Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)

59. ВАСИНА СТЕПЬ

Ветер ходил в темноте – то медленно, а то бегал, спотыкаясь, валился в ложбины и замирал. Но Вася знал, ветер падает от не от того, что споткнулся. Играет. И как он не раздувает темноту? Вот было бы так – дунул сильно и полетела темнота кусками, как черными льдинами, такими, как приносит по весне из моря, и они лезут на берег. Только те белые. Но не было темных льдин, и ветер, играя, налетал из темноты, хлопал по лицу широкой ладонью, тащил с головы капюшон. Так шумел, трепыхая вокруг ушей шуршащую плащевку, что Вася остановился, не дотерпев до тихого места под горой и, вытащив из кармана скомканную шапку, натянул на голову, а капюшон скинул. Шапку ему мама связала и он ее не любил, дурацкая, в синих полосках по белому, как у маленького. Потому шапка всю зиму жила в кармане куртки и там привыкла, скомкалась. Но тут не видит никто, темно. И страшно, нужно слушать внимательно, что делается вокруг. Так что…

Поправил вязаный колпак и сразу стало слышно, что кроме ветра и моря с двух сторон – за спиной и далеко впереди, за «Эдемом» – ничего нет. Вася снова напомнил себе, все гуляют в домах, по степи никто не бродит, что ж они дураки что ли. И он не дурак, просто беспокойный, вдруг Витя забыл про подарок для Наташи. Это важно. Важно-преважно.

Оглянулся вниз, на поселок в редких огнях фонарей и в частых квадратиках желтых окошек, и пошел вниз, с вершины первого из четырех пологих холмов. Внизу ветра не будет, но и огней тоже не будет, ни сзади, ни спереди.

– Я не боюсь, – сказал шепотом. И двинулся по еле белеющей тропке. Ноги съезжали по глине, он взмахивал руками и замирал, если по пальцам вдруг хлестали высокие кустики полыни. Смотреть вперед себя было нельзя, все потеряется в темноте. А если в балке, среди темных склонов он не увидит тропинку, то угодит в грязь, прикрытую старой травой, а наверх придется лезть напрямки. …В степи лучше ходить по тропинкам, а то ведь кочки, ямки, только кажется, что ровно кругом.

– Коровы еще эти, – пожаловался сам себе, – натоптали дырок.

Почти у самого дна балки заскользил вдруг обеими ногами, замахал руками, падая на спину. Так и съехал, извозив куртку, быстро вскочил и, испуганно оглядываясь, заставил себя постоять, чтоб глаза привыкли. Тропы не было… Задрал голову и посмотрел в небо. Черная туча навалилась на маковку неба, мама так на чайник кидала старый пуховый платок, сложенный, чтоб заваривался чай. Низкая туча, села на степь, и все звезды, что светили по краям ее, вместе с луной остались там, за верхушками курганов. Черно и черно.

Опустив голову, стал разглядывать темноту под ногами и чуть подальше. Скашивал глаза, пытаясь определить, где белеет тропка, а где просто пятна в глазах плавают. Понять ничего не мог. И тихо-тихо внизу, от этого еще страшнее. Ветер посвистывал сверху, под тучиным животом, а сюда не шел.

…Дома все сидят за столом, мать с красными от духовки щеками, наверно, уже достала пирог. И оливье, уж на что целый тазик, но, как в том году, снова побежит «подрезать» из сваренных с запасом яичек и картошки. Дядя Петр смеется и, водя рюмкой над столом, рассказывает, как летел с острова, название такое, собачье, Шпиц, Шпицберген, и им запретили посадку, летчик летал и летал кругами над Москвой. Он все время это рассказывает. Как будто на острове, где полярники, снег и белые медведи, ничего и не было. А еще дома компот любимый, из вишни.

…Наташа тоже вишню любит. На дереве они все спорили, у кого ветка лучше. Наташкино место повыше, ветка толстая прогнута сидушкой, удобно, но зато тонкие кончики далеко, а там самая вишня. А у Васи – развилка из трех веток, они хоть и нетолстые, но держат хорошо, если ноги вывернуть и по-особенному поставить. Он сестре показывал полные горсти ягод, хвастался, а она смеялась, но видно было, немножко завидовала и пуляла в него косточками. Если раскачаться немножко, не попадала. Тогда пугалась, что упадет брат. Кричала, грозилась, что мать позовет и та Васю веником отлупит.

Надо идти… Так и не найдя тропу, Вася двинулся вперед, нащупывая ногой склон и поводя перед собой руками. Думал, успокаивая себя: влезет наверх и там звезды, будет стоять, пока не увидит, где дорога получше. Не опоздает, потому что у него есть часы с пиратом, новые. Надо было фонарик взять, но забыл. Расстроившись из-за фонарика, Вася поспешно придумал, что не забыл, а не взял специально, потому что было бы видно в степи его пятнышко света – сразу понятно, где его искать.

– А мне пока не приду, хорониться надо.

Продвинулся вверх наугад, заскользил по жесткой траве и скатился вниз.

– Тут сильно круто, – сказал шепотом, – надо еще пройти, подале.

Сделал пару шагов по мягкой земле и снова полез вверх. Упал на живот и, снова съезжая, окарябал лицо. Сел, отплевываясь от попавших в рот стеблей. Поднявшись, решительно отошел сразу на десяток шагов, чтоб уйти от крутизны и полез вверх снова. Упал. Уже тукало сердце, но в голове еще не верил и удивлялся. Как это? Ходил тут сто раз. Тыщу раз! Темнота лощины вела далеко и он помнил, летом по дну течет хлябкая водичка, отмеченная яркой полосой травы, однажды хотели разведать, где заканчивается, пошли с ребятами. Но, покружив до заката, устали и, покусанные комарами, с грязными по колено ногами вылезли в степь, цепляясь за корни дерезы. …Если он сейчас от тропки идет, то так и будет, как жук навозный, ползти вверх и падать на спину. Ведь был снег, таял и после три раза шел дождь и снова снежок, недавно. Глина вся развезенная, каша просто, как на ней еще трава держится.

Трава… Вася встал, вытирая об куртку измазанные руки. Повернуть надо, идти и руками трогать траву: там, где тропка, будет в ней дырка. Осока сейчас высохла, но никуда не делась. Нагнулся, нащупал рукой травяную гривку. И пошел обратно, ведя ладонью. От дождей трава полегла, но рука ее все равно трогала, гладила, а там, где не будет ее, там он наклонится еще и нащупает глину на тропе.

Спина болела, идти внаклонку оказалось тяжело, и куртка мешает. А трава идет и идет под рукой ровненько. Через каждые два-три шага Вася выпрямлялся и отдыхал. Где же эта дура-тропка? А летом тут хорошо, комаров только много, прямо в уши залетают и в нос. Там, у тропки должен плоский камень лежать, белый, его всегда видно, только иногда водой из ручья заливает. И сейчас, наверное, под грязью спрятался. По тропе вверх тоже камушки, ступенечками, кто-то накидал и даже прикопал, чтоб дождями не смыло. Только вот найти бы, и вылезет.

Покричать, конечно, можно, пока недалеко ушел. Но там дядя Петя. Он сразу и скажет, в интернат, там не забалуешь. Вася выпрямился и посмотрел на светящийся циферблат. Еще все шумят, друг к другу ходят, потом сядут старый год провожать. Это через три часа только будет. Его не сразу хватятся, мало ли – в доме где толкется. Но потом вдруг начнут искать? Надо бы поскорее уйти, чтоб не нашли.

Нагнулся, растопыривая руку, сделал маленький шаг. Опять трава! …Как-то по весне у камня, что тропинку метит, он нашел гнездо жаворонка. Раздвинул траву, а оно там! У самой почти тропинки. Яички маленькие, в крапку. И сразу на него птичка налетела сверху – клеваться. Хорошо, был один, пацаны бы забрали яйца печь в костре. Сколько там еды – пшик, но забрали бы. Вася тогда сильно забеспокоился, что все равно найдут, не знал, что и делать. Перенести гнездо подальше, в травку запрятать, где ходить неудобно? Но Варенька Степановна им рассказывала, что птицы, если руками яйца потрогаешь, гнездо бросят. Весь день тогда проторчал на гребне холма, даже ухо простудил на ветру. Дежурил, чтоб никто гнездо не нашел.

– А ночью пришел во сне Меловой Дядько, – забормотал Вася вслух, чтоб было нестрашно, водя рукой по темноте, – я его сам выдумал, ну и что, все одно советы он советывает правильные. Лицо у Дядьки из белого мела точено, а потом будто ветер в него дул дул, вот как на камнях – середку выдул, а крайчики остались. Стал у Мелового Дядьки нос, как топорик и брови как гребешки. Глаза синие и веселые. Волосы белые, пылью посыпаны. А голос шуршит и пищит, как ветер с мышами. Дядька и научил.

Вася тогда встал рано-рано, даже раньше матери и ушел в балочку. Сел на корточки около гнезда и сказал наговорные слова, которые сам придумал. Меловой Дядько сказал, так и надо, если сам, то они сильнее будут.

«Укрыв-трава, наклони цветы, росу стряхни, в глаза залети, пусть не видят, не знают, мимо идут, ты красива трава, ты сильно цвети, пусть запах на ветер, а кто мимо идет, за цветами уплывет, с тропы не сойдет»

Сейчас, стоя в зимней степи, на дне глубокой узкой балки, Вася, припоминая, снова шептал старые слова. Это первые слова были наговорные, что он выдумал. Никому их не рассказывал, пошептал у камушка с гнездом и ушел, не оглядываясь. А на следующий день сам искал-искал гнездо и не увидел. С кургана, да, птицы так и ныряют вниз, а после вверх – песни петь. А у тропки, куда в траву юркают, нет гнезда! Вместо него трава выросла пышная, на каждом стебле узкий цветок, пахнет сильно и руки желтеньким пачкает…

«Цвить» – сказала безветренная темнота птичьим голосом и Вася замер. Через малое время, переждав свист ветра, что наверху, снова позвала темень:

– Цви-вить.

И он пошел на птичий голос, выпрямившись, не глядя по сторонам. Когда забелел у ног плоский камень, улыбнулся. Глянул вверх и увидел, – карабкаются по темноте такие же камни, обозначая тропу. Наклонился и сунул руку в заросли пышной травы, чувствуя кончиками пальцев не мокрую глину, а сухое тепло оттуда, от самой земли.

– Спасибо, – сказал. И полез вверх, ступая с камня на камень, по четко видимой тропе.

– Цви-вить, – ответил ему птичий голос, замирая и становясь тише.

В старом доме под невидимым куполом открыла глаза серая кошка и вытянув шею, уставилась в черное стекло. Лариса придержала рукой закрытую на коленях книгу.

– Что там, Марфа? Что видишь?

Марфа муркнула в ответ, еще смотрела некоторое время, прикрыла глаза, опустила на лапы остроухую голову, задремала, запустив урчальный моторчик в груди.

Лариса тоже отвела глаза от черного оконного стекла. Чуть помедлив, раскрыла книгу там, где захотела раскрыться сама. И замерла, стараясь не слишком прижимать пальцы к страницам. На развороте, расталкивая остроконечные ряды букв, на глазах появлялась гравюра. Пышно и беспорядочно вырастали на ней стрелки незнакомой травы и на каждом стебле – длинный цветок с узким раструбом. От цветков к земле – россыпь точек через весь лист, а вверх светлым дымком – тонкие завитки и спирали.

Она провела кончиком пальца по внезапно возникшему рисунку. Поднесла к лицу руку, испачканную в желтой пыльце. От пальцев резко пахло цветами, весенней проточной водой и пчелами.

Василий одолел два холма, радуясь, гуляющему поверху ветру, – идти было потно и неудобно. Болели глаза от усилий не потерять тропу. Каждый раз страшно было спускаться в темноту меж холмами. Но в ушах его снова звучало весеннее цви-вить, показывая, куда идти. И он шел.

Где-то здесь тропка разделится, направо побежит в сосновый лес. А налево – выведет к третьему холму. Подняться на него и «Эдем» будет совсем недалеко. После четвертого кургана.

Он боялся пропустить развилку. – Если пойдет правее, встанут перед ним черные сосны. Через лесок если пройти, то можно спуститься к дороге. Но… там они стояли с Витькой, смотрели, как достает головой до луны черный демон. Туда не надо.

Лучше не думать демона, знал Вася. Просто знал, и знал еще, даже если демон без имени, все равно – лучше не видеть его в голове. Он может услышать. И придет…

По вечерам, когда летние звезды висели низко, мальчишки часто собирались на берегу, в своем тайном месте, и разговаривали. Место не такое уж и тайное – за горбатыми камнями, где на песке лодки, собирались ребята постарше. У больших особенных разговоров не шло. Там – девочки. Они пищали и пили сухарь, ругали мальчишек дураками и визжали, когда им совали в руки ужа-бычколова, но не уходили. А если какая убегала по песку в темноту, за ней, пыхтя, мчался пацан, и через полчаса оба возвращались, смеялись.

Вася сидел за камнями с приятелями, слушал, про что там большие и грустил, что они всё о ерунде. Иногда, когда ждали девчонок, говорили о космосе и это было интересно! Но со своими – интереснее. Правда, когда начинались страшилки, то Васе опять становилось скучно. Все черная рука, да белая простыня, с детсада все это знают. Один раз хотел рассказать настоящее, что сам видел и что наснилось. О том, как по ночам вырастает в степи старая церква и утром нет ее. Про баб каменных, что бродят в траве и от взгляда валятся, а отвернешься – снова стоят за спиной и слепыми глазами на тебя смотрят, смотрят. …Как из воды, когда она светится, выползают светилявочки, размером с Васин кулак, пищат так, что уши режет, и в руки брать нельзя, а то в прорезанную дырку в ухе прыгнет и останется там. И тогда не будешь слышать здесь, а все только оттуда, из-под моря. …Про дырку среди камней, куда в Бешеной вода уходит. Сто лет уходит и все никак не уйдет, а как засосется туда вся, то и откроется на дне бухты тыща костей и черепов – все обмотанные золотыми цепями. …О девочках черного винограда, которые в старом винограднике за сосновым лесочком, и кто их видел, у того на сердце открывается глаз и все время плачет.

Только о каменных бабах успел, а все стали смеяться. Толик толстый заходил по песку, как пингвин, руки растопырил, стал писклявым голосом кричать «я баба, пришла Васюна пугать, дайте ему сухой трусняк» и все еще больше смеялись. И Вася рассказывать больше не стал. Только сам смотрел, везде – в окно дома, в саду и под смородиной в огороде, в степи на курганах и в старых балках, а особенно там, где растет кривая груша и с обрывчика видно, как солнце уползает в море. И когда вечером на камни приходил Толик – белый, как старый кисляк, жаловался, что всю ночь голова болела и даже материна таблетка не помогает, то Вася не говорил, отчего. Не потому что злой, а просто – не поверит ведь Толька.

Подгребая под себя старую траву, немножко посидел на склоне, отдыхая, и полез по тропке вверх, на третий курган. После того, как весенняя птица помогла, успокоился. Развилку не пропустил – вовремя вспомнил, рядышком с ней летом ладошки растут. Лист у них светлый, широкий, по крайчикам растопыренный. Все лето в ладошки звезды падают и листья от этого светят, но секретно. Надо глаза прикрыть, только щелочки оставить и сказать про себя «развернись, ладош, покажи звезду, отбирать не хочу, на тропу посвечу». И тогда засветят пятнышки, там, где поворот тропы. Сейчас зима и ладошек нет, но если те слова сказать, то видно – свет тут всегда живет. Там еще суслики живут, рядом с ладошками. Встанут столбиком и свистят на людей, а ручки впереди себя держат, будто в них конфета. Глупые, лучше б за хорьком следили, он рыжий, как сохлая трава и узкий, как стебель, сразу не увидишь. Прыгает, спину кольцом гнет, не успеешь оглянуться – доскакал и за горлышко.

На верхушке третьего холма было славно. Впереди врастопырку торчал свет «Эдема» и уже стало понятно, доберется. Надо Витю найти сперва, наказал себе Вася, напомнить про подарок. А может получится самому отдать Наташе, и хорошо бы.

Стащив шапку, вытер лицо. Тут наверху видны были звезды, будто они высыпались у тучи из подола, как у матери по лету алыча из фартука. Она тогда тащила целую кучу и вдруг Филька под ноги, и посыпались желтые шарики, заскакали около его миски. Мать ругалась…

Вася отдыхал, зная, тропа еще длинная, идет не прямо вниз, а кружит по склону и выходит к последнему холму сбоку, а потом лезет на него наискосок. А там уж сбегает по кругу на берег. Виляет. А то ведь, если прямо наверх или вниз – после дождя совсем не проберешься. Лучше лишку пройти, да не скатиться.

Попрощался взглядом с заревом Эдема и снова полез вниз, в черную лощину без звезд.

60. ПРАЗДНИК В ПОСЕЛКЕ

– Эх, Дарена, сердце мое, ну что ты там? Водка греется!

Даша улыбнулась, протягивая резную хрустальную рюмочку над столом. Смотри-ка, давно уж подарены, а все не побиты. Хотя, дюжины не насчитать, вон у тарелок стоят и цветные, золоченые по-дурацки.

Свояк, красавец, натягивая на широких плечах синюю рубашку со сбитым уже набок гастуком, скалил в улыбке прокуренные зубы, подмигивал, кивал подбородком на дверь, намекая, мол, сейчас мы с тобой, Дарена-свояченица, ото всех убежим. Это дежурная шутка была у него, у Леонида, но сестра так и не привыкла за десяток лет и, ловя под столом младшую, вытирая ей мокрый нос, краснела широким лицом и хмурила светлые бровки. А потом на Дашу кидала взгляд быстрый и настороженный, как ножичком резала. В нем все и написано «против моего красавца кто устоит? Хоть ты мне и сестра родная, но смотри!»

Даша уж и с Ленчиком говорила, просила, пусть бы сестру не изводил, и Маше сто раз клялась, смеясь, зачем ей чужой мужик, хоть раскрасавец. Но та все равно, как взревет благоверный после третьей рюмки, так сразу глазами-ножичком по лицу ззын.

Приняла полную рюмку и стала держать на весу, следя – не накапать на стол, а поставить нельзя, расшумятся. Надо ждать, пока Ленчик густые кудри, сединой битые, пятерней на лоб закинет и скажет, сочно, громко да долго. Любил свояк тосты длинные и витиеватые, после восьмой иногда забывал, с чего и начал. Но к тому часу уже никому и не надо, о чем речь. Подождут, пока замолчит, воздуха набирая, и лезут чокаться, да и пьют, делов то. Ленчик не в обидах, ему и так весело. Вот родила приморская степь такого – все ему в смех да в радость. А что грустить, дом полная чаша, жена красавица, деток двое и вот уже третий Машке живот поднимает. И выступает жена павой, руки под грудью складывает и лицом делается, как положено – умильная да достойная. Но когда Ленчик начинает баловаться, мол, сейчас сестру старшую уволоку в сараюшку, то от умильности и следа не остается.

Когда еще не знала, что беременна, курила с Дашей за сарайкой втихомолку и говорила ей быстро, запинаясь:

– Ты, Дарька, не злись, ну люблю дурака, люблю. Как заиграет, у меня ажно сердце из груди скок. И знаю – играется, а все одно боюсь, бросит с дитями и убежит к молодой.

– Ну какая ж я молодая, Маш, на пять лет тебя старше, не смеши.

– Да. Он ведь еще и к Лидухе рыжей, и к Светке.

– К Светке? Да ей только вот паспорт дали!

– Да-а-а, не только дали, ей уж двадцать три! Потому тебя и прошу, по-родственному, ты его не гони, поулыбайся. С тобой-то пусть шутит, ладно уж.

– Угу, то-то ты меня глазами убить готовая.

– Так люблю же его!

И услышав шаги, Маша засуетилась, с круглыми глазами стала недокуренную сигарету Даше в руку совать, обожгла даже, и кричать голосом притворным:

– Цы-ы-ыпа! Цы-ы-ыпа!

Зыркнула глазом на свекруху, что приехала погостить да уж месяц ходит по двору, все никак не уедет, и пошла кур собирать. А Даша осталась с ее сигаретой, старухе глаза помозолить. Дурак Ленчик. Но красавец, да. И удачлив. Полжизни по океанам, стармехом на рыболовных судах и вот, как решил осесть, то приехал в город, Машку из техникума украл, не дал закончить, тут же свадьбу в поселке и тут же мальчишка, сын. А после и девочка.

И вот снова… Даша пригубила из рюмки, посмотрела на сестру, у которой поясок на блестящем платье в алых розах вольно распущен, поверх животика, чтоб всем виден был. Как узнала, что беременна, за сарайку с сигаретой перестала бегать. Сестра. А непохожи вовсе. Смуглая с темными волосами – Дарья. Белокожая с рыжими – Марья. Высокая, ноги длинные, но уж спина стала широка и шея пополнела – Дарья. Маленькая, с тонкими руками и узкой спиной – Марья. Грудь высокая, в ложбинке золотая тоненькая цепочка с крестиком – Дарья. И маленькая, вроде девочка, и кожа на груди нежная, с голубыми по ней жилками – Марья…

Поставив рюмку, Даша усмехнулась, разглядывая Ленчика и своего Николая. Высокий, с тяжелыми руками, с грудью, что барабан и ноги вон какие, как столбы в землю врытые – Машкин. И рядом с ним – тихий, серый, плечи узкие, на лице только нос и виден, был бы красивый, да большеват – Дашкин.

Если бы вместо Коли – Ленчик. Может, и ей бы детки…

И так посмотрела на громкого свояка, что он приосанился, снова рюмку схватил, песни свои петь-токовать кинулся. А Маша сестра, вот уж правду говорят, беременные и мысли читают, снова глазами – жжик по Дашиному лицу. А глаза-то, смотри, не злые, испуганные. Как у птички в петельке.

Даша тряхнула головой и встала, держа в пальцах теплую рюмку:

– А ну, певун, дай и другим сказать.

Ленчик на полуслове смолк, растерявшись.

– Вот мы тут старый год провожаем. А я хочу выпить за мужиков наших. Они в дожди и в мороз, чтоб у нас в дому было тепло, сытно, и чтоб ножки были обуты и ручки вот (она потрясла над столом золотыми перстнями на пальцах), в море идут и ревматизм зарабатывают. А, в особенности, хочу выпить за мужа моего, Николая Григорьича, без которого был бы наш берег весь в выброшенных кораблях.

– Да не был бы, компьютеры щас, – крикнул с угла стола совсем пьяненький парнишка, пытаясь убрать с потного лба белые волосы, а рука срывалась, звякала вилка на тарелке.

– Сиди, уж, горе, заколешься, – одернула его бабушка, с которой и пришел.

– Помолчь, Тарасик, волос у тебя длинный, а ум? – Даша обвела взглядом стол и все вразнобой закричали:

– Короток!

– Твои компьютеры это, конечно, хорошо. Но если электричества не будет? Рраз и сдохли! А наши мужички и сдохнут, а в море пойдут, и на маяк залезут и там, вместо фонаря – костерок разложат. Так ведь, Коленька?

И подвинула под криво свешенной скатертью ногу к колену сидящего мужа. Николай Григорьич, опустив лицо, крутил в пальцах полупустую рюмку. Кивнул. И почувствовала, шевельнул ногой, прижался.

– Так пусть они там, в холодном море, на сильном ветру ночном, пусть знают, мы их ждем. И бока у нас мягкие и сами мы теплые.

Все засмеялись. Сверкала люстра с плафонами, увитыми стеклянными рюшками, сверкали стекла в полированной стенке и за ними, в глубоком зеркале, сверкали рюмки в руках у перекошенных отражений. Даша повела плечами, чтоб под люстрой заблестела пуще цепочка в вырезе бархатного платья и тоже рассмеялась:

– Так что, бабоньки и девоньки, предлагаю уговор. Мы их, добытчиков наших, холим и лелеем, а они нас любят и в наряды наряжают. И будет у нас тогда жизнь – как в саду под вишенкой. За здоровье, Коленька. Твое здоровье, Леонид батькович! И вам поклон, дед Митя, дед Саша, дядя Вова, дядя Петя, Сашок, Виктор. А ты, Тарас, слушай и на ус мотай, раз уж сел со взрослыми. А нет усов, расти скорее, а то девки не полюбят!

Тронула рюмкой край мужниной, опрокинула в себя водку, не дожидаясь, пока дотянутся до нее чокнуться умиленные мужики и села, улыбаясь и поправляя платье. Подцепила на вилку розовой ветчины и закусила, вкусно жуя пахучее мясо.

Со стен на веселье смотрели маски африканских идолов с дырками вместо глаз и с лохматыми копнищами на макушках. Ленчик из рейсов вез, как положено, экзотика. И Маша, осторожно вытряхая пыль из пакли и протирая злобно перекошенные рты, вот уже сколько лет укоряла:

– Ленечка, давай снесем в подвал, смотрят и смотрят, демоны!

А муж откладывал газету, потягивался в кресле и говорил, посмеиваясь:

– Глупая ты Машка, деревяшек пугаешься. Пусть висят. Наш секонд знаешь кого из последнего рейса? Лемура привез! Хвост полосатый, глаза черные. Так он у них в деревне всех кошек…

– Леня!!! Дети же!

В спальне, Даша знала, на огромном ковре висели две турецкие сабли накрест. Ненастоящие, блеску много, а внутри алюминий. Давно уже, как Леня, дыша раскрытым ртом жарко, прихватил таки старшую сестру за углом дома, Даша руку вперед себя локтем поставила, так что наткнулся и охнул, по сторонам озираясь, и сказала негромко:

– Ты, свояк, осторожнее, а то Манюшка тебе хозяйство-то живо сабелькой отмахнет. Сам привез, сам над кроватью вешал.

И он откачнулся. Ушел молча. А Даша после не спала всю ночь, в гостевой дальней комнатке смотрела на беленую стенку, как по ней черные ветки тенями ползают, и думала, ведь правильно в глазах увидал, если так полез. Играться…

Тогда, засыпая, решила к сестре пореже наведываться. Грустно – рыжую, широкоротую сама нянькала, конфеты всегда ей припасала. И детки вон какие… Тетю Дашу любят. Слышала как-то, соседки у магазина ее имя полоскали, но с уважением, вот мол, нелюдимка, а дети на ней виснут, за подол цепляются.

Маски смотрели со стен, ухмылялись. И лучше бы не было их тут. Своих бесов вокруг хватает, подумалось Даше сердито. Поднялась, поправляя на боках богатое платье, вытащила из-под локтя у мужа смятую пачку «Кента» и стала пробираться к выходу.

В черном дворе на земле и заборах, на сваленных с краю огорода старых тазах и ведрах лежали кривые пятна света. Даша спустилась с крыльца и отошла за сарайчик, где у них с сестрой и пепельница была припасена, плошка с отколотым краем.

– Даша?

– Нашел, Коля? – наступила ногой на крошечную надежду, что – Ленька пришел, черт, прогонять придется. И убила ее, раздавила каблуком сапожка с золотой пряжечкой. Добавила ровным голосом, приветливым:

– Иди сюда, здесь тихо.

Николай подошел ближе, пропадая в тени. Даша курила вольно, вкусно, глубоко затягивалась и, отводя полную руку, стряхивала пепел ногтем мизинца.

– Я тебе сказать пришел. Не знаю, что ты загадала, ныряла когда. Но если это насчет детей…

Он сглотнул и прокашлялся. Даша молчала.

– То я тебе хочу сказать. Ты, делай как знаешь. Может, дело-то во мне?..

Даша протянула руку к стенке сарая и раздавила окурок. Держала, пока не исчез огонек, и пальцы грелись, обжигаясь. Кинула на кривой, до земли вытертый ногами асфальт, притоптала. Как давешнюю надежду.

– Коля…

Муж качнулся, шагнул ближе.

– Ты меня, Коля, как книгу не читай. Хоть и муж, а не прочтешь все равно. Другое я загадала. А насчет разрешения твоего… Хотела б я тебе клятву дать, что только ты один у меня и будешь. Да не могу. Не потому что я такая, не крепкая. Но… всякое может случиться в жизни.

На крыльце кто-то стукал ногами и покрикивал, смеялись женщины, вразнобой жалея Тарасика, заснул парнишка, проспит Новый год. Даша оторвала ноги от земли, а век бы тут стояла, не шла никуда, и взяла мужа за руку. Сказала тихо, чтоб прежде сказанное безжалостное смягчить:

– Спасибо тебе.

Николай молчал в ответ.

– Пойдем. Надо Машке на кухне помочь, старуха только под ногами путается. Раз приехали, давай уж дотерпим, хорошо?

– Хорошо.

– А про Леньку не беспокойся. Мне его мужские таланты ни к чему. Я лучше прибегу в роддом, да племяшку у Маньки скраду. А что? И рожать самой не придется. В коровнике поселим, никто не узнает, я ее кормить стану молоком от козы и песни петь.

– Дашка!

Она расхохоталась облегчению в голосе мужа и прижалась к нему, тронула губами щеку. Взяла за руку и хотела к дому идти, первая. Но Коля пошел вперед и ее крепко держал, следил, чтоб шла по ровному и светлому. И она пошла за ним, спокойная, статная, красивая. Подумала «за мужем» иду…

На крылечке, вдруг опустевшем, Николай остановился.

– Дашенька, ты ничего не слышишь?

– Гуляют везде. А что?

– Я не про то. Там, дальше, из ночи? Нет?

Она прислушалась, глядя в белесый редкий снежок под уличным фонарем. И сказала медленно:

– Слышу. Гудит вроде. За прибоем. Нет, в степи. Или воет, низко совсем, как по земле стелется. Еле-еле слыхать. А сейчас – нету. Что это, Коль?

Он взял из ее руки сигареты.

– Иди в дом, помоги Маше. А я еще покурю тут.

Когда заходила, вдогонку сказал:

– Не знаю я, Даша. Даст Бог, может и не будет ничего. Иди.