Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)

67. ВРЕМЯ ВЫБОРА

Минутная стрелка круглых часов подскочила к половине двенадцатого и, будто налившись тяжестью, задрожала, задергалась, дальше не пошла. Часы висели в простенке у двери в кухню и были хорошо видны Ларисе с ее уютного, давно насиженного места. Стул с мягкой спинкой, она сама перетягивала ее, меняя разлезшийся гобелен и ругалась шепотом, заколачивая в гнутое дерево обойные гвоздики. Повернут стул чуть наискось, чтобы, подняв голову от книги, видеть в окно калитку и за ней улицу. У правого локтя на самодельном деревянном стеллаже – место для стопки книг. Там она вечно забывает чашку с недопитым чаем, а в глубине, за книгами, лежит пачка сигарет. На другой полке старая ваза, тусклая, граненого стекла, и в ней сухие травы. Лариса следит, чтоб трава не собирала пыль, пусть, хоть и зимняя, но пахнет свежей степью. Оторвавшись от чтения, любит на нее смотреть. Ведь, если не торопиться жить, то читать и рассматривать листья, поникшие сухие плоды и колючки на серых стеблях – можно часами.

Дальше живут на полках обычные кухонные вещи. Некоторые полки занавешены ситцевыми шторками и стеллаж от того похож на кукольный дом.

Под левым локтем – стол упирается в подоконник и на нем толпятся обыденные предметы: сахарница, заварник, широкая ваза с печеньями под салфеткой, узкая синяя ваза – для свежих цветов, свернутая трубкой газета…

Напротив, на длинной лавке у другой стены обитает Марфа, там у нее личная плоская подушка, и серая марфина голова, вся в усах и с желтыми глазами, торчит над сахарницей. Так и разговаривают, сидя напротив. Иногда Марфа пробирается на подоконник, ставя лапы между безделушек, и садится там, обернув себя негустым хвостом. Мурлычет так, что дрожит стекло в нижней половинке окна.

В торце стола крепко стоит на толстых ногах гостевая табуретка, на нее присаживаются соседки, рассказывая новости, на ней всегда сидит Васятка, держа двумя руками личную огромную кружку. И Яков Иваныч на ней сидел, недавно…

А Витька… ну он, что кот, оглядел кухню и сразу себе место на лавке выбрал. Теперь, если кто другой захочет туда залезть, то и неуютно. Вроде Витька всегда там, даже когда и нет его.

И эти часы… Висят и смотрят на нее, всегда, даже когда глаза ее в книге. Обычно и нормально это – тикают и тикают, но сейчас держала на коленях распухшую живую книгу и прислушивалась до звона в ушах. Часы тикали все медленнее и вот остановились, свесив вниз минутную стрелку. Лариса подняла голову и увидела, та дрожит мелко, будто застряла в киселе. Вырваться хочет.

Марфа напротив, торча головой над сахарницей, молча смотрела на нее желтыми глазами.

– Хоть бы ты котят принесла когда, ведь не старуха, а? Было б нам хлопотно и повеселее…

Но кошка глянула так, что Ларисе стало стыдно за ненужные слова, которыми все одно стрелку не сдвинешь. Чем сдвинуть время, знала. Собиралась с духом. А стрелка ждала.

– Ну, – сказала Лариса часам, взяла с полки скомканный пакет с ярким рисунком, положила в него книгу. Встала.

– Что ж. Пойду я, Марфа. Калитку закрою, дом тоже, со двора не ходи, стереги тут. Поняла?

Кошка, не отводя от женщины глаз, замурлыкала громко, без остановки.

Лариса кивнула. Набросила куртку, висевшую за дверями, замотала голову платком. Взяла пакет и пошла в коридор обуваться. Проходя мимо часов, услышала звонкое «тикк» – освобожденная ее решением стрелка перескочила одно деление.

«Теперь медлить нельзя, – думала, натягивая сапоги, – время пошло».

Пошло время и в кухне «Эдема», и трое сидящих там людей переглянулись. Дядя Митяй проверил глазами задвинутую столом дверь, подумал, водка слаба совсем, не берет, зараза. Старый будильник тикал секунды, кидая их камушками в висок и казалось, каждая следующая бьет все больнее.

Время Наташи еще спало. Ей снилось, что подол жемчужного платья прирос к ногам, превратившись в льющийся в толще воды хвост, но она вовсе не русалка, а настоящая рыба и было так странно и весело распахивать жабры, проталкивая сквозь них свежую тугую воду: рот можно открыть широко, не боясь задохнуться, а глаза видят там, в нижнем небе, в самой глубине – бездонную пустоту, в которую она может полететь и должна, должна почему-то, вот только пусть настанет время. Но время спало и пока можно просто играть быстрыми сильными мышцами – напряглась и полетела вперед, толкая себя через упругую воду. Лететь и ждать.

Во сне она ждала Яшу, которого знала, и его, такого, не знал никто. Яшу серединного, упрятанного между слоями хрусткой скорлупы человеческого и дымным черным ядром вместо души. Только она знала о серединности и никому не говорила, потому что нет слов, которыми можно это сказать. Другим всегда проще поверить в то, что они видят, а видят кто – что. Одни – влюбленную дурочку, позволяющую делать с собой, что угодно. Другие – потерянную, уничтоженную, сидящую на цепи и – шагу без хозяина нельзя. Ей очень одиноко со своим знанием серединной толщи. Но ведь она знает! И сделать вид, что нет там ничего, пустота, нельзя, потому что это значит – предать…

Лежа в душном номере, с босыми ногами, спутанными жемчужным кружевом платья, Наташа, свесив руку, пальцами касаясь пустой бутылки на полу, спала. И спало вместе с ней ее время, ожидая знака.

Время в спортзале, заблудившись между миров и фигур, бродило просто так, трогая невидимыми пальцами все, что попадалось на пути. Стоящих тесно Витьку и Генку. Переминающихся с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании гостей. Медленно оборачивающегося мужчину над распятым светлым телом, схваченным за руки и щиколотки блестящим металлом.

И хозяина потрогало время, с любопытством рассматривая – вот стоит тот, кто был уверен и вдруг. И Яша, будто ощутив на лице холодные кончики пальцев, выпрямился, наливаясь яростью.

– Говоришь, отпустить?… Отпусстить?… Ну, нет. Даже порченая, она все отработает сейчас. И штрафную получит и проглотит.

Посмотрел на Дмитрия, стоящего с брюзгливым видом. Развел руками:

– Дмитрий Петрович, прокол вышел, небольшой. Но, вон они стоят, выбери на вкус, хоть вот Тамарочка!

Тамара, качнув султанчиком на серебристом обруче, выступила вперед, поцокала к гостю, косясь с торжеством на стайку подруг. Но заказчик махнул вялой рукой, сверкнули перстни:

– Убери. Сучек не люблю. Такого добра – везде. Ты мне, Яшка, обещал нетронутую да серьезную, фото смотрели. Гарантии давал. А теперь что? Праздник испортил. Пошли в зал, что ли. Скоро встречать. Пришлешь к столу пару блядей попроще, раз так. Пошли, Вовчик, – почти свистнув шофера, повернулся уходить.

– С-стоять… вс-се… – тронул воздух тихий яростный голос.

Тамара остановилась, обиженно надувая губу, столпились еще плотнее у двери испуганные девушки. Замерла круглая спина важного гостя.

– Наказание, – просвистел Яша нежно, ласково, – хотите? Новое удовольствие… Она будет наказана, по-настоящему. И будет это долго… долго…

– Хм… – гость издалека осмотрел лежащее тело, метнул взгляд вбок, – а эти?

Витька и Генка стояли отдельно, против всех.

– Эти?

Лицо Яши менялось, а за спиной, казалось, вырастал горб дымного света, но вот он стал выпрямляться и Дмитрий задрал голову, пытаясь уследить. Дымной черной макушкой демон упирался в потолок, заслоняя свет ламп и, просвечивая через дым, свет наливался серым пурпуром. Снова зашевелились тени по углам зала.

Витька повернулся к Генке, чуть не уронив камеру и, оглядывая его напряженно, вдруг схватил за шею.

– Ты что? Пусти!

– Стой, дурак, – хватал появляющиеся из серой темноты упругие стебли и рвал их ногтями, царапая Генке кожу.

Черное лицо демона прорезала улыбка-оскал:

– Эти не выйдут… Никогда…

Серый мир, тот, что находится за гранью, в глубине душ, повинуясь победному рыку, заворочался, вылезая через просвечивающую кальку одежд и предметов. И сущности, мысли, самые тайные, спрятанные за важностью и внешним блеском, распухали, заполняя пространство, несли в себе другие законы и логику – совершенно простую.

Дмитрий почесал потную грудь, разглядывая стиснутое лианами тело на ложе из серого древесного ствола.

– Ты их убьешь? – голос сделался невнятным и булькал, будто тот недавно научился словам.

– Я принесу их в жертву! – демон покачивался, расплескивая по сторонам клубы черного дыма, затекающего в ноздри толпящихся полуживотных, полулюдей. Голос его ударялся в стены и потолок, падал, взрыкивал и ему верили, поднимая лица, искаженные восторгом, страхом и ожиданием нового удовольствия.

– Вода Бешеной бухты получит их кровь. И на моей земле продолжится сытость и благоденствие.

Голос мерно рокотал и ему внимали, веря. Так сказал и так должно, ведь он Хозяин Мест. Визгом вклинился в рокот женский дрожащий голос:

– Дай нам их, владыка, дай перед смертью! Мы хотим получить множество удовольствий!

Медленно повернулось дымное лицо и темный свет упал на задранные к нему женские лица, молодое и старое, изукрашенные линиями цветной глины, с прядями свисающих на груди волос. Лица кривились от нестерпимого желания получить то, что нигде в другом месте не будет ими получено, наброситься на связанные тела и упиться безнаказанностью, потому что есть – хозяин, и он все возьмет на себя.

– Нет, – пророкотал далеким громом, и ощерились по окружности бездонного рта светящиеся зубы, – слишком жирно для вас. Нечем расплачиваться. Берите ее. Эти уйдут в бухту с чистой кровью.

Сирена рванулась к лежащей девушке, отталкивая шофера. Следом за ней поспешил незаметный охранник, на ходу раскрывая большую резную шкатулку. Витька вспомнил плоский чемоданчик, с которым не расставался охранник старухи. Сейчас в руках мужчины был предмет, состоящий из двух сущностей, одна из которых бледнела, уходя в тень. И чемоданчик, превращенный в шкатулку, в мужских руках раскрыл пасть, сверкнув уложенными в нем скальпелями, шипцами и шилами с круглыми рукоятками. Сверкание их тускнело, обволакиваясь дымом и предметы зашевелились, разевая пасти и переползая с места на место. Мужчина отталкивал их, не давая выбраться, и отдернул руку с каплями крови на рассеченной укусом ладони.

– Да! Да! – Сирена встала у разведенных ног, протягивая руку в нетерпении, – скорпиона! Давай!..

Генка рванулся, обрывая остатки стеблей с ног, и, почти падая, ударился всем телом в спину Сирены, дернул шкатулку, отшвыривая. На бугристую землю посыпались твари, щелкая клешнями и размахивая щупальцами, поползли, путаясь под босыми ногами стоящих. Кто-то вскрикнул, давя пяткой хитиновый панцирь.

И тут же перед Генкой взметнулась по знаку хозяина стена жесткой травы с лезвиями краев. Он сунул в заросли руки и, закричав, отдернул. Запах крови мешался с першащим запахом дыма. Витька, подбежавший следом, оглядываясь и щерясь на подступавших мужчин, водил глазами по сторонам, выискивая, чем бы раздвинуть мертво трещащие заросли.

– Черт, палку бы какую!

Хохотал и ревел сверху Яша, покачиваясь на черном столбе дымного тела, разглядывал двоих бешеными от радости силы глазами.

Из-за спин показалась молчавшая до сих пор Ноа. Витька крикнул с ненавистью:

– Не видишь? Мы же сгинем! Все… Да сделай же что! Помоги!

Ноа кивнула. С другой стороны, там, где бился Генка, возник Карпатый, поддел непонятным движением локти парня и, отшвырнув его от Витьки, скрутил.

– Ты не умрешь, мас-стер. Дар твоя защита.

– А она? Он?

Ноа пожала сильными плечами, сверкнув орнаментом расписанной кожи:

– Дара нет, не летают. Они – земля. Неважно, кто жив, кто умрет. А ты избран.

– Он мой! – заревел демон и качнулся вперед, накрывая их клубящейся тенью.

Ноа с Карпатым заступили Витьку, отодвигая его от остальных.

– Ты хочешь взять мастера? Хочешшшь? Иссилься! – ясный голос Ноа заставил демона замереть.

Карпатый схватил за локоть, шепнул:

– Ну, браток, сейчас мы их…

Витька вырвал руку и отступил от белого, искаженного упоением драки лица. Стоящие поодаль обнаженные фигуры, чье время двигалось по-другому, покачивались в трансе, ожидая, на чьей стороне окажется перевес. Под решеткой травы Сирена медленно ползала на коленях, догоняя вытянутого краба с длинными клешнями.

– Я без вас. Справлюсь. Сам. – Слова упали на землю и она задышала, выстреливая клубки побегов. Сказал и в одну секунду мысленно похоронил всех троих, увидев близкое будущее: длинные мучения Риты и ее монотонное «а-а-а», чистая кровь Генки в бешеной воде Бешеной бухты, он сам…

Длинные волосы подскочившей Ноа хлестнули его по лицу:

– Он силен, ты не видишь? И уже не властен над собой! Или мы вместе, или ты гибнешь, с этими вот, бесталанными. Решай!

– Решил уже! Идите вы! Не хочу, не хочу этого в себе, он тогда – Ладу. А ты? Ты была другая!..

– Дурак, то и была не я. Ты менял меня, человек!

Рык демона прервал мгновенный разговор. Приближалось сверху черное лицо и клубились вокруг руки с сотнями пальцев-червей.

– Яша…

Голос, тихий и неуверенный, пришел из темноты, где густо выросли молодые леревья и бегали, шурша, маленькие звери.

В наступившей тишине в пятно света вошла Наташа, щурясь и разглядывая все вокруг с удивлением проснувшегося в незнакомом месте человека. Длинное тело ее колебалось при каждом шаге и блики отмечали закругленные чешуины бывшего платья. У плеч чешуи становились прозрачнее и сходили на нет, врастая в кожу. Она шла маленькими шагами, делать шаг больше ей не давал подол, расчерченный серыми перьями полупрозрачного плавника.

Проходила мимо качающихся силуэтов, всматриваясь в залитые красным светом лица и стеклянные неживые глаза. Прошла рядом с Ноа, почти задев ее и не обратив внимания на смуглую разноцветную фигуру. И, так же обойдя Витьку, встала рядом с черным столбом демона, подняла вверх светлое лицо слепой.

Витька вспомнил, как на склоне холма клубился Хозяин места, пожирая принесенную ему длинную рыбу, и понял, вот сейчас тот протянет извилистые пальцы и подхватит полуженщину-полурыбу, вспарывая нежную чешую, подтянет ее к светящемуся круглому рту.

– Яни мой, Яша, – протянутая рука коснулась черного дыма. Вошла почти до плеча и дымные завитки поползли по светлому серебру кожи, захлестывая шею. Вторая рука поднялась и тоже погрузилась в зыбкую массу.

– Ты здесь. Что ты делаешь здесь? – голос демона стал тише.

Она прижалась к колеблющемуся телу, почти утопая в нем, и демон зарычал. В его рыке – недоумение и тягость, будто там, внутри крика сидело что-то и хотело вырваться. Глаза Наташи становились ярче, в них копилась боль, она видела ими что-то, погружаясь все глубже, и увиденное разгоралось на дне ее глаз, выжигая их до синевы. Продолжая обнимать черный столб, повернулась и оглядела всех, зрячими, все понявшими глазами. И под ее взглядом осока заколыхалась, показывая Риту и Сирену, мужчину, шкатулку у его ног, присевшую на корточки Людмилу Львовну, та все еще ловила сбежавших тварей.

– Нет, – сказала тихо, шелестом. И повторила голосом, налившимся силой печального знания:

– Нет! Я для того, не они. Я решила сама и согласна. Их оставь. Они любят.

68. НАТАШИНО ВРЕМЯ

Во времени есть дыры. Они вмещают в себя целые жизни и путешествия по внутреннему я. Иногда там темно и приходится идти ощупью, лишь догадываясь о том, что это под рукой. Иногда там, как на скале, под которой ярится бешеная вода. Надо встать, раскинуть руки и кинуть себя в пропасть, даже если боишься упасть и разбиться о камни. Ведь всегда есть надежда, что полетишь…

В пустоте меж замерших минут Витька летел над тем, что пережил за последние месяцы своей второй, настоящей жизни. Летел, не зная, упадет или нет. Там безвременье растянулось тонкими нитями, крепчайшими и прозрачными. И в тенетах их он, как на качелях, пронесся к самому началу, где Ноа со старого плаката вошла в его жизнь, устроилась на ноге маленькой змейкой и стала расти, захватывая полностью. Не брала ничего, лишь давала. Смелость быть собой, смелость танцевать танец Дара и летать во снах. Приходила сначала змеей, после – сильной женщиной с крепкими ногами и красивой смуглой грудью. Черноволосая, с бархатным без блеска голосом. Им было хорошо вместе. И после, когда все стало сложнее, Витька понял, – он лишь ступил на свой путь, выбрал тропу, по которой идти и идти, карабкаясь на крутизну, закрывая глаза от хлеставших ветвей, падая и поднимаясь, и нет уверенности, что – дойдет… Но им и тогда было хорошо. Они говорили и смеялись. Волосы ее становились светлее и Витька боялся признаться себе, что стал видеть в ней другую девушку, земную, из этого мира, боялся, потому что очень хотел. Ладу, что летела с ним рядом, зябкой ночью над пламенем взорванного дома, но сделала свой выбор быстро и ушла. Потому что жить со злобой в душе и мыслями о возмездии – не хотела.

Сейчас, стоя рядом с мальчишкой, который хотел убить его и почти убил там, на скале, он подумал, а может быстрота ее была внешней, а внутри она так же, как он сейчас, пролетела в пространстве межвремени, держась за растянутые мгновения, и увидела все.

Ноа без Лады была холодна, и роспись на смуглой коже казалась цветным инеем, а черные волосы без теплого карамельного блеска напоминали разорванные края металла. Эта Ноа пугала Витьку, за ней открывалась бездна.

Качели отправились в обратный полет и, возвращаясь из межвремени, грея в руках принятое и исполненное решение, он увидел что-то, на понимание чего времени уже не достало – как заполняется холод бездны горячей кровью и шевелящимися телами. Озарение мелькнуло, осталось внизу и позади.

А Витька вернулся.

В душный полумрак зала, в котором пахло слишком жарко и жирно, покачивались смутные фигуры, мелькали юркие тени в углах, а в самом центре стоял выросший под потолок демон, властитель места. Хранитель того, что живет, не меняясь веками. И пусть – машины, кофеварки, компьютеры. Но все равно – ничто не изменилось, и степь все так же в летний зной пахнет распаренной дикой кашей, хоть ешь усталые желтые стебли, срывая на ходу, а море бьет и бьет в прибрежный песок вечную воду. Так значит, Хозяин места нужен? Протягивая над степью черные руки, мерно гудя сердцем-гонгом, демон хранит ее от ломаной поступи современности, чтобы он, Витька, мог выйти за калитку, сделать десяток шагов и упасть в вечность, холодея внутри от восторга, что живет. Но цена велика. И наверное, была велика всегда. Вот стоят его слуги, их надо кормить, чтобы взять их темную силу, которая копится внутри, взнузданная культурой и прикрытая одеждами. А еще – жертвы. Земля, живя и дыша, берет и брала их всегда, проглатывая упавших с обрыва, иссушая солнцем заблудившихся, и море по-прежнему пьет жизни рыбаков. И когда люди научились быть осторожнее, хранить себя лучше, точно ли избавились от необходимости приносить жертвы?

Мысли множились, вырастали, как лианы и стебли из древней земли – быстро и везде. Только дай себе волю, замедлиться, думая, делая выводы и – убедить себя… В чем угодно…

– Ту-тук, – сказало ему сердце. И застучало, как кулаком по ребрам, напоминая, эй, я здесь.

По-прежнему стояла Наташа, погрузив внутрь дымного столба руки и лицо. Откачнулась и вынула горсти, наполненные серым светом. Опустила руки, ссыпая на пол жемчужный песок. Снова прижалась, доставая что-то из черноты. Будто спала, и двигалась, исполняя то, что снится. Глаза ее были прикрыты, а руки снова и снова медленно входили вовнутрь и появлялись на черной поверхности. И росла на полу горка серого света.

Открыла глаза, обжигая острой синевой, заменившей прежнюю штормовую зелень и глянула прямо на Витьку.

– Идите. Скорее. Я не смогу долго…

Руки плыли без остановок, усыпляюще, внутрь и наружу, поворачиваясь вниз ладонями, бережно сыпали серый песок, и демон стоял, гудел голосом без слов, будто спал.

– А помнишь? – ее лицо погрузилось в черный дым и слова пропали, но вместо них появилась в воздухе дрожащая по бокам картинка. Там загорелый Яша сидел на обожженной солнцем улочке городка, держа запотевшую кружку с вином, смотрел на новое платье Наташи и смеялся. И… Картинка пропала, оторванная по краю.

– А тогда… – вынули руки горсти мягкого пепла-песка, новая картинка налилась нежностью воспоминания. Эту Витька видел, но не знал тогда, что видел чужое, не себя. Жаркий берег и море синее до удивления. Бесцветный костер, маленькая Наташина грудь, испачканная сажей. Раскрытые ракушки на ржавом противне. Яша ворошит веткой угли, поддевает горячую раковину и кладет перед ней на плоский камень. Пот бежит по широкому лбу, когда он поднимает голову на крик с обрыва. И … Рвется картинка опять.

– Скорее, – шелестом сухого песка. И снова:

– А помнишь, люб мой, мой быстрый рыб…

Витька быстро и тихо, осторожно обходя фигуры, раздвинул ставшие мягкими листья высокой травы. Там, над Ритой, уже склонился Генка, рвал плотные лианы, тоже стараясь не шуметь. Нагнулся и, грызя петлю зубами, замотал головой. Витька стал помогать.

– А когда мы с тобой… и ты…

Они торопились, услышав еле заметные изменения в голосе демона. Гудение стало жестче, иногда прерывалось, но тихий Наташин голос еще держал его, мягкой ладонью на лбу беспокойного больного.

Рита сползла с ложа, ноги ее подломились, колени грохнули об пол. Упираясь руками, заплакала, завешивая лицо каштановыми волосами. Генка подхватил ее под грудь, неудобно, наверное больно, и потащил к выходу из пещеры. Витька двинулся за ним, держа в руке неизвестно когда подхваченную камеру. Наверно, положил на землю и после снова схватил.

В коридоре было тихо и странно по-двойному. Свет наливался белизной и тогда Витька чувствовал на ногах новенькие туфли, брюки натягивались на коленях и рубашка резала подмышки. И тут же свет мерк, багровел, шевеля по стенам тенями, и пот щекотал жаркую кожу, а босые ноги нащупывали тропу посреди трав и колючек.

Рита смогла идти сама, Генка держал ее за плечи. На ней появлялось блестящее платьишко и обруч на голове, украшенный султаном перьев. И расползалось, когда краснел свет.

– Куда?

– К выходу. Одеться, а, добежим, – Витька первым кинулся по коридору.

Распахнул дверь и придержал, пока двое вываливались в черную ночь. Поискал, чем бы припереть рвущуюся из рук дверь, не нашел, и побежал за Ритой и Генкой, шлепавшим по каменным плиткам. Ветер кричал и свистел, мигая звездами, носил по берегу песок вперемешку с запахами джунглей. Дорожка, освещенная мелькающими фонариками, уперлась в склон. Вправо, над морем тропа вилась белой жилкой ко входу в лабиринт. А другая уходила влево, в бывшую степь, стрелочкой, будто нарисованной мелом. Обочины ее, раньше подернутые серой полынью, терялись в черных зарослях чужих деревьев. Догнав ребят, показал на ровную стрелку:

– Туда надо.

– Уверен? – перекрикивая ветер, Генка недоверчиво осмотрел мрачные джунгли, громадно качающие витые макушки, залитые лунным светом.

Витька вспомнил, как во сне стоял у входа в пещеру и там, в ее бездне, кто-то вдруг закричал от невыносимой боли. Жилка правой тропы, поднимаясь к скальному лабиринту, вела к похожему черному зеву в камнях.

– А то. Подальше от Бешеной, понял? Лес – не страшен, если по тропе.

Дернулся пойти первым. И замер…

Время шло, переступало стрелкой с секунды на секунду и уже не останавливалось. А в его номере, в пакете на смятой кровати – подарок для Наташи. Она стоит там сейчас, в зале, держит демона, тревожа его человеческие воспоминания, вынимая их неизвестно откуда. А он – удрал…

– Вы идите.

Повернулся и помчался обратно, увязая ногами в теплом ночном песке.

Лариса шла в «Эдем». Шла быстро, нащупывая ногой привычную тропу. Старая да малые – по этой тропе бегали мальчишки и ходила она. Знала ее наизусть, получше мальчишек, ведь ходила дольше на половину земного века. Не боялась заблудиться и больше слушала книгу, которую прижимала рукой к груди. А по верхушкам огромных деревьев гулял ветер, гнул, бросал на голову листья и маленькие ветки. Через тропу юркали звери и кто-то прошел за деревьями, треща и ломая подлесок. Лариса шла. Дышала древними запахами и ноздри ее раздувались. Время, настоянное веками, бродило тяжелым вином, кружа голову. Была в нем радость, смешанная с испугом. Ларису радовало то, что радость – была. Значит, неважно, как пройдет и чем закончится, – все продолжает жить. Но мальчиков жалко, им надо помочь. От самого еще маленького, с колючей стриженой головой и страдающим сердцем. Следом – угрюмый Генка с забранными в хвост черными волосами и прямым взглядом, в котором чаще всего написано «нет», это он умеет… Витька… серые глаза, оттопыренные уши, и волосы на шее не стрижены, он, как дитя ее, не сын, нет, именно – дитя. За него – все отдать и умереть. Так надо и она это – с радостью.

Под ноги выполз изогнутый корень и она споткнулась, прижала книгу к застучавшему сердцу. Вытерла со лба упавшую сверху каплю медленного сока с резким запахом. И пошла осторожнее. Яша… Старше всех. Попался сам, хотел очень и попался. И жаль его. Потому что черные глаза и крепкие зубы, быстрое тело, весь будто яблоко на морозе – схватить и куснуть, обливаясь радостным соком. Или берут именно таких, чтоб силен был, а не киселек никчемный? И сам себе сгноил сердцевину…

В низине, где перед тем потерялся Васятка, постояла, отдыхая и, безошибочно выбрав направление, двинулась вверх, наступая на белые плоские камни.

Мужчины, что делают мир. Вертят его в сильных руках и пытаются менять.

На верхушке последнего холма Лариса остановилась. Там, где Вася воевал с лесом чертополохов, стелилась под ветром живая трава. Блестящим ковром, падая набок от сильного ветра, светила ковыльными нитями. Рисовались по огромной плоской макушке извивы и спирали. Ветер гулял, как хотел, водя множеством пальцев по травам, и рисунки менялись, плавно и медленно. Или смаргивались быстро, как набежавшая слеза, превращаясь из волн в круги, из кругов в гребни.

Она ахнула и стояла, на минуту забыв, куда идет. Две полных луны смотрели сверху и свет их жил на меняющемся орнаменте поля, делая его то серебряным, то красно-медным. С усилием, напоминая себе, что не за серебром степи вышла из теплого дома, оставив там кошку и безопасность, отвела глаза. «Эдем»… Ничто не мешало ей видеть горсть накиданных на песок белых огней.

Нахмурилась, прислушиваясь. Что-то не так. «Эдем» был мертв, светил, как лампа в зале ожидания маленького вокзала, равнодушно, не заботясь, придет кто или нет. Но идти надо. Сделала несколько шагов по ослепительно красивым узорам. И остановилась. Ветер шумел у правого уха, посвистывая, уносился к высокой скале, что маячила ящером за левым плечом. И ковыль, принимая на стебли свет лун, вытянулся длинными полосами поперек ее хода. Будто серое серебро реки переходит она вброд, утопая по колено в живой и упругой травяной воде.

Подняла ногу и сапог черной кляксой очертился на светящихся волнах. Шагнула поперек и снова посмотрела на мертвые огни внизу, под холмом. Нет. Не то! Повернулась налево и пошла по течению трав, к черной скале с зашитым в нее лабиринтом камней и площадкой над пропастью. Светлые нити травы текли вместе с ней.

Витька дернул дверь. И сильнее. Выругался, оглядываясь. Всего-ничего отошел, метров сто, к подножию скал, а тут что-то случилось, дверь заперли. Стало неуютно, но раздумывать было некогда. Растянутые нити межвремени остались там, где его нет сейчас. А здесь секунда идет за секундой и все в одну сторону.

Вскочил на деревянные мостки веранды и пошел вокруг здания в слабом свете разноцветных фонариков. Миновал закуток, обрамленный легкими перильцами, в котором стоял сперва с Яшей, а потом с молчаливой Сиреной. Передернул плечами, вспомнив ее захлебнувшийся жадным визгом голос у стены травяных лезвий. Протопал по звонкому дереву вдоль темных окон и свернул за угол, к подсобному двору.

Здесь светил яркий фонарь, укрепленный на скате крыши, и ветер постукивал краем оборванной жести. На крылечке черным складнем сидел электрик, пускал дым папиросы, отмахивая его в сторону. Дым срывался и бестолково летел – то к холмам, то к морю.

– Оно не поймешь, ветруган крутит и крутит, – сказал и подвинулся, освобождая проход.

Витька вошел в яркий свет кухни. Настя, сухая, жилистая, вроде и не повариха при продуктах, покрикивая, командовала дядькой Митяем. Тот послушно таскал по плите огромные кастрюли. Мигала зеленым огоньком белая микроволновка на угловом столе и холодильник тряс широкими плечами, старательно холодя десерты.

– Я так пройду в зал? – спросил, настороженно оглядывая мирную суету. Настя обернулась, вытирая руки засаленным фартуком одинаковыми механическими движениями.

– Пройдешь, милый, вона в конце дверка, не заперта. А мы уж скоро. Десерт готов, пусть девчата идут забирать.

Посмотрела ему в спину пустыми глазами и повернулась к жаркой плите.

В знакомом желтом коридоре, полном ухающих ритмов музыки, Витька застыл, прислушиваясь. За прикрытыми дверями в банкетный зал – невнятные голоса и смех, обычная суета праздника.

Прошел мимо, косясь, и, взлетев по лестничке, поспешил в свой номер. Там покойно светила лампочка над зеркалом и синие флаконы, поблескивая, ухмылялись, как бы крутя у виска – приснилось что?

Витька вынул из пакета статуэтку, положил в нагрудный карман. Повертел в руках камеру, раздумывая, не оставить ли в номере, и показалось ему – поднимает голову медно-зеленая птица, ползут по стеклянным глазам змеиные пленки век. Повесил на плечо и подтянул ремешок, чтоб не била по ребрам. Прикрыл дверь в номер и пошел на первый этаж к спортзалу.

Чистый и мертвый коридор провожал его пустыми глазами желтых плафонов. Надо было сосредоточиться и собраться. Надо, чтоб никто не застал врасплох. Но как защититься от пустоты, которая везде? В аккуратных одинаковых планочках стен и круглых матовых лампах, в паласе на длинном полу, делающем шаги неслышными.

Спортзал встретил его темнотой, льющей себя в распахнутые двери. Темнота поблескивала вымытыми полами и бликами луны на никелированных суставчиках тренажеров. Он стоял на границе желтого света и темноты, за которой – широкие стекла в темноту моря, и видел, здесь – ничего. Пустота. Можно войти и нащупать на стене выключатель, но не было нужды. Пахло мастикой и освежителем воздуха, чуть звенело стекло дальнего окна от ветра, что наваливался, а после, потеряв интерес, уходил за угол. Пахло новенькой кожей черных сидений. В свете луны Витька видел длинное ложе, на котором пласталось тело девушки. Сейчас – пустое и нетронутое, мертвое. Здесь не было ничего.

Как и в коридоре, ведущем к банкетному залу.

И в музыке, бумкающей через последнюю преграду.

Постояв, потрогал через карман тяжелую фигурку и протянул руку. Дверь распахнулась раньше, выплескивая цветным и шумным водопадом – женские тела, блестки, мигающий дискотечный свет, уханье барабана и жужжание гитар, смех и толкотню, резкие запахи пота и духов.