Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

51. РЕШЕНИЕ РИТЫ

Зимние чайки не такие, как летние и кричат по-другому. Зимняя чайка не несет с собой лета, как будет немного позже, в марте, когда изменится цвет солнца и запах морской воды. И чайка будет покрикивать, цепляя голосом, будто только что прилетела из лета, не из африканского, куда улетают другие птицы, а из будущего, что скоро придет.

А пока летит, покачиваясь белой щепочкой с острыми до заноз крыльями в холодном ветре и видит сверху: весь полный круг жизни и в нем – маленькие фигурки людей, что занимаются разными делами, сплетенными в общую судьбу.

Острая тень чайки, розовой в лучах восходящего солнца, волнами прошлась по шиферной крыше дома, в котором на дощатом возвышении стояла скрипучая кровать. Пустая. Только в кухне ходила толстая женщина в платье с засаленными боками, прислушиваясь, не проснулся ли муж. И знала, как проснется, она его сразу услышит.

Рассыпалась прозрачная тень крыльев по ажурным занавесям в богатом доме с широкими окнами. Проснувшийся Генка всем телом, как заходя в летнюю свежую воду, почувствовал рядом с собой, вплотную – плечи, шею, гладкость спины и бедро у своей ноги. Задышал Ритиным запахом, тихо-тихо, чтоб не изменила сонного дыхания, положил ладонь на ее плечо, прижался. И снова закрыл глаза.

Пролетела над невидимым куполом Ларисиного дома, взмывая вверх, хотя купол для нее был проницаем, но в быстром лёте всегда привычнее обойти любую преграду. И кошка, дремлющая на лавке под кухонным окном, поставила ухо, провожая неслышный людям полет. Все еще спали. Витька, переплетаясь с Ноа, спал и не видел, как пришедший в комнату утренний свет позолотил когда-то черные волосы девушки-змеи, побежал тонким бликом по каштановым завиткам у ее шеи. Осветил страницы раскрытой книги и буквы в ней потекли по строкам, извиваясь, обтекая рисунки, что появлялись и исчезали. Никто из спящих не смог бы прочитать этих букв, только солнце.

Лариса спала, беспокойно и чутко, ощущая присутствие в доме книги. Ей снились запахи трав, о которых не знают в здешних степях. Снова она маленькая девочка, идущая с одного холма на другой, потому что тогда, в детстве, этот запах тревожил ее, гнал на поиски мест, где растут травы. Гнал так далеко, что иногда не успевала вернуться и засыпала под кустами степного терновника, свернувшись клубком, зажав коленями холодные руки. Когда возвращалась, навстречу ей бежала мать, заплаканная, с раскиданными по спине волосами, и злые рыбаки, – они и так уставали на лове, а тут еще ищи по степи ненормальную.

С высоты чайке были видны домики Верхнего Прибрежного, в одном, в комнате с пластилиновыми солдатиками на подоконнике, спал Вася. А на раскладном старом кресле, где вместо сломанной ножки подставлено перевернутое ведро, спала Наташина дочка Манюня, зажав в руке синий фломастер. Вечером чуть не подрались, Вася этим фломастером хотел подписать сестре открытку, а племяшка мала, глупа, не давала, и расплакавшись, побежала ябедничать бабушке. Васю отругали, чтоб жалел. Малявочка, с тех пор, как Наташа поселилась в «Эдеме», боялась спать в материной комнате. Вот и спит теперь с обмусоленным фломастером в кулаке. А открытка лежит на Васином письменном столе, надписанная жирно красными буквами «Наташи от брата на сщастие». Васе снится девочка из бронзы, которая тоже спит, согнув плечи и спрятав лицо. На спине ее полоски будущих крыльев. Но в Васином сне девочка плачет, ей больно, больно спине, и жалко ее, но все равно он знает твердо – это крылья и она полетит.

А чайка, посвистывая узкой тенью по траве, ломая ее о камни, летела дальше и ниже. Раскрасив быструю тень в цвет красного шифера, миновала «Эдем», в одной из комнат которого спала Наташа. Без снов и мыслей, не чувствуя холода от того, что покрывало сползло на пол. Яков Иваныч, уже одетый, сидел на мягком стуле с гнутыми ножками и вычурной спинкой и смотрел на нее, укрытую водопадом мелких колечек волос. Полз взглядом, как муравьем, по длинным худым ногам и узким бедрам со впадинками, по согнутой спине и выставленным локтям. Остановился на скомканном полотенце, прижатом коленом. Вытянул шею, увидеть лицо, но волосы закрывали и он встал, вынул из бара бутылку пива и поставил на столик. Положил рядом открывашку. И высокий стакан приготовил, хотя и знал, вряд ли понадобится, – похмелится из горлышка. В спальне слоем стоял коньячный дух и запах выкуренных вечером сигарет.

Осмотрел видневшиеся за согнутыми руками груди и складочку на животе. И кивнул своим мыслям о том, что – верно выбрал Матерь. Она родит ему настоящего наследника, вон дочка у нее первая, умница и крепенькая, кровя материнские хороши. А попивает Наташка, так что ж, после праздника да пары еще поездочек, ближе к лету, свозит ее к доктору, закодирует. Годика на два. Чтоб с гарантией времени хватило. И тогда уже никого к ней не подпустит.

– Девка-то, может и моя, слышишь? – сказал тихо, странно меняющимся голосом, зная, что спит Наташа и не услышит его слов. И потому продолжил то, что после собирался сказать, когда она выполнит все, что должна выполнить Матерь степи и моря:

– Ты думала, спас тебя тогда? А того не знаешь до сих пор, с чего бы туда ты попала, в этот подвал, а? Это я…

Замолчал, отрезав край фразы, прислушиваясь к дыханию женщины. Не надо ей слышать, но как же хотелось сказать! Чтоб знала. Не пялилась на него со своей любовью и благодарностями.

Откинулся на скрипнувшем стуле, потер лоб короткими пальцами. Опустив на грудь большую голову, задумался, уплывая в темную бездну и не видел в зеркале напротив, как, уплощаясь, меняется его профиль и мягкой резиной растягивается округлившийся рот, испуская ставшие невнятными слова. Низко, на грани слышимости, выговаривал чужой рот темные речи. О том, чтоб, зная все, продолжала любить, так, как любит сейчас, на все соглашаясь. Он согласен – сполна принять ее любовь, по-хозяйски рассматривая горячие человеческие глаза, полные страдальческого знания о том, что сделал когда-то с ней, тихой девочкой с красивыми волосами.

– Но нельзя рисковать… – голос захлебнулся в протяжном радостном вое, – неельзя… идет главное время… для этого мира, время связи времен.

В большое окно царапнул далекий звук корабельной сирены и оплывший на стуле Яша поднял голову, просыпаясь. Задышал мерно, открывая свои глаза на ставшем своим лице. Медленно встал, глядя на спящую женщину сверху. Похлопал по выставленному бедру, сказал будничным, своим уже голосом:

– А после, когда с полгодика выкормишь, скажу.

И ушел, на ходу нажимая кнопки мобильника.

Чайка снижалась над пляжем. У кромки воды зацепила лапами свою тень и пошла по холодному песку, быстро переваливаясь, поглядывая вокруг черными бусинами глаз. Прилипли к бокам сложенные крылья и ничего от полета не осталось в жирной тушке, торопящейся поближе к рыбакам, вытаскивающим на берег байду. Хрипло крикнула раз, другой, мешая крик со скрипом деревянных катков, людским говором и шлепками кефали о деревянный борт. Устроилась рядом, высматривая для себя мелкую рыбешку.

Утренний луч, набрав силу, дотянулся до изгиба дороги на холме, зажег слепящие точки на крыле и крыше черного внедорожника. Яша стоял рядом, смотрел сверху на бригаду и прижимал к щеке трубку.

– Лады, Дмитрий Петрович, лады. Как договорились, да. Часикам к пяти вас заберу. Поместитесь, втроем-то всего, увезет моя лошадка.

Он кивал собеседнику, поднимал брови и покачивал головой, иногда усмехаясь и глядя на зеленые и оранжевые фигуры рыбаков. Белые точки чаек множились по краям суеты, ждали, когда люди отбросят ненужное. Некоторые, не выдерживая, подлетали, хватали добычу прямо из-под рук, скрипуче ругаясь в ответ на людскую ругань.

– Я вам говорю. Никто не узнает. Вы ж не первый раз со мной дело имеете. Ну, сделать удовольствие хорошему человеку тоже дело. И вот что…

Солнце осветило ладонь, поднятую, как для присяги:

– Мои гарантии. Никто никогда ничего. Но получите все, так сказать по полной программе. Мало ли в первый раз. У меня проколов не-бы-ва-ет!

И рассмеялся, немного смехом укоряя:

– Та-акому человеку, ну, Дмитрий Петрович! Ни-ни-ни, все продумано. Десять лет вместе трудимся, а? Юбилей, можно сказать, ветераны.

В черных глазах была пустота, губы кривились в усмешке, но голос оставался бархатным. Кивая собеседнику, смотрел, как рыбаки перекидывали улов в подъехавший грузовичок и чайки, налетев на остатки в скомканных сетях, стали драться, оглашая утро визгливыми криками.

– Вот и ладненько. Я как с делами управлюсь, и заеду. Эх, Дмитрий, такая наша рыбацкая жизня, все последний денек провожают, а я крутись, белкой в колесе.

Нажал кнопку отбоя.

– П-падальщики чертовы, – сказал, глядя на белую круговерть. И стал набирать другой номер.

Телефон, выпавший из кармана черных джинсов, заиграл томную мелодию. Генкина рука дернулась на Ритином плече. Она заворочалась, потянулась к телефону, почти съезжая с кровати.

– Не бери, а?

– Как не брать, надо, Геночка.

Найдя его руку, прижала к своему бедру. Генка уткнулся щекой в позвоночник и услышал голос изнутри, там, где он только рождался:

– Але?

Спина под его щекой стала жесткой и покрылась мурашками. Он зажмурил глаза и стал быстро думать, пусть бы все хорошо, все-все хорошо…

– К шести? Обязательно? А я как раз позвонить хотела вам. Нет. Ну, я думала… Знаю, что должна. Да. До свидания.

Он услышал кожей, как напряглась на спине мышца от того, что протянула руку и положила телефон на пол. А больше ничего. Не повернулась, лежала так же молча и напряженно.

– Кто звонил?

– Никто.

– Ага. Имени не назвала, ни разу. Боишься услышу, да?

– Дурак ревнивый. Это не то, что думаешь.

– Откуда знаешь, что думаю?

Она молчала. Генка ждал. Все, что пришло этой ночью, упав на двоих плавными паутинками цвета нестрашной и нестеснительной крови, все это расползалось мягкими клочьями. И было не удержать. Не помогли горячие просьбы шепотом в голове. И что теперь?

– Вот что, Ген, – Рита села в постели, как бы отвечая на его вопрос, – ты иди пока, ладно? Скоро мать прибежит, не надо, чтоб видела.

– Так, а бабка же?

– Баб Настя ей не скажет. Давай, одеваемся, хорошо?

– Нет.

– Что нет? – Рита повернулась и посмотрела с испугом.

– Не хорошо.

– А-а… Ну, я потом объясню. Ну что же ты? Вставай. А то мне попадет.

Генка сел, натягивая на живот простыню. Пришли и замаячили перед глазами увиденные в компьютере снимки. Смотрел, как Рита, прыгая на одной ноге, свесив на плечо спутанные волосы, натягивает джинсы. Сказал, тяжело роняя слова, еще сам не понимая, что именно скажет:

– Он звонил, да? Гулять будете?

– Какое гулять, дурак.

– Ну, да. Работать, значит. Для кого гульки, а кому и работа это. Так?

Рита выпрямилась, держа руку на пуговице джинсов. Глянула смутно из-под упавших на лоб волос:

– Ты о чем?

– Сама знаешь о чем.

Смотрел, как она, промолчав, схватила щетку и стала, отвернувшись к окну, с силой проводить по волосам. Ему было так больно, что хотелось сделать с ней что-то плохое. Или хотя бы сказать…

– Проститутка!

Она застыла, с белой полоской лифчика поперек спины, притискивая к груди смятую футболку. Обернулась.

– Ты… не имеешь права. Так. Говорить.

– Имею! После сегодня – имею!

Швырнув футболку в угол, подошла, упала перед кроватью на колени. Смотрела снизу и глаза были огромные и все в него, с мольбой:

– Геночка, я не могу сейчас. Я все-все тебе скажу, потом. Скоро мать. Уходи! А завтра вечером встретимся, ладно? И хочешь, убежим, хочешь?

Он смотрел ей в лицо и снова подумалась старая мысль, что с подружкой имена у них перепутаны. Не Рита она, а Тамара, царица Тамара. Волосы темные и нос с горбинкой. Под глазами нежные тени. Но разве царицы смотрят голодной собакой, когда говоришь «проси, служи». И просит, служит. И на снимках этих…

Натянул по животу простыню до подмышек, тяжело было рядом с ней одетой – голым.

– Я тебе не верю.

Рита встала, с потухшим лицом. Свалила на кровать его штаны и свитер:

– Оденься. И сядь вот тут. Я скажу, в чем дело, сейчас. Но ты мне пообещай…

– Не буду ничего обещать.

– Гена!..

По коридору шуршали бабкины шаги, пел издалека телевизор. Генка оделся, сел на кровать и сложил на коленях руки. Рита села на стул. Опустила голову и стала щипать, накручивая на палец, край бахромчатой скатерки. Сказала голосом самым обыкновенным, в котором в самом нутре его дрожала насмерть натянутая нитка:

– Яков Иваныч меня продал. Ну, не меня, а мою, ну… Девственность мою.

– Как?

– Что как? Вот! Целку мою продал! Чтоб сегодня – гостям. На праздник приедут. Чтоб сегодня, ночью.

– Рит…

Стукнула о стол упавшая вазочка. Рита продолжала накручивать на палец оторванный нитяной хвостик.

– Ну, вот… А теперь – хер ему! Понимаешь? Я сама, кому хочу. Вот и…

– Так тебе нельзя туда! Теперь нельзя! Ты же… Ты скажи отцу, да что это!

Рита заправила волосы за уши. Натянула и одернула черный свитерок.

– Как тебе наш телевизор?

– Что?

– Это плазменный. И комп, смотри, какой у меня стоит. Знаешь, сколько стоит?

– Так ты?… За это деньги, что ли?

– Он моим родителям второй год платит. Просто так. Как бы стипендия. Думаешь, мне? Ага. Я от него за два года видела три подарка и денег так, по мелочи, на помаду и духи. Вот, при тебе кинул много, за фотки в зале. И то, чтоб все слышали, понимаешь? А отец от него в карман получает столько, сколько сам за месяц зарабатывает.

– И что, он не понимает? Батя твой? Ты б сказала!

– Говорила.

– А он?

Рита бросила измочаленную кисточку на пол и наступила на нее босой ногой:

– А он говорит, с нами – девками так и надо. В строгости держать, чтоб место знали…

Издалека белым редким песком доносились крики чаек. По коридору шмыгали бабкины шаги, вроде живет она там, в коридоре. А в маленькой комнате с неширокой кроватью и комодиком, застеленным салфеткой с кисточками, набита была тишина. Мысли ползали в ней, как жуки в старой вате – насквозь, вверх и вниз, в стороны, но толку от них не было. И потому не приходили слова. Генка сидел, с закаменевшей спиной, и в нем болталось, поднимаясь к горлу мутной водой, сожаление о вчерашнем дне, когда ясно знал, что должен сделать. А может и сегодня не поздно еще?

– Слышь, Рит, ладно, потом все расскажешь.

Он встал. Выглянул в окно. Солнце еще сидело за склоном холма и он темнел под утренним небом, резко показывая щетку травы на макушке.

– Никуда не пойдешь. Я тебя спрячу, в старый сарай лодочный, чтоб вообще никто. Там комната есть, в ней даже розетка. Обогреватель старый стоит, одеяло. Сейчас бери, чего надо и…

– Не пойду.

– Что?

Рита забрала волосы и стала увязывать их в тугой хвост на затылке. Белое лицо, как перья на животе у чайки. Без выражения.

– Я вчера решила сама и нашла тебя. И сегодня сама разберусь. А то все вы хороши командовать. Один с детства командует, другой игрушечку из меня сделал. Думала ты другой, но ты точно такой же. Иди, подай, принеси, прячься…

Генка хлопал глазами.

– А не хочу я прятаться! Я лицо его видеть хочу, когда скажу, понял? Чтоб он скорчился весь!

– Ритка, да он тебя убьет! Размажет просто по полу!

– И пусть! А и не убьет. Я все продумала. Там же будут эти, которым он. А они знаешь, какие трусливые приезжают. Они же, Ген, специально выбирают такое вот место, деревню, чтоб никто и не сунулся и не увидел, что они тут. Это у себя там они начальники крутые, а тут им хочется, колется, ручки дрожат, сюсюкают и все через плечо оглядываются. Пока не напьются. Ненавижу!

Она подскочила к Генке, схватила его руку обеими, горячими и, подталкивая к двери, зашептала так же горячо, прерывисто:

– Пойдем, ну, иди, Геночка, люблю я тебя, и уходи сейчас. Устала я, мне семнадцать вот будет, а я уже устала. Но я им всем, понимаешь, со всей мочи. А по-другому нельзя, не хочу по-другому. А к тебе раньше, вот как я могла, как? Ты такой хороший, честный, смотрел всегда. А я уже вся порченая, с четырнадцати наученная. Иди же, вот куртка, на. Мать скоро.

У выхода надевал кроссовки, тыкая в дырки кончиком шнурка и видел, как переминались в темноте босые ноги под краем черных джинсов. Шуршала подхваченная ею куртка. Устав тыкать, кое-как затянул шнурки, поднялся снизу к ее лицу. Пальцами проводя по щеке, стряхнул налипшие стебельки ночной травы. И удивился горящим глазам и улыбке, прорезавшей запекшиеся до трещинок губы. Взял куртку. Рита прижалась к нему поверх шуршашего нейлона:

– Я счастливая. Год боялась, что он меня там. Но вот смогла вчера, хоть это тебе. Теперь ничего не боюсь.

Поцеловала, как укусила сухими губами и вытолкала за дверь. Спотыкаясь, он пошел по добротной дорожке, на которой кирпичи вколочены были во всю высоту и тесно торцами друг к другу. У самых ворот оглянулся. И увидел в небольших окнах по обе стороны двери два лица. Слева белое Ритино, справа – сереньким яблоком в светлой косынке – бабки Насти.

52. СНЫ ТЕМНОТЫ

Иногда он просыпался полностью. Щурил глаза и оскаливался, потягивая черные мускулы дыма. Простирая колеблющуюся руку с сотнями пальцев на широкой ладони, говорил голосом мерным, как гонг, – МОРЕ, говорил он. Раскрывая глаза, глядел, как звук меняет мир. И прикрывал снова, чтоб ничто не мешало слушать и наслаждаться. Его МОРЕ, сказанное голосом древней меди, ширилось и уходило вдаль, пропадало в дымке за горизонтом, он знал, оно бесконечно, а значит, владея частью его, он владеет всеми водами, охватившими яблоко мира.

Не дожидаясь, когда стихнет звук, поднимал голову вверх, перетекая толстой шеей в черноту космоса, говорил, – НЕБО, и сказанное, догнав первый удар гонга, сплеталось, усиливая его волной. Раскрыв рот, меряясь величиной с бледной рожей луны, исторгал хохот, шириной во всю глотку, зная, что осталось немного, скоро сил хватит, чтоб поглотить ночной свет целиком. Надо только знать, в какую сторону посылать мысль, куда двигаться, осознавая миры, шириться в них, набирая полные легкие черного дыма. – Я НЕ ЕМ ЗВЕЗДЫ, ОНИ ПРОСТО ТОНУТ ВО МНЕ, говорил он, хотя знал, время еще не пришло, но если стремишь себя к одной цели, если ты в силе, то какая разница, когда сказать? Ведь это все будет. И скоро. – СИЛА ВО МНЕ, бил он дальше в свой гонг, нависший над маленьким миром, потому что знал, надо расти, полниться черным дымом, видеть все сверху и снизу – в этом его сила. Гонг вибрировал, питая тяжкий звук, что вдавливал перепонки в уши, и в ночи его песен умирали во сне старики, а дети плакали, подтягивая к мокрому животу холодные коленки.

Каждая смерть бесполезных сладкой иглой колола черную клубящуюся кожу, как электричество в грозу, и он, расправляя плечи, раскрывал ладони, принимая в них искорки слез: знал, днем, когда погрузится в сон, набираясь сил, придут еще слезы, тех, кто оплачет умерших, и напитают его, как весенний дождь землю.

Но, до сытного сна, еще должно охватить сознанием степь, с ее радостной пустотой пространства, вечными волнами трав, шевелением мелких жизней у самых корней. Схватить, притянув, как полонянку за волосы, связать небо с морем – рыжей травой. И сказать, утверждая владычество, – СТЕПЬ!..

Мерностью и пустотой звучит гонг, насаженный на стержень земли между морем и небом. И все, уходящее в дымку, можно держать в ладонях, как хрупкий шар, отделяя от остального мира. Это пьянило, как старое вино. Сжать пальцы, и хрупнет, просекая изменчивую кожу осколками. Давить, сминая в бесполезную тонкую крошку, от которой лишь засветятся ладони. …Но он не оставит себя без своего мира. Это лишь мысль о смерти всех жизней, сладкая и явная, потому настоящая. А лучше, охватив хрупкий шар сотнями черных текучих пальцев, склонить лицо и смотреть, как внутри копошится подвластная ему жизнь. И, плавно подавшись назад, улечься, прислонясь спиной к степной корявой груше над оврагом, положить на грудь шар и смежить страшные глаза, засыпая, накапливая силы. Спать, пока звучит сплетенный из главного звук гонга, кожу покалывают прилетевшие слезы, а под ладонями, как мыши в полотняном мешочке, копошатся живые. Его живые.

А пока спит, со всем, что происходит под солнцем, – то ярким, то по-зимнему смирным, – справится его человек. Вместилище демона. У него меньше пальцев, рот не меряется размерами с диском луны, а голос не может ударить в древнюю медь. Но мелкие мысли его быстры, под стать шевелению жизней. И он хорошо справляется, думая, что все – сам.

«Все сам, ну все сам!», Яша крутанул руль и цокнул языком, восхищаясь собой. Уже, поменяв шофера, отправился дальше сопровождаемый им грузовичок набитый рыбой, а деньги нашли место в бумажнике. И теперь серая дорога с неровной каймой влаги по краям заворачивалась под передние колеса. Широкая степь летела невнятной рыжиной, иногда била по краям глаз кустами терна или брошенными обломками скал.

Он любил здесь один. Чуть меньше часа до райцентра, пара часов до города. Там будут разговоры, лица и его лицо там должно быть настороже, менять человеческие выражения, а здесь, пока один, то едет, как во сне. И часто слышит странный звук, будто кто-то посреди степи, ударяя в огромный перевернутый котел, наклоняет голову, прислушиваясь. И Яша наклоняет голову, но в ушах – лишь звук мотора, шорох асфальта и посвистывание дворников в дождь. Не надо слушать, тогда оно вернется. И в голову Яше приходят умные и правильные мысли о том, как и что делать, чтоб было еще лучше – для этих мест. И для него. Потому что он – весь отсюда.

«Разве ж я где остался бы в дураках, неет, шалишь», думает он и полные красивые губы раскалываются в улыбке. «Да где угодно залез бы наверх, но вот вовремя врубился, жизню строить надо так, чтоб слаще самому. Слаще сладкого и горше горького. А большей сладости, чем весенняя степь над морем – нету. Поездил, потерся, и что? Винчик везде хорош, бабы сладки одинаково, если бабло в кармане. Да, конечно, есть еще пальмы и там шезлонги всякие или боулинги. Но если посреди всего вдруг подвернется такая, такая вот, с черным или серым горячим глазом и скажет, растягивая по-степному слова насмешкой „ойй ли!..“, и станет от этой горячей насмешки в сто, в тыщу раз сахарнее, то умный человек смекнет и сам себе поверит. От добра добра не ищут, Яков Иваныч! Тут, в этих местах, ты царь, бог и земской начальник, все в руки к себе поместишь. Сначала погладишь, приласкаешь, пригреешь в ладоньках-то. А потом пальцы прижать и держать уже крепко, чтоб то сдавить посильнее, то ослабить. Если правильно жать, никто и не пикнет, на волю не попросится. Какая воля? Вона вам сколько всего – степ, море, гуляй не хочу. Денег кину, только отрабатывайте, удобств всяких наудоблю потихоньку. Детками опять же займусь, много ли надо, если в округе два поселка, три мызы, да пяток хуторов. Ах да, маяк еще вот…»

Сжал руки на баранке и плавно, не снижая скорости, объехал яму.

«А что ж маяк. Торчит там Колька, как бельмо на черном глазу, но там же и Дашка. Дашка, Даренка, горячая… ну ладно, девчонка. Как тогда, в молодости, все славно получилось. Сопляк еще был, Яшка Каюк, а скрутил, сплел все как надо, и теперь вот, пока эта корова пустобрюхая на маяке торчит, муженек к ее подолу привязан. А она до сих пор, только глазом подморгни, сорвется и все сделает»

Руки Якова скользнули ниже, устроил их расслабленно, почти на коленях, придерживая баранку большими пальцами. Пустая дорога свистела на скорости, и мотор урчал, как сытый кот.

«…И как сообразил, что надо делать, а? Под утро посмотрел на поблядушку эту столичную, что неделю коньяк с ним сосала и после отрубалась, рот раззявив. Растолкал, быстренько в райцентр проводил, хоронясь, чтоб не видал никто. И засел в домике, как мудрый паук. Два дня ждал, посылал пацанов за жратвой и пойлом, вроде как любовь крутит, из койки не вылазя. И Дашка-мушка попалась, вот как попалась! Горячая какая, за эту неделю так измучилась в ревностях, что вилась вся, под руками таяла, все-все делала, да так, уууу…»

Взвизгнули тормоза. Яшу кинуло на руль грудью и он рассмеялся, смотря перед собой радостными от воспоминаний глазами. Пошарив в бардачке, достал бутылку колы и хлебнул, лаская пересохший рот. Пряча бутылку, подумал снова, как думал все эти годы часто, а в последние все чаще, что – избран.

«Ведь не сам понял, а проснулся и было сказано, что делать-то. И показано. И на следующий день, когда уж Дашку на катере пользовали, звон этот пришел, вроде колокол, но не сверху, а как изнутри себя. И было в звоне как раз о том, что – если помучаешь всласть, то после получишь вдоволь. Проверил. И вправду. И сразу глаза открылись, понял, куда смотреть, куда идти. Бумкнуло – во всю башку»

Яша хохотнул и ощерился.

«А и хрен, могу и посмеяться, никто не видит, не слышит, хоть ори, хоть стишки читай. …Вот если б впросак попадал, тогда точно – с катушек съехал. Но все, что говорено было в голову, все получалось! А если получается, хрен ли думать – съехал, не съехал. Пусть убогие боятся глюков да голосов. А если польза для жизни, чего же бояться!»

– Не бояться! Никогда не бояться! Смелым все, трусам – огрызки.

Битая дорога, измученная капризами холодов, пласталась под крепкие колеса, правильные колеса отличной машины. И, ничего не боясь, Яков смеживая веки, ехал в полудремоте, зная – избран и потому не разобьется и не вильнет с обочины в овражек.

«Еще делов много, ох сколько наворотить можно! „Эдем“ работает, да это начало только. Земля без хозяина, да разве ж можно? Непорядок и грустно. Но ниче, теперь Яков Иваныч ей хозяин. Кому еще такие сны снятся? А-а-а… Такое увидеть и понять, это надо иметь такую вот жилу, такую силищу в руках и в голове. Никогда теперь пусто не будет здесь. А будет скоро выбранная Матерь, родит ему сына и с этой поры не перервется власть над землей. И когда придет время уйти туда, где все время черно и сладко, – останется взамен ему молодой, сразу ученый и с крепкими руками. А что можно ими сделать, отец научит. …А пока заботы-заботы. Лариску надо прижать. Пацанка ее сбежала, кобыла беспутная. Далеко ли убежит? Все они в шаре и старшая Ларка в нем, и младшая тоже.»

– Лариска, лиса ты облезлая, посмотрим, как запоешь, когда прилетит тебе из города телеграммка. О девке твоей…

«Зазря девок нищить нельзя, девки вещь нужная. Пока стоит этот мир и пока у мужиков есть, что в дырки совать, надо девок пользовать. Но если девка перестарилась, молодость проскочила, то – бесполезна. А бесполезные портят мир, как дрянной воздух. Уберу обеих, мир и не заметит.»

– Заметит мир! Сгинет Ларка со своим облезлым домишком, и мир выпрямится, расправится… Успокоится…

– Будет все кругло, гладко и по-моему, да, мужик?

Он подмигнул себе в зеркало.

Над плоской степью вырастали серые пятиэтажки райцентра. Бывший военный поселок, окруженный бетонными развалинами укреплений и ржавыми полосами аэродрома, заросшими травой.

Здесь Яков Иваныч встретится с инспектором рыбнадзора, кое-что передаст, как всегда – порадовать вкусненьким на праздник. И поедет дальше, как раз успевая в город, прошвырнуться по нужным местам и после забрать заказчиков сладенького, что специально прилетели в гости издалека.

Усмехнулся, припомнив утренний разговор.

«Пока дело далёко, ах, какие все смелые, поржать, по плечу Яков Иваныча похлопать. А как время подошло, так сто раз уж спросил, ссыкля жопастая, а не малолетка ли, и чтоб все секретно. И говорить ссыт, а ехать и делать еще ссыкотнее ему, тьфу, немочь столичная. Жену боится, в газетки попасть боится, ах и тяжело же быть крутым в городе.»

Посматривая на серые дома, Яша прогнал дорожную дремоту. Въезжая в нужный переулок, ухмыльнулся.

«Прав столичный – рискует, падла. В любом другом месте так рисковать – идиотом быть. Но перетоптал его Яков Иваныч, приедет, никуда не денется, как тот мыш у змеюки в пасти. Потому что нужен. Для того, чтобы жертва правильно была сделана, нужны звери. И змеи. И крысы.»

Мелькнула под колесом рыжая кошка, метнулась к помойке, ставя трубой хвост. И, окончательно проснувшись, Яша выбросил из головы странные мысли.

А под старой грушей, привалившись к растресканной коре, засыпал черный демон. Баюкая на груди, обнимал живой шар множеством пальцев. И его не удивляло умение Яши всех заставить делать то, что нужно ему. Пока они вместе, их мир – в их пальцах.