Скажи, Яша велел, пусть ведет себя хорошо, как надо. Понял?

– Да.

Силуэт исчез. Взревел наверху мотор, потом сдвоился и исчез, удаляясь. Витька достал фонарик и побрел по кромке воды, где песок сырой и плотный. Иногда шарил лучом по берегу, выглядывая Наташу. Ее куртку накинул на себя и теперь потел спиной и плечами. А руки зябли от налетевшего в темноте ветерка.

Она выскочила из темноты под обрывом, сбоку, и пошла рядом, но на локте уже не висла. Молчали. Луч фонаря прыгал в такт шагам.

– Знакомый твой?

– Да, – сказала неохотно. И добавила, – сосед.

– Он сказал…

– Да слышала. Я же недалеко сидела, за камнем. А потом пошла немножко вперед.

– Хорошо, что подождала. А то ноги бы сбила без фонаря.

– Да я тут все знаю. Наизусть, – девушка пнула лежащий на песке голыш. Небо придвигалось, наваливалось, спрятав звезды под неразличимыми плотными тучами. Ветер дул сильнее. Витька спохватился:

– На куртку.

Маяк равномерно чертил темноту, показывая тяжкие тучи над самой водой.

– Вот и кончился вечерок, – сказала девушка, – завтра будет какая-нибудь срань. Уж очень было тихо и хорошо. После таких вечеров всегда бывает плохо.

И до самого маяка молчала.

Ночью Наташа не пришла. А Витька, проснувшись в тяжелую тишину, которую не нарушал бьющийся в стекла ветер, в тишину спящих людей за белеными стенами соседнего дома, сидел в смятой постели, дышал тяжело и стирал рукой с груди пот. Вытряхнул с простыни колючую каменную крошку, что налипла к ногам на узкой тропе вверх, к неровному зеву пещеры. Сходил попить и лег снова, вытянувшись, закрыл глаза и, утишая сердце, ждал сна.

Они там – почти дошли.

3. БРАТ И СЕСТРА

Утром ветер бился в стекла грудью, заставляя их звенеть. Витька прятал голову под подушку, но в конце-концов не выдержал, встал, и сонный, побрел к окну. Рвал газету и запихивал полоски в узкие щели между стеклом и рамой. Сквозняк резал пальцы, покрывая локти мурашками.

Еле расслышав осторожный стук, открыл и с трудом удержал в руке дверь. Вошла хозяйка, прижимая к животу блестящий рефлектор:

– Витенька, вы поди мерзнете. Что ж летом не едете, когда жарко и купаться…

– Да мне хорошо у вас, Дарья Вадимовна, и зимой. Оденусь пойду…

– Да я только печку вот. И завтрак принесу, если встали. Я в город еду, потому разбудила, не надо ли чего?

И, глянув остро в сонное лицо без мыслей, на угол кровати в проеме спаленки, уставилась на россыпь каменных крошек на полу.

– Ну, вы просыпайтесь, я сейчас, горяченького и пирожки свежие. Гуляли вчера, вижу…

Виктор пробормотал что-то, но дверь уже захлопнулась.

За полчаса успел умыться и смел насоренное в угол комнаты. Вернувшаяся хозяйка медлила уходить, переставляла на скатерти чашки и тарелку с горой мягко пахнущих пирожков.

– Попейте со мной чаю, – не выдержав паузы, сказал Витька.

– А где Наташа? – вдруг спросила та, разливая по чашкам чай.

– Я не знаю, – удивленно ответил Витька, – а где? В смысле, случилось что?

– Не знаю, – Дарья Вадимовна поджала губы, – вечером пришла, молчала и ушла к себе быстро. Не поужинала. А с утра, уж на что я ранняя, ее уж и нету. Я думала…

– Как видите, нет. А куда она могла уйти? В такую погоду?

Хозяйка помолчала. Звенела ложечка о край чашки и ветер выл, бился в стекло.

– Сама – никуда. Приехать могли за ней. Дружков-то много. Слишком даже.

Виктор кашлянул и она замахала пирожком:

– Не собираюсь я рассказывать! Мне оно надо? Только вот предупредить. Ты не местный, так поменьше с ними тут, поменьше, понял?

Глядя, как дрожит в ее руке надкусанный пирожок, Витька подумал, дело не только в прошлой влюбленности хозяйкиного мужа. …Как она его на ты, сама не заметила даже.

– Дарья Вадимовна, не волнуйтесь.

– А ну случится что? Никого же нет, кроме нас! И за твои квартирные после не будем знать, как от проблем сдыхаться! Прости уж, что я так…

В неловкой тишине пили чай. Витька жевал пирожок, в другое время вкусный бы, с начинкой из ежевичного варенья. Неужто Яша вчерашний объявился ночью? Возможно. И ничего не сделаешь, да и не надо, у них тут свои связи, тайные, явные.

– Ветер если к вечеру не убьется, три дня будет дуть, – культурно доложила хозяйка. Подлила себе кипятку и Витька уныло приготовился слушать.

Но та пила чай, ела пирожок, а после встала, вздохнув, и пошла к двери. Уже взявшись за ручку, повернулась и, подаваясь к нему отчаянным лицом, раскрыла рот. Но только махнула рукой и вышла в завывание ветра.

Витька прожевал и проглотил. Все еще медленно просыпаясь, разозлился: подумаешь, тайны мадридского двора! И резко пошел к двери на новый стук, ожидая – вернулась, рассказывать о блядстве Наташином, и о местных босяках.

Но в бок ему толкнулась стриженая макушка и незнакомый мальчишка, больно топчась по босым Витькиным ногам, прикрикнул:

– Да подержи, не видишь, силов у меня не хватает!

Витька захлопнул дверь и уставился на гостя. Лет девяти, не больше.

– О! Чай! – мальчишка поддел носком сапога пятку другого, стащил, второй снял руками, пыхтя, и направился к столу.

– Ты еще кто?

– Вася я.

– Ну? А я думал, Эдуард. Ты чей вообще?

– Я пирожок возьму… Наташа велела сказать, щас придет, мы в степь ходили, она тебе сюрприз искала.

Витька сел напротив Васи, рассматривая круглое лицо с острым подбородком и обметанные ветром губы с трещинками в уголках.

– Нашла?

– Ага. Только теть Даша во дворе ее встретила, воспитывает под навесом.

– Понятно. А тебя что ж не воспитывает? Ты как здесь вообще появился?

– Меня что воспитывать? Я сам по себе. Утром пришел, рано. К Наташке. А она сразу, пойдем да пойдем в степ, для Вити поищем. Вот и ходили, как два верблюда, по холодище такой. …Чай хороший, горячий. Пирожки у ней всегда вкусные. Я вот этот съем еще, а эти – Наташке, хорошо?

И снова Витьке пришлось идти к дверям, чтоб помочь уже Наташе справиться с ними. Она смеялась, свежая, пахнущая морем и степью, удерживая рвущуюся от порывов ветра дверь, роняла с локтя стебли из охапки разноцветных сухих трав:

– Познакомились уже? А мы вот, смотри, ходили в Козью балку, я набрала тебе бессмертников и кермека. Достань вазу там, на шкафчике.

– Сюрпри-из! – Витька рассмеялся, радуясь тому, как она улыбается и волосы, спутанные ветром, закидывает за спину, дует на замерзшие руки.

– Это не все. Васька, достань в куртке.

Мальчик выгреб из кармана охапочку остро пахнущей рыжей травы.

– Бросай в чашки, сейчас чай степной будем пить.

…Поплыл над столом запах чабреца, окутывая комнату летучим туманом. В углу красным подсолнухом созревал рефлектор. Наташа не умолкала:

– Недалеко отсюда – балочка, в ней скалы. В расщелинах чабрец даже зимой! А летом инжир вызревает.

Запах покачивался, напоминая о жестяном звоне летних кузнечиков, и о том, как жаворонки дрожат серыми крыльями над маревом, будто запах травы их держит…

– Спасибо. – Он грел об чашку ладони, прихлебывал горьковатый отвар. И, глядя на них, усевшихся рядышком, удивился:

– А у вас, волосы, оказывается, одинаковые?

– У нас много чего одинаковое, да, Василь? И мать у нас одна. Отцы только разные, – и Наташа сунула брату еще один пирожок, провела рукой по каштановой макушке.

– Жаль, ветер, а то мы бы тебя, знаешь, куда отвели! О-о-о…

– Убьется ветер, – сказал Вася, – к закату.

– Точно? – Наташа прищурилась на него с напускной суровостью, – ты, метеоролог, не соврешь, так пойдем, а?

– Только смотреть. Обещаешь? – Вася мрачно глянул на веселую сестру.

– Обещаю, нянько, обещаю! Но Витя – фотограф, ему надо показать, понимаешь?

Витька пил чай и не вмешивался, пусть уж само идет. Василий ему понравился и доверия внушал больше, чем девушка.

– Только идти далеко. С полудня пойдем. Фотик свой сготовьте, вдруг дождь кончится, – распорядился мальчик и встал, вытирая ладошкой рот:

– Спасибо, в общем. Я на маяк. Наташ?

– Иди уже, я сейчас.

Когда Вася ушел, посидели молча. Наташа тихонько напевала, похоже вся уже в послеобеденной прогулке. На вопрос о том, куда, махнула рукой, мол, сюрприз, после. И вдруг поднялась и быстро ушла, прихватив пустой чайник.

… Потом Витька долго бездельничал, валяясь на покрывале, собирал мысли, вспоминая сон. Он был у самого входа. Уже у входа! Меняются ли эти сны от того, что с ним наяву происходит? И надо ли тогда наяву что-то менять, или делать? От незавершенности ночного ныло под ложечкой. Махнуть бы рукой на мысли о снах, плыть по течению дня, вслед за солнцем, прорезающим тучи…

Слушал ветер, а тот насмехался, гудя, царапал окно горстями песка, – с берега принес, не поленился. Васька сказал – убьется? Такой сильный, уверенный и вдруг – стихнет, уползет в расщелины выстуженных камней. Витька попытался представить, но голова кружилась, будто от порывов ветра полетело все рваными бумажками и сил нет ухватить, а пальцев – собрать. Зевнув, прикусил язык и повернулся на бок, просунув руку под подушку.

Запах степной травы покачивался под потолком, трогал ноздри.

Летом бы сюда. На каленый песок, в арбузную свежую воду. Поодаль торчит из воды большая каменная пятка в скользких водорослях. Бросить на камень сетку и нырять, перебирая руками по острым краям ракушек. Отколупывать, жалея, – снова ножа не взял, а потом плыть к берегу, подтягивая вихляющуюся по ноге колючую тяжесть сетки. За скалами, под обрывом, чернеет плешка от постоянного кострища. В кустах и лист железный припрятан, ржавый, его кладут на камни очага и сидят вокруг, слушая, как шипит, вытекая, сок из умирающих мидий.

Наташа-степнячка рядом, пыльные пальцы ног зарыты в белесый от жары песок. Поддевая сухой веточкой раскрытую ракушку, дует, чтоб не обжечь руки. Потом желтый комочек мидии – на язык… Она без лифчика, будто так и надо, и хочется ее, на жаре, потную, с белой полоской кожи по лопаткам. А нельзя – Васька шлепает по воде за спинами, глядит, щурясь, и от взгляда зябко позвонкам.

А она опускает лицо, выгоревшие каштановые волосы свешиваются до самого песка и прикрывают круглые, чуть висящие груди, пряди ерзают по соскам… После берет его за руку и показывает на обрыв. Там, выше голов, в корявой широкой впадине от старого оползня – черная дыра пещеры.

У Витьки от черноты пересыхает в горле, глаза приклеены к пустоте, куда надо пойти. И только запах чабреца, трогая воздушными пальцами, держит и держит на месте.

… В летнюю жаркую тишину камушком по стеклу вошел стук. Сначала тихий, потом погромче…

Он со всхлипом вздохнул и вскинулся, разлепляя глаза. Виски кололо. Заснул все-таки!

– Эй, фотограф, живой?

Руки затекли и нога, как чужая. Выдергивают из сна, как голого в толпу.

Голос Васи за дверью звучал тихо, но внятно. А ветер и, правда, убился.

…Сел, глядя в жаркий круг обогревателя. Пламенела спираль. Весь воздух съел прибор, вот жара и наснилась.

– Спишь, эй?

Он прокашлялся:

– Сейчас… встану.

– Мы у дядь Коли пока.

Желтый, уже не утренний свет медленно проглотил звуки шагов…

Витька сжал потные кулаки. Что-то пришло и бродило вокруг, наваливаясь. Встряхнул головой и сморщился от укола в висок. Как-то совсем плохо внутри. Может, от того, что никак не приснится главный сон? Джунгли кончились, застрял на входе в пещеру. Напряжение внутри рвалось, как чересчур натянутые проволоки, с коротким злым свистом и царапали кожу острые обрывки.

Ничего не хотелось. Не моглось. Будто подвесили и забыли, оставили качаться и ушли. Хорошо, не за шею, подумал, усмехнувшись.

…Встал и, припадая на затекшую ногу, пошел выдернуть из розетки старенький шнур.

Подсолнух обогревателя серел, будто обижаясь, – ему бы еще отвернуться…

В ванной стоял, нагнувшись, набирал горстями холодную воду, поднося к лицу. Так не пойдет! Пусть сон остается во сне!

И полегчало. Слушая за окном голоса и шаги, смех, глотнул стоя остывшего чаю из Наташиной чашки. Вспомнил бабушкино – «отхлебну из твоей, все мысли-то и узнаю». Честно постоял, слушая голову – есть ли там новые мысли, девичьи? Нового не услышал, зато увидел вдруг, как форточка блестит отколотым краешком стекла и светятся неотмытые полоски у самого крашеного дерева, а солнце расчерчивает беленую стену. Взял камеру и, уже крепче ступая, снял то, что пришло в него с послеполуденным светом, и устроилось внутри, сворачиваясь змеей. Потому что форточка в желтом свете – и есть его состояние нынешнее. Подумал о звонкой зиме в Москве, о том, как слоился мир на пласты невидимого, из которых все состоит. Входит и входит в его голову новое. Будет ли этому конец? А есть еще такие, как он? Что следят за собой, как за чужой планетой, удивляясь непонятному. И если есть, у всех ли на коже – змеи?

– Вить?

Ухватился за Наташин голос, реальный, как ее тугие волосы и серые глаза. Вон и у Васьки такие же, серые с зеленью. А еще у обоих яркие губы, не из зимы, летние, цветком. Надо их снять вместе.

Открыл дверь в желтый свет над выметенным ветром двориком. И замер, будто глядя другой сон. Плоские плиты известняка светились детской старостью, ведь жить им еще и жить, истончаясь, тысячи лет. Казалось, ступи и взорвется камень от наполненности временем. Может быть, эти плиты лежали в крепостной стене греческого города и выбоины от каменных ядер и дротиков заполнялись вечерними тенями. А потом их же укладывали под ноги, обутые в сандалии или мягкие кожаные сапоги. Потом, находя в старой земле, ставили в изгородь обычного огорода, и они держались без всякой замазки, давя собственной тяжестью на другие, а в просветы виднелось близкое море и небесная голубизна. …Некоторые из них разорвало прямым попаданием снаряда последней войны, смешавшей эту землю с небом. Те, что уцелели – лежат теперь тут, снова поставляя спины сотням шагов…

А за плитами и высокой стеной – белая тугая труба маяка. И меж таких же белых стен высокой ограды двора – синее море, веселым ядом, налитым в ладонь. И светлое небо, набитое яркой ватой облаков – везде.

Витька поднял фотоаппарат. Снимал подряд, а внутри ныло, потому что знал – так, как увидел сейчас, не сможет показать. Но, может быть, еще научится…

Видоискатель поймал две фигуры под навесом, почти неразличимые в тени. Только глаза, улыбки, да белеющий палец, которым Васька показал на фотографа.

Отвел камеру от лица, стер с экранчика испарину от щеки.

– Бери свой фотик, – сказал Вася, – как раз к закату на место выйдем.

И Витька ступил на старые плиты.