Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)

31. МОРСКАЯ ДОБЫЧА

Утром, затемно, когда весь мир еще спал, Витька в кухне глотал кофе и прислушивался. Лариса, разбудив, ушла снова в комнату, сказала только:

– Выйдешь, крючок накинь, чтоб собаки не забегали да куры. Иваныч подъедет, услышишь.

И теперь он ждал, когда зарычит мотор. Сидел в старых джинсах и двое носков натянул, зашнуровал кроссовки. Свитер и куртку положил рядом, чтоб не вспотеть. Когда-то дед брал его в море, тоже к сетям, но ругался, потому что работа мужская и некогда в байде возиться с десятилетним мальчишкой.

– Твое пацанское дело – самолов настропалить и бычков таскать, вона, мать ухи наварит, – говорил, называя бабушку «мать», как положено и привычно.

Но самолов что, это ведь все могут, а выйти в море, по-настоящему…

Отставил чашку, слушая сонный вой ветра, несильный, вполголоса, и усмехнулся. Упросил тогда. Качало изрядно. Замерз, весь вымок, за шиворот под большую рыбацкую куртку заползали струйки воды. А потом захотел в туалет. И, хотя при нем один из рыбаков отвернулся к борту и справил нужду в море, полоская по ветру распахнутыми полами куртки, сам терпел долго, а потом уже сил не стало, хоть кричи. И домой захотелось. Тогда только дернул деда за рукав и сказал ему. Дед придерживал за спину, а он замерзшими руками все пытался справиться с пуговицами и чуть не упал. На всю жизнь запомнил, как обругал его дед и рыбаки засмеялись, перекрикивая ветер. Казалось, брызги на щеках закипали, когда наконец повалился на банку. Резало живот от криво застегнутой пуговицы штанов, а ветер лез под незаправленную рубаху. Думал, на берегу, закуривая и стряхивая воду с капюшонов, сразу расскажут береговому, «Витюн-то малой всю лодку обсикал». Но тут сунули в руки черпак и до самого берега, согнувшись возле брезентовой выгородки с рыбой, черпал, выплескивал, и снова черпал. Вспотел от работы, весь стыд забылся и снова хотелось на берег, потому что сил уже не стало.

Крепкая штука память, влезет мелочь стыдная и сидит в голове, ведь взрослый уже, а до сих пор не смешно. Лучше чай не допивать.

…Тогда на берегу смеяться никто не стал. Витек после долго ходил гордый, малым давал снисходительно леща и все понимали, имеет право. В море был!

Рыбаком не стал. Увезла мама в город. Жили в маленькой квартире сами, а к ней приходил веселый молодой дядя Эдя, с глазами кошачьими и рыжими усами. Витьке он нравился, но скоро приходить перестал. Мама сказала «сами с усами, так, сыно?». И он тогда засмеялся, увидев, вроде, и не расстроена, глаза блестят и ямочка на щеке. Красивая, как всегда, даже еще красивее. Им было хорошо. Правда, Витька очень скучал по Азову. Мама понимала, она умная у него, только с мужчинами ей все не везло. И на каждые каникулы отправляла к деду с бабкой. Крестила в окошко поезда. Так и жил на два мира…

А потом умерла бабушка. Была она рыжая, в мелких девчачьих веснушках по лицу, волосы стригла коротко, по-городскому. Мама, смеясь, рассказывала Витьке, что дед его, из армии придя, в поселке заявил «жена у меня будет городская, в часах и шляпе». И уехал в город. А через два месяца привез бабу Надю, маленькую, как птичка, при часиках на кожаном ремешке и в шляпке с войлочной розочкой сбоку. Она была старше деда на семь лет, очень его любила и до самой старости, когда задерживался с мужиками, волновалась так, что не могла говорить, отвечала невпопад, – все вострила маленькое ухо с сережкой-капелькой на входную дверь.

Он встал, держа в руках свитер, прислушался. Далеко в унылом ветре ворчал мотор. Наверное, за ним. Сам Яша едет. Вкусно возится с Витькой, как с новой игрушкой. Но и Витьке неплохо пока что. Хотя с девчонками получилось паршиво. До сих пор – вспомнит Риту, как стояла она за дверью с опущенной головой и зажмуренными глазами, и внутри начинает ныть.

Натянул свитер. Собаки в ночи держали на весу гирлянду лая – все ближе и громче, скручивая брех с шумом машины.

Покрутил в руках камеру, положил на полку, подальше. И почувствовал зябкость – вроде как шапку забыл надеть в мороз. Но и свободу с удивлением почувствовал, руки обе пусты и глаза открыты.

Машина ворчала уже у самого забора. Взял куртку и пошел к двери, как раз когда негромко закричал клаксон.

Яша сидел за рулем сам, почти неразличимый в темноте, силуэтом и только кивнул. Витька сел рядом и ехали молча, подпрыгивая мягко на ухабах и промоинах дороги. Когда выехали в степь на асфальтированную полосу, Яша сказал:

– В следующем году асфальт будем класть в поселке. И будет у нас, Витек, чисто Италия. Сразу из деревни станем европой. Цветы у нас летом, знаешь какие? Красота! Вот тогда потребую, чтоб галоши запретили, а бабам выпишу шпильки и чулки в сеточку. Пусть разгуливают.

И расхохотался вкусно, громко, запрокидывая большую голову, блестя зубами.

Витька представил Васяткину бабушку, что под стенкой сельского магазина торгует семечками – в туфлях и шляпе с цветами. А Ларису почему-то в кринолине, с корзинкой свежих яиц на локте и улыбнулся.

Дальше снова ехали молча, следя, как прыгает впереди машины свет. Витька, задремывая, искоса поглядывал на Якова и временами ему казалось – что-то происходит с его смутно обрисованным светом с приборной доски профилем, нос становится плоским, сводя привычную линию человеческого – плоскость лба, уступ надбровий, нос, губы – к чему-то чужому, невнятно-сглаженному. И вздрогнул от неожиданности, услышав медленно-странное, ползущее из появившейся расщелины рта:

– Бы-ыб, лар-ыдынна… У-уб?

Дремота слетела мгновенно и руки на коленях скрючились в кулаки, чтоб не закричать вдруг. Витька уставился в лобовое стекло. Слова, дергающие своей нелепостью, корявостью, тут же стали плавно уходить в близкое прошлое, будто дым просочился из теплого салона наружу и припал к закостенелой дороге, умирая. Или оставаясь там. Да и были ли в самом деле?

Темная степь, по которой ехал джип, кидалась в мозг, распирала до боли размерами, крича мерными спинами курганов и провалами лощин «ни-ко-го во-круг…» И бежать некуда.

На краю зрения протянулась в зеленоватый свет Яшина рука, нажала кнопку. Из динамика зачирикали шепотом радио-девочки радио-песенку. Витька снова покосился на водителя, стараясь не поворачивать голову.

– Что ты меня, как девку, глазом полируешь? Эй, студент, куняешь штоль? Почти приехали.

Голос теперь был обычным, нормальным голосом Яши, с постоянной усмешечкой силы в нем. И, повернувшись, увидел Витька с облегчением медальный профиль с крепким ровным носом, мощной скулой и прямым подбородком.

Кивнул на слова и отвернулся к черной степи, снова мирно улегшейся за окном, досадуя на разговор с Василием: наговорил чепухи, теперь вот чепуха и мстится…

Оставив машину на вытоптанном пятачке без травы, спустились на пляж и пошли по рыхлому песку к черному дирижаблю лодочного ангара, рядом с которым ветер шевелил фонарь на тонком шесте. Две байды уже были спущены на воду и чуть поодаль у причала покачивался тот самый катерок, внутри которого недавно, а кажется сто лет назад, он сидел с Наташей.

– В ангар заскочи, там одежа тебе, – сказал Яша. И замахал рукой черным силуэтам на кромке прибоя. Добавил:

– В байде пойдешь, так? Раз уж тебе самому все надо.

– Хорошо.

– Там еще Генчик, тоже с нами первый раз идет. Но он парнишка бывалый, с отцом в другой бригаде ходил к сетям. А у завода и я с вами буду. Вспомню молодость.

В ангаре тускло светили голые лампочки. Пробираясь среди куч старых сетей и сложенных весел, Витька прошел в угол, где согнулся над барахлом человек, уже полностью одетый, в клеенчатой рыбацкой куртке и сапогах до подмышек. Поздоровался и смолк, наткнувшись на булавку недоброго взгляда. Парень, с забранными в хвост темными волосами, сунул Витьке сапоги и пошел к выходу, толкнув его плечом. На ходу накидывал капюшон. Витька стоял, смотрел ему вслед. Таким же взглядом уколол его парень в спортзале, когда Яков Иваныч подвешивал к тренажеру дополнительный груз, а девушка Рита сидела, нагнувшись, и на лице ее, рисуя гримасу боли, выступали маленькие капельки пота. Что сказал тогда Яша? Любовь у него к Рите, у Генки этого.

И сходу всплыла картинка приоткрытой двери, прорезавшей темноту полосой света, белая Яшина рука на волосах девушки. Пальцы клешней – сжимались и разжимались. А он – снимал…

Надевая сапоги, застегивая куртку и поводя руками, перетаптываясь – проверить, все ли удобно, тоскливо подумал, снимки-то остались у Яши в компьютере. А если парень Генка увидит их?

– Ну, чего телишься? – хриплый голос берегового метнулся под старыми досками стен, замелькал под высоким потолком, – давай, тебя только ждут.

И загремел тяжелыми кольцами под висячий замок на дверях.

Витька прошел мимо и направился к лодкам. Сапоги увязали в песке, а ветер проснулся и дул сильнее, но уже была куртка, потому не холодил, а толкал, и лишь рукава становились, как из толстой бумаги, сламываясь неудобно в локтях.

Песок светлел, вода лежала темным полумесяцем, наваливаясь на берег, и под фонарем светила серой фольгой. Лодки рвали фольгу черными тушами, вокруг них и в них двигались такие же черные силуэты. А далеко, справа и слева, редко в черноте воды, – маленькие огни. Идущие и стоящие на рейде корабли, а вон та еле заметная полоска пунктирным светом – совсем дальний берег. Днем его не видно и только ночью нарождается, как луна, светит.

Усаживаясь в байду на кормовую банку, Витька через стремительное головокружение упал в детство, проскочив почти два десятка лет. Кивнул, когда показали, где черпак, подвинул ближе к ноге. И даже поискал глазами сгорбленную фигуру деда.

Катер, мурлыкающий однотонно, сказал что-то погромче и натягивая канат, потащил две байды, одну за другой, в открытое море. Ветер заплескал у самого лица, стал быстрее и злее. Витька опирался о борт, сняв одну рукавицу, трогал холодными пальцами прижатое весло. А рядом на банке, отвернувшись к другому борту, сидел Генка темным бесформенным силуэтом. От неловкости у Витьки заболела спина и он разозлился на себя, и на Генку тоже за его явную враждебность.

Но тучи бежали быстро, лохматились и вспухали, рвались, показывая редкие звезды и тут же прятали их. Иногда брызгали крупными каплями дождя. От дальнего, через еще одну байду, катера, тянуло бензиновой гарью, но с другой стороны море пахло до самого неба свежей солью и разломанными хрустящими огурцами. С носовой банки порывами ветра доносило иногда слова и сигаретные искры.

И Витька забыл об отношениях, отвернулся от них и стал смотреть, нюхать запахи и слушать воду.

У первого ставника, уже видного в светлеющей воде, байды отвязали. На веслах рыбаки подгребли ближе, встали у центра завода и закрепили концы у вышек, похожих на разлапые скворечники. Шесты с натянутыми меж ними сетями тихо покачивались.

– Щас подымать начнем, – крикнул с носа один из рыбаков, – выбирай пафу, на себя, сможешь?

– Пафу? – переспросил Витька и оглянулся на напарника.

– Сеть держи, слабину выбирай, подтягивай, – сказал тот и отвернулся снова, наклонился над бортом.

Витька послушно повис над водой, слушая, как заскрипели троса на блоках. Из темноты забелела сеть, забилась рыбьим живым мясом. Кричал что-то с соседней байды Яша, как там оказался, может там и шел, вместе с другими. Кричал радостно, видно, в игру ему это, после теплого кабинета и звонкого вылощенного спортзала.

Под локоть Витьке ткнулась жесткая рукоять:

– Лопату держи, черпай. Да продавливай, как следует, а то тяжело сеть идет.

Он совал в темную воду «лопату» – плоский большой сачок с натянутой по металлической рамке сеткой, и тянул на себя, вываливал в середину лодки, выгороженную брезентовыми бортами. Устал сразу, все завыло внутри, кинулось в ломоту. И стало стыдно, что, вроде и не слабак, даже тренируется иногда, а как дошло до настоящей работы, то любой, самый замухрышистый рыбачок даст ему сто очков. Генка рядом, школьник, а руки мелькают без остановки и спина разгибается и сгибается.

На носу рыбаки делали что-то еще, но не был времени присмотреться и толком услышать, что именно, потому казалось, просто двигаются, то слаженно, а то вразнобой, иногда крича друг на друга. А иногда кто-то отпускал шутку, дурацкую, и тогда над водой скакал надсадный мужской смех и снова быстрые слова. Потом замолкали, просто работали, не мешая звучать рыбам, хлопающимся о воду и в воде. И сама вода плескала в борта и часто в лицо.

Падала в выгородку рыба, большая и мелкая, изгибалась, светя белыми животами. Сверху еще и еще. От работы пересохло во рту. Уже тянули выше брезентовые закраины, потому что – с горой, и лодка садилась в воду все глубже. Витька глянул под ноги, увидел, что стоит уже по щиколотку в набежавшей с сетей и рыбы воде и тут же дернул его за плечо Генка:

– Бери черпак, я сам с сетью.

Он схватился за черпак, с радостью подумав, теперь не надо тыкаться бестолково, а просто делать то, что сумеет, черпать и выплескивать. При деле. И механически нагибаясь, думал о дедушке, о том, что он всю жизнь так. И до сих пор, каждый день идет сам-один в лодочный сарай, спускает на воду старенькую лодку, не байду, а просто весельную, маленькую. И уходит к маленькой сети.

Через время, ловя ухом мешанину голосов и плеска воды, выпрямился, снова поймал Генкин взгляд на себе. Ухватился крепче за деревянную рукоять, вспомнив Васькины слова о том, что в море пойдете, и ты Яшу – убей. – Свинцовый свет утра блестел в глазах Генки и Витька увидел в них эти самые слова, и смертные мысли. Понял, что он для этого парня – с Яшей, в одной лодке. А разве не так?

Тяжело плюхнулась на скользкую гору огромная рыбья туша и зажелтели по спине крупные чешуи, зажигаясь даже о скудный свет затянутого тучами утра. Изогнулась кольцом, мотая по белым животам темным веером хвоста. Как спина динозавра морского, блестел хребет с темной линией плавника.

– Ты берегись, – сказал Генка, темнея лицом в тени широкого капюшона, и добавил, – пальцы убери с борта, холодные. Не заметишь – отобьет на хуй, ффотограф…

Витька кивнул и, разгибая даже в рукавице ничего не чувствующие пальцы, убрал.

Через час шли обратно и куда-то делся ветер. Гладкое море разрезалось перед серым носом старой байды. Рыбаки сидели, курили и посмеивались, глядя, как Витька без остановки нагибается, черпает и выплескивает воду за борт, а там большая морская вода журчит у самого края борта и Витька старался не думать, что этот чертов улов, стоит сейчас кому-то неловко встать и раскачать лодку, всех потянет на дно, а зима и шелковая вода холодна.

Уже в виду берега с носа крикнули:

– Геныч, ну-ка, смени стажера. А то Яков Иваныч тебе такую премию пропишет, по мягким местам.

– Как батя родной, – добавил другой рыбак. И все засмеялись, видно что-то про батю зная.

Витька видел, как дернулось лицо парня при этих словах. Отдал ему черпак и привалившись к борту, отвернулся, стал смотреть, как солнце над плоской тучей просовывает в небо кончик горячего пальца. Закостеневшие руки спрятал в рукава и сжимал там потихоньку кулаки, проверяя, все ли пальцы на месте.

У старого причала поставили байды. Витька, сцепив зубы, вылез и стоял наверху, покачивался, нажимая подошвами сапог на жидкие щелястые доски. Генка рядом выбирал и укладывал в бухту канат.

– Ну, работнички? Не померли?

Яша вкусно притопывал по звонким доскам, вкусно дышал, щурясь, смотрел на солнце, перевязанное облачными серыми бинтами, звякал ключами на пальцах.

– Дальше без вас справятся. Ты, Витюха, ценный спец, пальцы тебе беречь надо, как вроде пианисту или скрипачу. Иди к машине, грейся.

И повернулся к Генке:

– А за тебя мне профсоюз башку снесет, черт малолетний. Но работал хорошо, толково. Обоим выписываю премию. Рыбы возьмете тоже. Лобанчик вона какой отличный, и пиленгас хорош.

Генка, не разгибаясь, ковырял растрепавшийся конец каната.

– Что молчишь? Не рад? Бросай возиться, поехали до поселка.

Парень выпрямился. Скинул с головы капюшон. Сказал одно слово:

– Нет.

И пошел к рыбакам, громыхая сапогами по старому дереву над зимней водой.

32. ПОЯВЛЕНИЕ ДЕМОНА

– Ну, Витюха, посмотрел, потягал. После обеда снова идут ребятки, если ручки не болят, давай с ними, поснимаешь.

Яша оглядывал доброжелательно, прислонившись к машине, играл на пальце ключами. Витька разогнул деревянную спину. Пошевелил пальцами, проверяя, на месте ли. По всем мужским правилам, надо бы зубы сцепить, пойти и всех одолеть. Сказал:

– На сегодня хватит. Держать не смогу толком камеру. В следующий раз.

– Ну, как знаешь.

Бригадир сел в джип, черным лаком сверкающий среди разъезженной грязи улицы. Улыбнулся, блеснув из тени зубами:

– Мальчишка-то стара-ался. Чуть глазами насквозь не проел.

И, одновременно с ревом мотора, выдохнул:

– Эх, люблю я это. Посмотришь, умник, как я из щенка пирожное сделаю. Все зубки растеряет.

Из-под колес разбежались желтые от солнца куры.

В доме Лариса, стоя на табурете, вешала вдоль коридора гирлянду. Подал ей руку, помогая спуститься. Лариса глянула внимательно:

– Дрожит рука. Тянул сеть?

– Черпал рыбу. Вон пакет стоит, Яша велел – тебе.

– Ну, славно, будет нам уха на все праздники.

Подняв голову, осмотрела тускло блестящие кольца и завитки украшений.

– Скажи, Витя, у тебя в детстве были любимые игрушки елочные?

– Конечно.

– Расскажешь?

Витька улыбнулся. Вспомнил, как за две недели до праздника ходил за мамой, вздыхал. Демонстративно с утра отрывал листок календаря, висящего на кухонной стенке. А мама делала вид, что не замечает и тогда вступалась бабушка.

– Не мучий дитя, – говорила, – пусть дед слазит на антресоль и достанет.

– Мама, еще до праздника столько, ведь снова побьет!

– Всех не побьет. И он мальчик бережный. Да, Витенька?

Витька кивал, хотя и знал, что какую-то из новых, дешевеньких и дурацких, разобьет, немножко специально, потому что давленые осколочки, приклеенные на картонную полумаску с резинкой, дивно сверкали. Маску просила Лилька. А еще этот «хруп» со стеклянным шепотом, когда шарик в шершавых пупырышках долетает до пола…

Дед, докурив «Ватру», сминал в тусклой пепельнице бычок и лез, стоя на табурете, на антресоль в коридоре. Долго шуршал, чертыхался, попутно что-то там поправлял и перетаскивал с места на место, пока Витька изнемогал, стоя рядом с поднятыми руками. И принимал, поддерживая, большой чемодан с облезлыми углами, перевязанный цветным пояском от старого халата. Вдвоем уносили чемодан в полутемную большую гостиную и на диване открывали крышку. В гнездах из посеревшей ваты и лоскутов лежали знакомые шары и сосульки, в углу свернулась колючим клубком электрическая гирлянда с пластмассовыми дурацкими солнышками, месяцами и звездами, а Витька больше любил другую, бабкину еще, с голенькими лампочками густых цветов – темно-синими, бордовыми и оранжевыми. Она была на матерчатом проводе с растрепавшимися нитками и горела вкусно, сочно, маленькими яблочками среди сосновых длинных иголок.

– Были три шара и два больших колокольчика, – он гладил Марфу, тешил натруженные руки о шелковую шерсть. Лариса сидела напротив, без книжки, оперлась полной рукой на стол и смотрела внимательно.

– Два шара немецкие, матовые без блеска. Будто присыпаны пудрой. На одном по синей воде с белыми барашками пенок – лебеди по кругу, один за другим, трое их. Шеи изогнуты, тонкие, клювы красные и глазики черной маленькой точкой. Так хотелось глазик этот выпуклый сковырнуть. Но жалел птиц, и знал, бабушка расстроится. Это и гирлянда, еще из ее дома приехало. Много игрушек было, а остались вот только шары и колокольчики. На другом – домики в снегу и дети на санках. Красиво, но как-то без сказки. Или просто – чужая. Понимаешь?

– Да.

– А третий и колокольцы, это уже мое было, сердечное. Вишневого цвета и рисунок из фосфорной краски. Зигзаги и звезды. У колокольчиков на проволочке внутри стеклянная бусинка, качнешь и звенит тонко, как не отсюда. …В темноте на елке рисуночки светились зеленым. И казалось, висит не шар, а горсть звездочек в пустоте. Как маленький мир. Я ложился на все время, пока елка стояла, на диване в гостиной, переезжал туда вместе с постелью из своей комнаты. Это уже ритуал, обычай, не обсуждалось. И пока не засну, смотрел на эти в темноте звезды и зигзаги. Иногда вставал босиком, подходил наощупь и закручивал шарик на нитке, долго. И потом смотрел, как мир крутится в темноте, сперва быстро, а потом все медленнее. Они и сейчас у мамы в Киеве живут. Только один колокольчик разбился. Жалко.

– Жалко…

Витька рассмеялся.

– Я ведь их слегка попортил, не удержался. Сцарапал пару звездочек и несколько полосок, спрятал в спичечный коробок. Потом носил с собой в школу и мы туда смотрели одним глазом. Это не фосфор был, а знаешь такая штука, которой поплавки заправляют. Чтоб светила, надо сперва на свету подержать. Так что к утру звезды на шарике гасли.

– Хочешь, елку поставим? Только придется ехать в лесничество, покупать и тащить сюда.

– А сама-то ставишь?

– Одна я. Не ставлю. Я вот за ветками собралась, наломаю потихоньку в лесополосе и на стенку повешу. Запах и красиво. Идти нужно к вечеру, чтоб не увидел никто. А то сходите с Васяткой. Он тебе покажет, где.

Витька посмотрел в окно. Солнце заливало огород и блистали под лучами голые ветки деревьев и кустов, казалось, по ошибке без листьев. Подумал о сугробах во дворе московского старого дома, о серой с коричневым мешанине на дорогах и тротуарах.

– Сходим. Я с удовольствием.

– Славно. Я в магазин пойду и бабке его передам, пусть прибегает. Она там торгует мелочью всякой.

«Привет, подружка Наташка!

И не удивляйся, что буквы кривые, рука еле работает. Потому и письмо короткое будет, а хотел длиииинное для тебя. Или для себя. Живу я уже не на маяке, а в поселке Нижнее Прибрежное. У бывшего библиотекаря Ларисы, на пенсии она сейчас. Расскажу потом. Еще снимаю репортажи для местного царька-бригадира, ну чисто вождь в племени, ей-ей. Расскажу. Извини, не рассчитал, рука болит, карябаю еле-еле. Много всего, но я только о главном скажу. Ноа, моя змея Ноа, она учит меня. Но не любит, понимаешь? Она вроде без сердца, хотя когда становится женщиной, ну, совсем настоящая. То есть, я сам должен думать о себе, о своем сердце и о том, какой путь выбрать. Когда только началось все, я думал, вот он – выбор. Я выбираю полет. Там, где можно идти за своим талантом, не продавать его. И вот сейчас дорога снова разделилась и снова выбор. Наташа, есть темная сторона. Может, туда ведет меня Ноа во снах? И мне очень туда хочется. Сны казались безопасными, отдельными от реальности, но сейчас темное пришло прямо в жизнь. И мощное оно, тащит. Не знаю, что делать с собой. Я бы хотел все время на свету, как раньше. Отвернуться от черного и не смотреть. Раньше и не смотрел, чтоб не больно. А сейчас… И что мне делать? Вдруг я не смогу вернуться, Нат? А отворачиваться дальше не получается. Будто темнота пришла за мной сама.

Больше хотел, но засыпаю. Целую тебя в нос, ты, наверное, мой ангел. Смешной.

Твой В.»

Ближе к закату Лариса сказала поскребшемуся в калитку Васе:

– Завтра, парень. Умаялся, спит, может к ночи встанет чаю попить и снова свалится. Да пусть уж.

Так и получилось.

На следующий день Василий шел рядом с выспавшимся Витькой, тащил подмышкой клетчатую свернутую сумку. С горушки махнул рукой на темную волну деревьев по трем холмам:

– Вон. А летом там даже маслята. Но теперь мало. С города приезжают на машинах и все собирают.

– Неблизко. В темноте обратно дойдем?

– Луна уже. И фонарик. Я у теть Ларисы переночую, мне разрешили.

Тропа узкой лентой прорезала зимнюю траву – короткую на верхушках холмов и длинную в низинах, лежащую спутанными прядями, цветом в вечернем солнце, как ларисины волосы. Идти было приятно, твердо, солнышко подсушило глину. Витька держал рукой на груди камеру, смотрел и сладко дышал, радуясь морю и запахам степи. Только иногда вспоминал колючий взгляд Генки, когда рядом, почти касаясь плечами, ворочались в зыбкой байде, над сумрачной зимней водой. Темные ряды сосен уже выстроились различимо до веток на склонах соседнего холма и Вася схватил Витьку за рукав. В низине поодаль черным жуком приткнулся знакомый джип. От него вверх, к соснам вилась узенькая тропка.

– Он там.

Витька встал, как запнулся. Стряхивая головокружение, оглянулся, убедиться, что там, на краю зрения – море, а не полуразрушенная дача в колючей проволоке. И автомобиль, не красный ли он спрятался в тени? Вскинулась в голове картинка из прошлого: Карпатый стоит, опершись задом на красный капот, заправив большие пальцы за ремень, а сбоку – Жука, мочится на траву, не прячась. Не обращая внимания, что виден девушке, сидящей в салоне. Лада…

– А что он там? Зачем? Не за ветками же!

– Не знаю.

Вася потоптался. Оглядывался, думая, морщил лоб. Неловко пожимая плечами, посмотрел снизу Витьке в лицо:

– Вить, я боюсь.

– Ну, пойдем с другой стороны. Вон еще тропинка.

– Пойдем с другой. Пусть он нас не видит, хорошо?

Витька положил руку на его плечо:

– Конечно. И далеко не пойдем в лес. С краю наломаем и той же дорогой – обратно. Не увидит он нас.

Солнце ушло за холм, за поселок, прокатив по улице меж домами последние теплые светы. Но темнота еще не встала стеной, медлила. И все вокруг, как на елочном шарике из детства, подернулось серебристо-серой пыльцой. Ее не сдувал зябкий вечерний бриз, она просЫпалась из безвременья на траву и небо, увела в смутную тень лощину, затуманила бока черного джипа, ложась дымкой на плошку моря, видную в далекой седловине. И только сосны стояли тёмно, топыря вниз колючие многие руки. Тыкали в серебристое небо острые верхушки. Но не доставали до неровной луны, наливавшейся бледным светом.

И чем ярче светила луна, тем виднее тени на узкой тропинке.

Взобравшись по склону, постояли, привыкая к сумраку.

– Да вот здеся можно. Фонарик не включай, да? – сказал шепотом Вася.

Подсекая прихваченным с кухни ножом разлапистые ветки у самого ствола, тянули, пачкая ладони смолой. И, оторвав, запихивали в просторную сумку. Взяли пять, хотели еще, но Витька покачал головой, хватит, не жадничать. Сумка кубом стояла, белея квадратами рисунка на блестящих боках.

– Ну, обратно? – Витька взялся за ручки липкими пальцами и замер. Низкий звук проплыл под ветками, просачиваясь через длинные иглы, пришел и ухмыльнулся, будто разглядывая – поймете, что я такое?

– Что это? Зверь? Вась…

Снова пришел, низкий, медленный, налился силой и стал стихать, размываясь в темноте под ветвями, закончился вздохом. И даже дернуло под ребрами от неопределенности. Голос? Машина? Или музыка?

Витька не шевелясь, стоял, наклонившись, держался за перекрученные ручки и пытался определить. Не мог. Это бесило и пугало. Когда по руке скользнула Васькина ладонь, вздрогнул и выпрямился.

– Витя… Помнишь, я показать хотел. Вот. Наверное, щас.

Тихий голос мальчика прерывался на каждом слове.

В темных просветах меж черных стволов луна развешивала на иглах обрывки света, как старую гирлянду, истрепанную ветром и временем.

– Туда?

– Тебе тоже страшно?

Посмотрел на запрокинутое к нему Васькино лицо, на плавающие в огромных зрачках маленькие луны. Отвечать не стал. Взял его за липкую руку и пошел вглубь сосен, держа в памяти направление, откуда пришел звук, представив его полосой дыма на уровне лиц.

Шли медленно, тихо, мягко ступали на ковер из осыпавшихся игл, иногда, скользя по закопанным в него шишкам, останавливались. Луна смотрела сверху на Витьку, так же, как он смотрел вниз на лицо мальчика. Пятилась, отступая, ведя.

И вывела, вдоль по неширокой полосе лесочка, к тому склону, под которым в низине – джип. Остановились за крайними соснами, не выходя на серебряный уже от лунного света просторный склон.

«Там, прямо под нами, этот чертов автомобиль. И чертов его хозяин», подумал Витька. И чуть не присел на ослабевших коленях, когда в ногу ему кто-то ткнулся, с другой стороны. С удивлением увидел большую лисицу. Села рядом, смотрит перед собой, по шерсти тускло горят лунные искры. Вася дернул его за руку:

– Пусть будет. Это наш зверь, пусть.

Витька пожал плечами. Пусть. Ну, пришла лисица, села, слушает. Наш зверь. Чего уж.

Наверное, вот так мир становится больше. И надо, как там говорила Ноа? Сломать рамки и принять. Не закрывать глаза, не притворяться, что нет его, мира. Как Васька. Он пацан еще, ему легче. У него рамок нет. Есть. Только он до них не вырос еще. А взрослые, они головой упираются…

Обрывки мыслей мелькали, множились, сталкивались и время их текло по-другому, заполняя несколько секунд стояния за шершавыми стволами еще одним миром. В ожидании чего-то, ненужные, казалось бы, обрывочки в голове, точки, пыльца и звездочки из ненастоящего фосфора, двигаясь вразнобой, вдруг стали сцепляться, кружась уже в одном направлении, соединяясь в идеальную форму. И Витька увидел шар, присыпанный пыльцой, матовый шар, на котором есть тихое море в серебре ночи, нечесаные холмы с темной щеткой леса, жучок автомобиля в низинке и трое среди черных стволов, сладко пахнущих смолой. Мужчина, мальчик, зверь. Нет, четверо. Еще – существо на его коже. А у самой нитки, за которую подвешен шар – щербатая монетка древней луны. Нитка уже закручена, подумал он, сейчас надо смотреть, как мир станет вращаться…

И положил руку на теплую голову лисицы. Нагнул голову, подбородком потерся о кожу Ноа, что выскальзывала, укладывалась на плечо, тронув краешек уха. Сжал крепче Васькину руку. Приготовился видеть.