Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц)

4. РИТУАЛ

Огромный маяк смотрел в спину, а маленькое солнце висело перед глазами, будто пятилось, приглашая в степь, и та, тихая после ветра, расчесанная, с полегшей зимней травой в ложбинах, молчала, слушала себя.

Вася шел по грунтовке у обочины, не оглядываясь, сильно махая руками, расстегнутый. Жарко. Дорога плавно поднималась от самых ворот маячного хозяйства и с каждым шагом им становилось все тяжелее идти через паркий медленный воздух. Витька смотрел, как горят на солнце кончики стриженых волос мальчика и просвечивают красным уши. Сбоку Наташа, идет молча, мелькая коленом в потёртой джинсе. Слева, уже невидимое за холмом, море. Не слышно его, но есть.

– Наверху покажу тебе, – сказал Васька, оглядываясь, – снимешь. Красота.

– Тут везде красота, – Витька придерживал камеру на ремешке, но снимать ленился. Просто смотрел на светлым склоны с мягкими тенями в лощинках. Цеплял взгляд за корявые ветки терновника и белые, как старые кости, камни в сухой траве. Летел в небо.

Справа в степи выплыла горсть белёных домиков с черными квадратами огородов и кривым ножиком дороги посередине.

– О! Я там проезжал, когда Николай Григорьич за мной на машине. Это и есть ваше Прибрежное? А что ж не на море?

– Да, – сказала Наташа неохотно, – Прибрежное. Верхнее. И за ним, подальше, край мыса и там – Нижнее. Оно к морю спускается. Сверху увидим.

– Счастливые вы тут, даже не понимаете, какие! Ты вот все, Москва, Москва. А там разве так подышишь?

– Вить, – после молчания длиной в десять шагов ответила девушка, – ты иди. Мы сами разберемся, со счастьем-то.

Он посмотрел на хмурое лицо, сжатые губы.

– Ну… сморозил что-то, да? Прости.

Помолчала.

– Ладно… Ты лучше расскажи, как там, в Москве. Этот тип, что меня звал, клялся… что фигура и вообще, устроить меня там обещал. Он правду говорил или кадрил меня так?

– Н-ну…

– Ладно, поняла.

Василий торчал уже в самом небе, на макушке холма, ждал их. Витька сказал медленно:

– Фигура у тебя и правда, хорошая, я думаю.

– Ага, отмазался… Думает он.

– Наташ, чего ты придираешься? Могу и рассказать. Друг у меня, его девушка сейчас счастливый билетик вытащила, певица. Но то она одна, а сколько таких на остановках сидят над ящиками с апельсинами, а? В ватниках поверх пальто. И фигуры у них есть… Тут фигуры-то мало, понимаешь? Ты, когда сериалы смотришь, ты не только на главную героиню смотри, из пальца высосанную. Ты мелочи всякие увидь… Наташ, что знаю, расскажу, потом. А сейчас смотреть хочется, ладно?

– Смотри, если серьезно. У нас по сторонам никто просто так не смотрит, все делом заняты. На небо глядят только чтоб – дождь, не дождь. Ты бы у нас за дурачка был.

– А не дурачки что делают?

– Рыбу ловят. Ну и…

И рассердилась:

– Что пристал? Хотел смотреть, так смотри! Все бесплатно!

Они уже стояли на вершине, рядом с Васькой. Степь от маяка поднималась вверх, а потом катилась вниз пологой рыжей волной, такой просторной и длинной, что кружилась голова. Справа к морю ссыпались крошечные домики, расчерчивали у берега воду палки причалов с черными семечками лодок. И от поселка, под изножием холма, сперва выпирая желтым языком, а потом продолжаясь влево, влево, к самой круглой бухте с маяком над ней – длинной лентой пляж. Он утыкался в скалы и за ними шел дальше, в дымку у горизонта.

Витька припомнил, на другой стороне моря, у деда, лет уже двадцать назад, ходили вот так же: купаться в соседнюю бухту, за пять километров в Егоровку, к старой барже за ракушками… Бутылку воды с собой, и весь день, по желтому песка, оглохнув ухом, обращенным к прибою. На километры – никого, ни души. Только ветер.

На холме ветер был. Видно, он тут всегда – трепал сохлую полынь, протягивал пальцы сквозь торчащие травины, гладил лысины валунов.

– Ну, снимай, – распорядился Василий, – а мы пока на камне вот.

Снимать пока не было нужды. Внутри все размытое, тихое, налилось под самый краешек, кажется, дернешься резко и плеснет. Но захотелось послушаться Ваську.

Присел на корточки, выцеливая пенки прибоя сквозь круглые полынные веники. Ходил по траве, щелкая отдельно поселок, приближал черные причалы и лодки. Повернувшись туда, откуда шли, снял маяк и внутренность дворика с домишками по периметру и голыми деревцами у стен. Забрал Ваську из тихого разговора с сестрой и, гоняя по траве, – ставил, усаживал, снимал силуэт и лицо крупно на фоне далекого моря. Позвал и Наташу, но та отказалась, запахнув куртку, не встала с корявого, в рыжих лишаинах, валуна.

А солнце скатывалось на уровень глаз, а потом и ниже, целя напротив песчаного языка на самом краешке мыса под их ногами. И, наконец, Васька, следивший за солнцем, скомандовал:

– Все, спускаться надо, а то чего – зря шли?

Закрывая объектив, Витька припомнил правила Степана-напарника «закат не снимай, никогда! Миллион раз до тебя снимали!». Но так чиста была после ветра степь без тяжелой крови джунглей из его снов, так легко входил в грудь реденький, отстиранный в морской воде воздух, так серьезен Василий-проводник! Хорошая прогулка, чистая. Мальчишка такой замечательный. – Подарю снимки им. Пусть показывают пацанам и подружкам, что, вот, из самой Москвы фотограф, снял их закат.

Повесив на плечо камеру, смотрел на далекий прибой.

– Вася, а что это там сверкает?

– Волны там. Отмель.

В море за песчаной косой набухала белесая полоса, двигалась к берегу, набирая блеска. Размывалась в стороны, исчезала, а глаз, уставая от мягкости, торопился поймать следующую, пока она, усиливаясь, ярчает. И, не обманув, следующая светлая полоса ползла к берегу, ширилась, курчавила на гребне пенные ватки и кидала их на плоский песок.

Они пошли вниз, ловя шагами понижающуюся дорогу, которая тут была не езжена, с широкой полосой полыни между колеями. Ветерок холодил горячие лица.

Через полчаса спуска Витька удивился, тяжело дыша, сглатывая пересохшим ртом.

– Ну и дела. Я думал, быстренько дойдем!

– Далеко тут, – согласился Василий, – глаз равнять не по чему, лодок и домов нету.

Витька смотрел на далекие светлые полосы. Они равномерно набухали, катились, будто высасывая свет из воды, собирали его и потому росли, круглились, рокотали уже слышно и, донеся себя до мокрого песка, бросали разбиться, не жалея. Море меж ними сверкало, низкое солнце чуть красило воду, будто невидимые капли крови, падая в воду, распускались в ней.

– Что встали? – в голосе Наташи вдруг зазвенело, – быстрее вниз! Ну?

Вася резко обернулся. Упала к сапогу сорванная ветка полыни.

– Нат…

– Ой, помолчи, солнце садится! – и девушка почти побежала вниз, взмахивая руками, чтоб не упасть. Волосы, завитые ветром в пружины, подпрыгивали по серой спине курточки.

Через пять минут неуклюжих прыжков вслед Витька припал на подвернутую ногу, чертыхнулся. И вдруг медленно сказал:

– О, Господи…

Они почти спустились, обогнав солнце и поймав момент, когда то, еще не коснувшись воды, лило последний, самый густой красный свет по бурунам громадных волн. В полной неподвижности рифленого сверкающего моря, вдруг подымался круглый горб, длинный, тянул в обе стороны отмели мускулистые водяные руки и – рос. Горб вырастал вверх, закручивая неимоверную толщу взятой в себя воды, становился стеной и солнце вдруг просвечивало его насквозь, теряя там, внутри, свет, застревая лучами в пружине народившейся волны. Гребень, залепленный тугими кружевами пены, закручивался и, набирая скорость, опускал их все ниже, закрывая белым верчением спрятанное в волне солнце. И вот, грохнув, вода падала, разбиваясь сама об себя и уже по мокрому песку летели к ним клочья пены, скользя, как по льду.

Наташа спрыгнула с низкого обрывчика на мелкий песок, выворачиваясь из распахнутой куртки. Отшвырнула ее и помчалась в сторону, к черным небольшим скалам, зашорившим правый край пляжика. Витька дернулся было за ней, но остановился, схваченный натянутым краем куртки. Васька держал его крепко, провожая сестру тоскливыми глазами.

– …Обещала, дура. Обещала ведь! Эх! – отпустил куртку и сел на песок, прижав грязный кулак к глазам. – Стой уж. Сейчас сама вернется, – сказал и, зарывая ладонь в песок, стал прихватывать в горсть и сыпать тонкой струйкой, разглядывая.

– А-а…

– И фотик держи, – мальчик продолжал отстранённо смотреть на зыбкую полоску песка, что торопился вернуться из кулака на землю.

Витька послушно отколупнул с объектива крышку.

Нацелившись на огромные грохочущие валы, сразу всё забыл, о Наташе не думал. И стал снимать, как поднимается в глади вода, круглится полого и вдруг все быстрее, но все равно медленно, величаво, вырастает в стену, закрывая красное солнце. Уши глохли от рокота, багровый пятак слезился сквозь живое стекло, а вода пламенела – не ярким, но светлым, просторным светом, прозрачным насквозь. Краснота превращалась в червонное золото, подходя к самым глазам, так что он откидывал голову с камерой и, только оторвавшись от видоискателя, убеждался – не зальет, царя лишь в своих границах.

Снимал, как, поднеся себя к мокрому песку, вдруг, пушечно выстрелив, расшибается прозрачный вал, и взрывом летят вверх и в стороны дикие кусты и деревья, мгновенные сады кипящей пены.

Снимал…

– Вась? Что там? Видишь?

Прозрачную толщу вдруг пронизали стрелы темного серебра, взблескивая солнечной кровью на длинных изгибах. Десятки узких стрел. …А если волны такие огромные, то… какого же размера?…

– Рыбы, – крикнул за спиной Васька, – приходят, редко. Сымай, потом расскажу!

Витька щелкал, совсем не думая о том, что получится. Глазом пристыл к окошку и нажимал на спуск, секунду после свирепо жалея, что, пока пишется снимок, он эту секунду пропускает, не видя изгибистых тел, стремительных и, как сама волна, так же неумолимых в движении своем.

И вдруг, среди узких рыб – откинутое лицо, струи темных волос по плечам и спине, вытянутые в видоискатель ладони.

Отлип от глазка, зашарил взглядом по волнам:

– Там Наташа? Смотри! Сестра твоя – там!

На мгновение, пока волна становилась вертикально, показалась в толще стоящая женская фигура, прогнутая, со сведенными над головой руками. И быстро, попадая в ритм волны, качнулась, по-змеиному поведя головой, поменяла положение тела, мгновенно став похожей на рыб вокруг себя, и вал понес ее в толще, как в солнечном янтаре, прямо на него.

В грохоте воды растворились беспомощные мысли о том, что – рыбы, куда они, когда волна расшибается? И Наташа – куда?

Додумать не успел, огромная волна ухнула о песок, взорвалась и в бешеной круговерти Наташа упала почти ему под ноги, в шипящей пене поднялась было на локтях, но руки задрожали и она ткнулась лицом в живой, крученый уходящим морем песок.

Больно стукнув по боку, проскочил под локтем Вася, ухватил сестру за скользкие локти, пыхтя и пятясь, потащил от воды. Пальцы скользили по мокрой коже. Обернул снизу покрасневшее лицо, крича:

– Помоги, щас волна!

Сверху, уже нависая добродушно-безжалостным китом, грохотало.

Витька подхватил русалку подмышки. Ее голые ноги ползли по песку, оставляя глубокие борозды, но он тащил и тащил, и, наконец, сел с размаху на сухое, и Наташа – лицом в его колени, со спиной, облепленной до самых ягодиц мокрыми волосами.

Рухнула следующая волна, и от следов на песке ничего не осталось.

Витька сидел, держа ее руками за мокрые плечи. Васька, в двух шагах от пены, тоже свалился, утирая лицо. Опережая вопрос, прокричал в грохоте:

– Сюда бабы наши ходят и девки, счастья себе наныривают, с рыбами. Только – летом, а эта – вот…

Наташа зашевелилась и перевернулась на спину, ерзнув головой по коленям. Глаза раскрылись в небо, и из них стало уходить стекло. Запрокинула лицо, медленно, так, что натянулись жилы тонкого горла; улыбнулась Витьке и снова прикрыла глаза, кинув по песку руки ладонями вверх.

– Сейчас, мальчики, сейчас…

Солнце уехало краем за горизонт, туда, за прозрачные стены воды. Воздух темнел и проснулся резкий ветер.

– Васечка, – сказала, не открывая глаз, – сбегай за камни, одежу принеси, холодно.

С темнотой звук прибоя стал мягче, и, через несколько минут остался лишь тихий рокот – шепотом после бешеного грохота заката. Волны становились ниже, спокойнее. Еще поднимаются, серея в сумеречном свете, но стали обычными, какие всегда бывают после шторма.

Наташа села, опираясь на руки. Посмотрела в сторону камней, куда отправила брата.

– Витя, подай куртку, – попросила быстрым шепотом.

Кивнув, накинула принесённую куртку на мокрые плечи и полезла во внутренний карман. Блеснуло в последних лучах фигурное стекло. Зубами, привычно дернув головой, выдернула пробку, сделала несколько больших глотков, и, закашлявшись, сунула бутылку Витьке:

– Спрячь к себе, а то Васька… Эх, не успели!

Появившийся из сумерек Вася швырнул на песок охапку одежды.

– Дура, – закричал, выхватывая у Витьки бутылку, бросил на песок. Придавливая ногой, бешено топтал, а та уворачивалась, мокро отблескивая, отпрыгивала, как живая.

– Дура дурацкая! Зачем? Ну, полезла к рыбам, а водку зачем?

Схватил грязную бутылку, огляделся, подыскивая, верно, камень, чтоб ахнуть в осколки, не нашел и, размахнувшись, закинул в тускнеющие волны. Мелькнуло стекло и вода проглотила его.

…Сел, уткнул лицо в колени, отгородился от всего, закаменел спиной.

– Не шурши, братишка, – сказала Наташа новым голосом и вдруг встала перед Витькой, блестя обнаженным животом над темным треугольником лобка, подняла руки и прихватив горстями волосы, повела вверх, пропуская пальцы сквозь подсыхающие на зябком ветерке пряди.

– Ну, мастер? Хороша ли фигура? – голос вплетался в сонное мурлыканье успокоенных волн, по светлой коже лился свет. Луна вставала из-за черных скал, вываливалась налитым выменем, казалось – протяни палец, ткни и прорвется темная пульсирующая пленка, хлынет на землю и воду багровое лунное молоко.

Подчиняясь лунному свету, Наташа будто плыла, откидывая голову, изгибала руки, подавала в сторону плечи и тогда округлое бедро окуналось в свет. Подошла вплотную…

– Хочешь? – промурлыкала, – сегодня приду? И – завтра. Хочешь?

Он бросил взгляд на каменную спину Василия. Глянул на круглые плечи и тут же отвел глаза, вспомнив, как во сне о жаре маячил за спиной Вася и нельзя было с Наташей, не по-людски это…

– Уже оделась бы, а? Зима ведь. Кашель и все такое… А еще идти по темноте.

– Фонарик у меня, – мрачно сказал Василий и добавил раздраженно, – ты там оделася? Я сижу, песок холодный!

– Уже, уже, братишка! Кто с рыбами нырял, тому простуда не страшна.

Она быстро натянула одежду, взглядывая на Виктора и улыбаясь. Подошла в брату и навалилась на спину, целуя стриженую макушку:

– Нянько, не злись. Ничего не будет, обещаю.

– Ты и за рыб обещала, – проворчал Вася, а сестра все стояла над ним, покачивала телом согнутую спину. И он смягчился.

– Правда, обещаешь? Честно-честно? Наташк…

– Честно-честно, – ответила. И прибавила еще, – честно-честно.

Витька услышал в вопросе мальчика отчаянную надежду, смешанную с недоверием, и почувствовал, как дрогнуло сердце.

Наташа отобрала у брата фонарь, махнула толстым лучом влево, к повороту мыса:

– По берегу пойдем, по песку, как по дороге. Часа за три доберемся, если не отдыхая. А время детское, солнышко зимой рано садится… – И засмеялась, вспоминая, – летом с подружками раза три ночевали прямо на склоне, по траве покотом. И тетки с нами. Весело. Как в детстве, в лагере.

– И часто так? С рыбами?

– Не. Они редко приходят и еще положено, чтоб полная луна. И еще, ну еще кое-что, о чем мужчинам знать не надо.

– А я? – из темноты подал голос Вася.

– Ты пока не мужчина. И мой брат. Вот подрастешь, турну тебя, на километр не подойдешь к носу.

– Вот еще… А он?

– Этот? – Наташа просунула локоть к боку Витьки и прижалась покрепче, – этот не просто мужик, – мастер. Ему можно.

С полчаса шли молча, только Наташа мурлыкала и иногда гладила Витькину руку горячими пальцами, прижимала её к свитеру на груди. Впереди яркой звездочкой колол темноту маяк.

И вдруг остановилась. Сверкнули неожиданно, видимо, показавшись из-за скал, огни. Обрисовали силуэт катерка, поводившего носом над черной водой.

– Ага, – сказала со смешком, – вот и такси для нас.

Из темноты, похрустывая песком под тяжелыми шагами, вступила в круг белого света фонаря приземистая фигура.

– Погуляла, дружочек? – темные глаза сощурились на свет, мужчина прикрыл рукой лицо. Наташа поспешно отвела фонарь, утыкая луч в землю.

– Погуляла, Яшенька. А ты ждешь – не нас ли?

– Вас и жду. Подбросим до маяка. Что по темноте ноги бить, вон лодка, сейчас на катер, и в полчаса добежим.

Витька напрягся, но Наташа, успокаивая, незаметно погладила его руку.

– Славно. Спасибочки, заботливый мой, – и скомандовала, – ну-ка, мальчики, лезьте в лодку, удачный у нас день сегодня.

Голос ее и слова, уверенные и кокетливые, вступали в непонятное Витьке противоречие с торопливыми жестами и вдруг ставшей вялой рукой.

5. КРАСНАЯ РЫБА

Пятна от фонарей прыгали по шпангоутам лодки, пересекались, качаясь, пока Витька залезал неуклюже, сердясь на самого себя. Бог весть что показали ему на отмели, ничего толком не объяснив, и хотелось идти, думать, слушая море справа. Но, вместо покоя, – темный яшин взгляд над морской водой, как свет фонаря, что прыгает внезапно, не уследишь, смотрел, казалось, из ниоткуда, отделяясь от самого человека.

«Зверь», – куснула настороженная мысль, – «Зверь… Джунгли…». И закололо иголочками по коже, под одеждой, шевелясь вдоль рисунка – через плечо, между лопаток к пояснице. «Я здесь», напомнила татуировка и Витька увидел мысленно, как струится по его телу цветная широкая лента. А он почти и забыл. Но под яшиным взглядом, выбирая место, куда поставить ногу в качающейся лодке, держа потными пальцами камеру – не уронить бы в черную воду, вспомнил…

Будто прочитав настороженность по движениям тела, насторожился и рыбак. Следил неотступно, как из темных зарослей. Так пересекается реальность со снами?

– Ты, фотограф, следи, ногу-то куда ставишь! – хрипловатый голос вплелся в плеск волн о борт лодки и Витька тут же оскользнулся по скомканной мокрой сети, взмахнув рукой с камерой. Больно плюхнулся на деревянную скамью и, уже сидя, пережил, как, булькнув, падает в воду фотоаппарат. В нем же – рыбы, лицо Наташи сквозь толщу воды, закат, и ее сведенные над головой руки…

Испуг потери был силен и все остальное Витька замечал смутно. Качалась лодка, скрежетала по железному борту катера, лезли вверх по деревянным плашкам трапа, спускаясь после в салон по узеньким железным ступеням. Только на мягком кожаном диванчике Витька отмяк, расслабился, бережно уложив камеру на коленях. Прикрыл её ладонями и осмотрелся.

Мотор тарахтел вхолостую, тусклая лампа под низким потолком набирала и теряла свет, словно прислушиваясь к двигателю. Качало, пахло табаком и мужским потом. Блестело темное от старости дерево столешницы. Диванчики сходились треугольно, повторяя очертания носовой части катера. Из тумбочки меж двух изголовий торчал оранжевый хвост ремешка спасательного жилета.

Было так уютно, спокойно, что Яшу, с его темным тяжелым взглядом и каменно-красивым лицом, хотелось вырезать, с хорошим запасом, отнести на корму, дождаться, когда завихрятся белые буруны на черной воде, и – выбросить вслед за наташиной бутылкой. Пусть они там, вместе в ночном море, навсегда.

…Наташа сидела напротив и свет падал на спокойное лицо. Уютно подобрала ноги, скинув на пол кроссовки, и Витьку покоробило, когда, не глядя, а зная, повела руку за спину, – положить на краешек иллюминатора заколку, что выпадала из кармана куртки. Теперь свободной рукой девушка гладила старую кожу дивана. Яша, присев рядом, но все-таки, поодаль, держал руки в карманах кожаной куртки. Вася притулился в уголке дивана и его почти не было видно в слабом свете.

– Петро, принеси угостить фотографа.

Неразличимая фигура проявилась в проёме и затопала по узкому трапу, хлопнула дверь, впуская погромче звук двигателя и снова отрезав.

– Мы домой, на маяк, дядь Коля ждет, – голос Василия натянулся.

– Подождет Колясик. Якорь бросим, тебя на лодке Петро оттарабанит. Не ссы, малой, мы на виду постоим, часок, все путем. Познакомимся поближе, да, фотограф?

Витька посмотрел на сидящего напротив мужчину. Снова пробежали по коже иголочки, и, мешая прошлое с настоящим, увидел, как светлеют волосы, становится монгольским прищур, уже не яшиных широких глаз, а – Карпатого. Молчал, предвидя следующую фразу, с теми же интонациями, что и в закоченевшей ноябрьской пустоши под Москвой.

– Да, фотограф? – с нажимом и угрозой, не сомневаясь в поспешности ответа.

И Витька почти успокоился. Вспоминая разговор Карпатого с Ладой, со злостью подумал, справится. Но тосковал, зная, к чему его толкают.

– Если Наташа не против.

– Скажи, какой рыцарь, – Яша улыбнулся, – не боись, не заскучает. Да, сестричка?

Мерно постукивал двигатель, над головой тяжело ходили. Иллюминаторы темнели слепыми пуговицами и Наташа отозвалась голосом беззаботным и веселым, будто скользящим по льду:

– Да, братишка. Завтра день свободный, выспимся. Где там Петро долго ходит?

Васька в углу зашевелился было, но сестра остановила голосом холодным и жестким:

– Вася, сиди. Достал заботами своими. Подойдем и двинешь спать. А я взрослая уже. Давно взрослая. Понял?

– Понял, – мрачно отозвался Васька и затих.

Пришел темный Петро, на которого, казалось, и свет не падал, наклоняясь к столу, таскал из сумки водку, пластиковую бутылку с лимонадом, банку с соленой рыбой и замасленный свёрток, прорванный острым краем янтарного балыка. Тускло отсвечивали гранями стаканы.

– Не люблю пластмассу, – Яша булькал водкой, придерживая стакан подальше от края стола. Показывал жестами, чтоб тоже держали, вдруг качнет.

– У нас на катере, как у деда было: капусточку – в миску эмалированную, стаканчики граненые, настоящие. Водочка в таком… повкуснее будет. Да, Наташка? …Держи, родная. А ты, защитничек, чего тулишься в углу? Иди, балычка отрежу. Икры не хочешь?

Вася слез с дивана, взял кусок рыбы и хлеб, вернулся в угол.

Наташа вывернулась из наброшенной на плечи куртки, поправляя волосы, приняла в руки стакан, до половины налитый водкой и бутерброд. Над краем стекла, коснувшись его губами, сообщнически улыбнулась Витьке. Выпила залпом, зажмурясь, выставив вперед руку с куском хлеба, – защититься от чужих жестов и разговоров, чтоб не сбить дыхание и не закашляться. Яша сбоку следил с подчёркнутым восхищением. Дождался, когда промокнет рукавом свитера выжатые водкой слезы и, забрав из рук пустой стакан, быстренько плеснул в него лимонаду. Подал, подбадривая, словно старший брат сестренку в первый раз на катке, или из ружья выстрелила, как большая, любовался:

– Кусай, кусай от хлеба, во-о-т! Эх, молодец, сестричка! Махнула, как комара убила. За что я тебя люблю, Натка, компанейская ты девка! Веселая и своя.

– Да? А я думала, ты меня за другое любишь… – язык ее заметно заплетался.

– Пошлячка, бля! Ты на что намекаешь?

– Дурак. Я о том, что… красивая. Красивая ведь? Вон фотограф меня снимать не хочет. Может я, Яшенька, вовсе… некрасивая?

– Дура ты. Красивая дура. А снимать, так стремается еще. У него, понимаешь, видение свое. Художник, небось. Так, фотограф?

– У меня имя есть.

– Есть, – согласился Яша. И потянулся через стол к Витькиному стакану:

– Вот знакомство и отметим. Ты для меня, чмо столичное, пока без имени, и фотографом я тебя кличу, потому что смеюсь, понял?

– Понял, конечно.

– А накатим и будет видно, какой ты есть Витюха и какой ты есть вообще человек. Мне, чтоб человека узнать, часок с ним за столом под хорошую закусь. А если Натка рядом, то и полчаса. Знаешь, почему?

– Нет.

– Узнаешь.

Поставил пустой стакашек и прислушался к палубе над головой.

– Приехали. Мелкий, бери манатки и мотай наверх.

– Наташ, пойдем…

Топали на палубе, кто-то кому-то крикнул. А в маленьком салоне снова звякнуло горлышко бутылки и, булькая, полилась в стакан водка.

– Наташ…

– Иди, Вась, иди. А я попозже. С Витей приду. Мы посидим просто, поговорим.

– Наташ…

Хлопнула наверху дверь и по ступеням сполз зябкий ночной сквозняк.

– Не доводи меня. Сказала – приду, – голос ее снова стал чужим и холодным.

Мальчик встал и полез по ступеням наверх. От выхода, когда на виду остались лишь стоптанные сапоги, нагнулся:

– Вить, дай балыка, я теть Даше.

И исчез на палубе.

– Иди-иди, секретничай, – хохотнул Яша, заворачивая в свежую газету желтый, по краю прозрачный кус рыбы, – во, пусть отдаст с поклоном, скажет, в память о прежних денечках, пусть.

…На палубе бросался из стороны в сторону колючий ветер, близкий маяк, торча над темным берегом, по пояс был освещен тусклым ночным фонарем, а сам сверху махал длинными лучами и, окуная их в темный воздух, мазал свет по небу, мерно показывая под ним деревянные доски, мертвые железные борта и гнутые силуэты снастей.

Витька, покачиваясь и все еще крепко держа в одной руке фотоаппарат, сунул Василию неровный сверток:

– На вот рыбу. Велел передать…

– Да пошел он, – Васька взмахнул рукой, сверток улетел за борт, пробил свет и канул под него.

– Ты смотри за Наташкой. Ей пить совсем нельзя. Год не пила. А теперь вот…

И, не дожидаясь ответа, полез через борт.

Витька постоял, глядя, как режет черная лодка серебряную жесткую воду. Отступил, когда рыбак в ватнике больно пихнул в бок, отодвигая с дороги, и, кажется, обматерил сквозь зубы. И пошел вниз, в душное тепло салона, навстречу Наташиному смеху и низкому, довольному голосу Яши.