Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)

– Хочу тебя снять.

Свет перетек, ложась по-другому, зализывая краешки темноты кошачьими плавными движениями, потому что она повернулась опять, потянулась, протягивая руку к стене. С тихим щелчком свет прикрыл глаза, наполовину, потому что нет полной темноты и в полумраке видно – легла, там, где вмятина от его тела.

– А хотел – просто…

– И сейчас хочу.

И, нарисовав свои тени поверх полусвета ее линий, изменив очертания их, он дышал хлебным запахом кожи, смешанным с запахом горячих трав. Успел подумать о том, что изменился даже запах ее.

В черном коридоре к двери подошла Марфа, оставляя будущему утру пятнышки рыжих следов по крашеному полу. Послушала тихие вздохи и скрип кровати. Ушла на лавку, в свое гнездо из свернутой старой шубейки под самым окном.

У двери оставила мертвую птичку. Для них.

49. ВЫБОР ЖЕЛАНИЯ

Каждый проселок в зимней степи, когда глина хватает за колеса, заставляя машины рычать и реветь, расслаивается на три колеи. Топкую кашу объезжают справа и слева, и потому из неба, где пролетают тяжелые вороны или рубленые из белых щепочек чайки, – кажется, что дорога раскрывает глаза: веки объездов в ресницах травы и синяя лужа-зрачок. А через несколько десятков метров – опять. Но из машины этого не видно, и Николай просто смотрел вперед, чтоб не увязнуть в разбитой колее. Ехал по короткой траве обочины, что держала машину сплетенными под землей корнями. Если машин много, то корни не выдерживают и глаз дороги открывается шире и шире.

Так будет и всю весну, а в летний зной, когда солнце высушит глину до каменного звона, глаза дорог закроются – до осенних дождей.

Но Николай об этом не думал, ехал привычно, беспокоился о том, хватит ли для тепла сложенного в багажник одеяла …и облака, что толпились у края заката, не нравились ему, к закату надо бы, чтоб небо было чистое и солнце просвечивало волну. Так говорят. Пока что солнца хватало, и море над обрывом стояло стеной, белой, как мятая фольга. Ветер катил к берегу частые волны и солнце светило им в спинки. От этого казалось, что ветер дует с самого солнца, только не нагрелся, – зима.

Даша, сидя рядом, думала о копченой курице. Завтра днем поедут к сестре и праздновать у них, там.

…Мясо надо порезать тонкими ломтиками, чтоб почти прозрачные, уложить на плоскую тарелку. Зелени побольше, хорошо на подоконнике в кухне все время петрушка и стрелки лука. А еще в отдельном ящике растет гулявник, прихватить с собой пару пучков. Смех, и только, его, оказывается, в ресторанах подают за деньги, зовут руколой, а тут ее куры все лето щиплют. Сделать итальянский салат, и не говорить Машке, что гулявника настригла с подоконника, нет, – рукола, итальянская травка. Потом, конечно, вместе посмеются.

Машину тряхнуло и в голову прыгнули мысли, от которых бежала. Даже и не мысли, просто картины: волны и солнце, рыбы.

…Один раз всего, давным-давно, приходила на берег с подружкой. Нырять не пошла, стояла на теплом песке, прижимала ко рту кулаки и очень боялась за Симу. А та не боялась ничего. Сколько лет тогда было – тринадцать? Двенадцать только стукнуло. А Симе – шестнадцатый пошел. Раздевшись на берегу, сунула Даше в руки летнее платье, и, с застывшей улыбкой, пошла в огромный прибой. Что загадала, не говорила, потому что нельзя, не сбудется. Даша только догадывалась, ведь не зря бегали друг к дружке ночевать, шептались по полночи. И в этот раз родителям наврали, что к подружке и ушли сюда. Сима велела слово дать, что никому и никогда Даша не расскажет, что были тут. Даша поклялась. И два года все ждала, когда же исполнится, когда Симина мачеха выгонит ее отца и наступит у Симы нормальная жизнь. И даже спросила один раз, неужто не сбылось, Сим? А та засмеялась и ничего не сказала. Или сказала? Это ведь было так давно! …Господи, сказала! Но Даша не поняла толком ничего и потому, видно, забыла, вот, до сегодня, когда собралась сама. «Когда сама прыгнешь, Дашута, тогда поймешь, главное – выбрать, желание-то одно всего»

– Вот что сказала она!

– Что, Дашенька?

Николай повернул к жене лицо. Но она махнула рукой:

– Это я так, Коля. Ты едь, закат скоро.

«Ведь желание – одно…». Всю свою жизнь, до страшного дня и после больницы, Даша примеряла, то одно желание, то другое, на будущее. Как денежку в кошельке, пока не зайдешь в магазин, все тратишь и тратишь на множество разных вещей, каждая ценой ровно в эту денежку. А купить можно только одну. Неистраченная Дашей возможность давала ей силы жить, пусть, как во сне, но все равно. Утешала. А сейчас осталось до этого магазина всего-ничего, километров пять и полчаса до заката.

– Коля, остановись.

Машину тряхнуло. Мотор поревел и стал рычать монотонно.

– Обратно? – в голосе мужа надежда. И в глазах.

– Ты постой пока. Я похожу, ладно? Минуток десять.

Мотор замолк. Даша выбралась из машины и пошла по траве, приминая короткие стебли резиновыми сапожками. Придерживала расстегнутую дубленку.

…Оделась жарко, все-таки зима, хоть солнце и яркое, а скинуть все надо будет быстро, и так же быстро после надеть. Коля заботливый, сложил в багажник хорошее одеяло, вроде она спортсменка – ловить на финише. И в бардачке, когда полезла положить перчатки, шкалик с завинченной пробкой, – самогону припас три глотка, согреть после моря.

Обернулась, увидела, что машина скрылась за холмом, и рассмеялась, каркая вороньим голосом.

…Заботливый! Хуже петли его забота! Вот если бы ребенка, ведь нет сорока, хоть и скоро. Но сейчас и старухи рожают.

В круглой лощине, на краю собравшейся в траве лужицы с кромками обтаявшего снега, остановилась. Дышала тонким воздухом зимней степи, медленно осматриваясь.

…Вроде и живут для себя, бобылями, но никогда не хватает времени уйти одной, побродить молча. То полы не мыты, то окна клеить. Еду готовить. После праздника приедет оператор, снова мальчишку пришлют, на практику, и его корми. Да что же в голову лезет и лезет всякая чушь. А надо ведь решить. Раз уж приехали. Коля там стоит, курит, наверное, возле жигуля. Надеется, что она передумает и уедут обратно. Золотой муж, все бабы в поселках обзавидовались. Если сын будет, значит, на него похожий? С такими же прямыми серыми волосами и нос с острым кончиком. Невысок, неширок, никакой.

Поддала носком сапожка кривые ветки малого кустика.

…Шиповник, вон ягоды висят, от дождей и снега почернели. А если бы по-другому, бегал бы мальчишка – чернявый, с глазами, как темное зеркало. И рос бы, крепенький, с белозубой улыбкой. Хулиганил, а то ж. В папку весь, и характером… А что бы Коля сказал, если вот так? Но если вот так, то причем тогда Коля. Будет у тебя тогда, Дарья Вадимовна, другой муж. И будешь ты тогда – хозяйничать не на маяке, а в большом хозяйстве. Ну, там многое можно до ума довесть, зря что ли, столько ночей провела за книгами, училась, смотрела. Он, конечно, хорошо сделал, но не все по уму, не все. И девок этих разогнать…

– Даша…

Над кривой макушкой холма показался силуэт мужа. Ветер поддел прямые волосы, развалил надвое пряди, как серые крылья. Даша поморщилась. Махнула рукой, показывая, иди, я скоро. Силуэт исчез.

…Скажи, какой заботливый! Другой бы сидел тихо и надеялся, что она прокопается тут, гуляючи, да и опоздает к закату. А этот нет, раз взялся везти, то уж будьте вам нате, отвезет.

Пошла вверх, выбирая место посуше, иногда хватаясь за макушки травы. Сердилась, что ничего не подумалось, а снова мысли, как мыши, все мелкие да мелкие шмыгали. Как-то все не так, все не так, а жизнь идет. Вчера ночью, когда разговаривала с Колей после любви, было жарко и она, вся растаяв рядом с его маленьким худым телом, жестким, как у мальчишки-подростка, думала, что решила твердо. Сын нужен. За тем и поехали. А теперь вот раздумалась…

Открыла дверцу и села, устраивая большое тело поудобнее, вытерла пот у ворота просторного платья. Мотор урчал тихонько, Коля сидел, положив руки на оплетенную баранку руля и прислушивался. Вот сейчас скажет, что там постукивает, не кардан ли…

– Выбрала?

Вздрогнув, посмотрела на него сбоку. Сидит, глядит через стекло, забрызганное грязью, волосы уже пригладил. Белеет воротничок рубашки из-под ею связанного джемпера.

– Молчишь. Не смогла, значит. А ты, Даша, не волнуйся. Если решила нырять к рыбам, то оно само придет, и выбирать не надо. Поняла?

– Ты-то откуда знаешь?

– Знаю. И если хочешь себе счастья, не противься. Первое, что придет, оно и твое. Жаль только…

– Что жаль?

Он наступил на педаль и дернул ручкой скоростей. Мотор отозвался. Пала на капот острая тень высоко пролетевшей чайки.

– Жаль, что кому-то от твоего решения плохо будет. Говорят так.

– Мало ли что говорят. А еще говорят, что и со мной может что случиться…

Она замолкла, ожидая горя, руки на своем колене, просящих глаз. И удивилась до мурашек по локтям – Коля и не повернулся, а лицо стало резким, будто из картона резали его острым ножом.

– Если б только тебе, то и твоя грусть. А так, не знаешь ведь, на кого переведется.

– А что ж. Переведется. На такую же дуру, как я. Да и выдумки это все.

Жигуленок подпрыгивал на ухабах, соскакивала рука, придерживавшая ворот дубленки, да и ладно, тепло за гнутыми стеклами. И разговор такой, что по спине – пот. А Сима тогда уехала, далеко, во Владивосток к тетке. И не вернулась. И Даша еще год не знала, что думать, а вдруг ее там и нет уже, молчит, ни писем, ничего. А потом пришло письмо и в нем фотка. Сима хохочет, третья справа в первом ряду, в Японии на чемпионате по плаванию. И написала, что выходит замуж, узкоглазенький и зубы, как у нашего кроля, помнишь, Дашка?

Тогда от сердца отлегло и Даша подумала, честно за подругу радуясь, врут старухи, что за желанным счастьем беда придет. И только потом, уже когда легла спать и почти заснула, вдруг подскочила в кровати, даже сетка зазвенела. Вспомнила, что в то лето, когда Сима ее нырнула таки с рыбами, в Верхнем утонула девчонка. Плавала хорошо, но на спор прыгнула со скалы и напоролась на борт от старой баржи. Его, видать, песком принесло незаметно, тягуны там всегда сильные, но сколько до того пацаны прыгали и – ничего. А ей вот, не повезло. Они ее почти и не знали, эту девчонку, она с родителями из города переехала и даже в школу не ходила поселковую, решили, закончит там. И о том, что что она тоже нырнула, узнали потом, видно, услышала от местных и сама потихоньку.

На склоне вдоль проселка натыканы были козы, солнце светило на их круглые бока и вытянутые к траве морды. Скифской бабой в плаще с остроконечным капюшоном сидел пастух. Или и есть – баба? Проводил из-под капюшона темным равнодушным взглядом. А впереди дорога сваливалась к плоскому подножию холма, огибая мыс по внутренней, степной стороне.

Затыркал мотор, когда съехали с дороги и поползли вверх, прямо по траве, чтоб с макушки спуститься поближе к песку на широком языке пляжа.

– Хорошо, снег быстро стаял, под корни ушел. А то бы скользили сейчас.

– Да, хорошо. Коль?

– Что?

– А ты чего хочешь?

Муж молчал, пока не въехали на плоскую вершину. Заглушил мотор. И, глядя, как похлопывает солнце широкими ладонями света по спокойному морю вокруг бухты, по черной россыпи скал с правой стороны и упирается в более высокий склон, отгораживающий бухту от степи, сказал:

– Нырять тебе. И знать ведь не буду, что пожелала, а то, что ж, зря ехала себя морозить?

– А вдруг…

И снова молчали. Солнце сдвигалось, расталкивало смятые вечерние облака, чтобы не помешали. И скоро, совсем скоро уже будет видно его только через огромные валы, которые лишь в одном месте, ниже и напротив машины, мерно катятся к маленькому пляжу.

– Я тебе, Даша, верю. И говорить не буду ничего. Сама справишься.

– Веришь. За что ж ты мне веришь так?

– Люблю я тебя.

– А если подведу? Я ведь обычная баба, Коля.

– Ну подведешь, так и ладно.

– Не пожалеешь, что верил?

– Нет. Пора нам вниз.

Машина, казалось, тоже смотрела вниз, осторожно спускаясь по склону, где-то катясь, а где и подскальзывая, и Даша не стала думать о том, как же они обратно.

Когда остановились, на пятаке над низким обрывчиком, вышла и тут же прижала руки к ушам, спасаясь от мерного грохота. Он и в машине был слышен, но оказался в сто раз сильнее. Глаза ее блестели и горели щеки, как нахлестанные ветром, хотя был он тут еле заметен, ласков и слаб.

Коля подошел, прижимая к животу одеяло, в кулаке – шкалик. Смотрел так, будто кричал глазами, чтоб сама прочитала, а губы сжал в серую полосу. Даша отвернулась. Солнце стояло напротив, светило уже сквозь огромные волны и Даша стала спускаться по узкой, прорубленной в глине тропке с круглыми, как серые подушки ступеньками. Не нужны ей крики в его глазах, сама, она сама сейчас!

На песке, оказавшись ниже солнца и глядя, как поднимается стеной неотвратимая вода, скинула дубленку и стала задирать подол широкого платья, растрепывая волосы и роняя в песок шпильки. Держась за руку подошедшего Николая, стряхнула с ног сапожки, скатала и скинула шерстяные колготки. И только тогда посмотрела на него. Он даже и глаза прикрыл, в честности своей – не показывать, вдруг прочитает. У Даши сердце стало скручиваться в груди от жалости к этому тихому, похожему на серый железный гвоздь, мужчине, который стал ее судьбой. И мысль замелькала о том, что вот оно желание настоящее. Столько любви и все ей, а она – камень-камнем. А вдруг есть другая жизнь, где она его любит, да так, что сходит с ума от ревности, когда сестра ее Машка, подойдя к столу, наваливается на спину Колину маленькой грудью и ерошит пепельные волосы – по-родственному. А потом мужики их толкают друг друга локтем и смеются, слушая, как выйдя покурить, жены тихо ведут разборки, а не слишком ли внимания – чужому мужу?

Но Даша не стала слушать мысли, прогнала, открыла пошире голову для того, чтоб слышать только дивный грохот волн. Погладила Коле ладонь и пошла наискосок, отходя к краю больших волн, проваливаясь босыми ногами в рыхлый холодный песок. И только одна мысль, яркая, как скачущее по траве летнее пламя, жгла ей голову восторгом – чего же ждала, дура, зачем спала? Надо было, как Сима – не дышать киселем двадцать лет, а прибежать и кинуться! И желание, которое пало на сердце, вот, прямо сейчас, чтоб оно тогда еще исполнилось…

Солнце, похожее на глаз динозавра, огромно светило сквозь толстое стекло волны, вставшей над головой. Ветер трогал голую кожу, щелкал по коже холодными прядями растрепавшихся волос.

Даша повернулась и закричала неслышно мужу, черточкой стоявшему, будто вбитому ногами в песок:

– Следующая большая – моя!

50. ДАША И РЫБЫ

В самое разное время, в разных местах появлялись мужчины, что не хотели быть мужчинами. Красили веки и румянили щеки, носили платья и говорили нараспев. Приносили в жертву корень мужчины, чтоб хоть чуть сделать тело похожим на женское.

И оставались – не мужчинами и не женщинами. Дураки и счастливцы, не ведающие, куда идут, и что им там, куда не дошли.

А женщины, нося свои женские ноши, смеялись, любили, бегали в степь по весне и летом, красили заморской хной ступни, плакали, и – жили. И лишь когда становилось невмоготу быть привязанными травяным силком к плоской степи под выцветшим небом, улетали. А те, кто и думать не смел о полете, шли к вечной воде, откуда знали, вышли когда-то, из белого живота праматери Рыбы. И уходили в большую волну. Не за смертью. За исполнением желания. А чтоб не бегали с пустяками к соленому материнскому подолу, заведено с древних времен – желание неси настоящее. Если придешь, таща за плечами невидимую торбу злобы, зависти, мелких забот, с желанием сильным, как яд степной гадюки и тяжелым, как туча, то – исполнится, но взамен улетит чья-то жизнь. Или той, кто приходила раньше, или – твоя.

Так говорят.

А еще говорят, что праматерь Рыба стара и давно выжила из ума. Или просто оставила свой ум там, в настоящей вечной степи и древнем море, откуда приходят ее морские дети – играть в волне на закате. И теперь можно принести к рыбам любое желание, и – остаться жить, не отягощая себя виной за чужую смерть. Хотя, те, кто несет желания, напоенные ядом гадюки, или просто суетные, как стая комаров-толкунцов, они и не отягощают. Ведь все смерти милосердно случайны. И всегда можно подумать, да чушь говорят старухи. Совпало, сошлось, и – сама виновата.

Так говорят. И так думают.

А желания исполняются. Не все, только те, что сами сильнее смерти. И еще исполняются чистые. Но мало их. И всегда было мало. Видно, праматерь Рыба не была мудрой. А была просто живой. Да и сейчас она жива, но мир ее все дальше отходит от нашего мира и праматери нелегко, нырнув в глубину своего океана, вынырнуть в теплой живой воде мелкого моря. Теперь приходят сюда только дети.

Так говорят. Потому что иногда жить так невыносимо, что становится ясно – и смерть не поможет. И когда сказано такое, то есть утешение. Не только для тех, кто полностью чист. А для тех, кто просто живет.

А еще говорят…

Но, как бывает всегда, разговоры неточны, к сказанному всегда прибавляется свое и потом уже каждая толкует так, чтоб утешить себя.

Но сказанное о возможных смертях, как черная туча рядом с белой луной, держит за руку, останавливая нерешительных и слабых. Да всю жизнь есть рядом малое утешение о том, что могу и пойду и будет так, как захочу. И потому взаправду идут лишь немногие.

Знают о женских утешениях и мужчины. Но знают не сердцем, а головой и потому им никогда не понять, что сказано для разговора, а что пришло правдой и правдой живет. Их знания об этом, как насыпанные в корзину цветные камушки, среди которых, может и есть самоцветы, но разбирать недосуг, у них серьезные мужские дела, а корзина пусть постоит, в темном углу старого сарая.

Так же знал обо всем и Николай, когда стоял на песке и, оглохнув от грохота волн, смотрел вслед жене, уходившей наискосок к морю. Там, сбоку, где волны плоские и небольшие, она войдет, пожимаясь и притискивая к бокам голые локти, быстро, чтоб не передумать. Поплывет далеко и на фоне красной воды голова ее будет маленькой и черной, как зимняя ягода шиповника. А он будет ждать. Придет большая волна, с широкими прозрачными плечами до облаков и в плоти ее он увидит рыб. И Дашу.

Он подошел ближе к воде, так, что волны грохали себя прямо перед ним, рассыпались, и подбегали к ногам низкой водой, покрытой пенным узором. Стал ждать.

Он знал так же и то же, что и другие мужчины, но было еще одно в нем. Он был другим. Совсем живым, но из чистых. И к нему приходили ядовитые желания, кусали, но яд не отравлял мастера света. И он падал духом и, бывало, трусил и причитал мысленно, виноватя кого-то еще. И ненавидел. Но когда приходила пора делать выбор, соленая вода его крови становилась прозрачной. И был он, как вечный маятник, что, качаясь, не сходит с начертанных линий. Потому женские знания были близки ему. Через сердце и веру.

А если б не это, не отпустил бы любимую. Но верил в то, что, когда бок о бок с ней поплывут морские сестры, узкие и мощные, играющие радостной силой без мыслей, она сделает правильный выбор. Только он не узнает он, какой. Но если веришь, надо ли знать?

Стоял и смотрел сквозь стену воды на красное солнце. И вода была, как жидкое греческое вино. Крутились клубки водорослей, мелькали ветки с цветами. Из нездешнего апреля принесло их. Сверкнула синим медуза, выкидывая над кромкой воды узкие щупальца. Море ревело и пело. Была в нем радость силы и радость быть.

Чередой радостных угроз прошли отсчитанные восемь волн перед девятой, огромной. И она пришла, еще не нависая, встала ровной стеной, деля собой мир пополам. В ее толще изгибали хвосты темные веретена рыбьих тел. На короткий миг сердце сорвалось – упасть к ногам на песок, от испуга, что нет ее, Даши нет! Но увидел и сердце просто стукнуло больно по горлу. Вот она, ее лицо с огромными глазами и раскрытый рот, волосы, откинутые водой с висков за спину и руки с растопыренными пальцами. Летела прямо на него и он засмеялся, протянул руки, готовый схватить ее будто с неба. Потому что вот так, когда-то, налетела на него своим лицом, идя навстречу по поселковой улице, и он пропал. Так говорят – пропал, но он жить тогда начал. Потому сейчас не закрыл глаз, не дернулся в сторону, – летела туда, куда и должно ей, к нему, в него. Но ловить не пришлось, волна наклонила голову, не прекращая петь свою песню, рассматривая его сверху, и стала складываться, заворачиваться внутрь себя, делая что-то, что, конечно, изучают ученые и даже рисуют графики, пытаясь объяснить жизнь воды. Но какие расчеты объяснят беспрерывное движение внутрь и наружу, живую плотность, что содержит в себе предметы и зверей, но мягкостью своей – убьет, не заметив? И, когда смотришь, как волна нагибает голову – отразиться в себе, то ветки чужого апреля, в крайнее время года среди зимы – не удивляют. Пришла из дальних миров, катя себя через миллионы их и пойдет дальше, выворачивая пространство и себя, переплетаясь. Пока все на свете есть.

Рыбы мелькали и уже солнце светило не только на ажурные острые хвосты, но и бежало по чешуе боков, потому что они разворачивались, расходясь и исчезая. И только женщина с белым лицом и глазами, подкрашенными красной закатной водой, летела вперед, чуть ниже и еще ниже, пока волна опускала ее и себя к песку. Николай побежал в воду, не отводя глаз, в этот последний момент снова испугавшись до боли в горле, а вдруг и она, как те рыбы, в последний момент не коснется песка, исчезнет, подхваченная водой и уйдет в следующий мир? Вдруг убежит? Туда, где сбывается несбывшееся, и где не надо выбирать одно из желаний, стиснутых в потном кулаке. А просто кинуть их на ветер и воду и сбудутся все. Там утром откроет глаза в смятой постели невысокий красавец с черными глазами и улыбнется, любя. А она, вырываясь и смеясь, уйдет к детской кроватке, в которой сын, стоит и орет, разевая рот с двумя зубами, колотит игрушкой по деревянным прутьям. Черные волосы крупными кольцами. Черные, как у папки, глаза.

А мастер света останется. Здесь определено место его сердцу – с ней или нет, но только здесь.

Задрожали вытянутые уставшие руки. Страх перекосил рот. Но с длинным ахом, со стоном сделанной и скинутой с плеч работы, она уже брошена была на мокрый песок и вода, закручиваясь, расчесала темные волосы и ушла обратно, готовить следующую большую волну.

Падая на колени в жидкую кашу песка, замешанного с водой, подбежал, подхватил под руки, стал поднимать.

Даша уцепилась дрожащими руками и пошла, всхлипывая. Смеялась мокрым лицом. Спотыкалась и под руку ему попадала холодная грудь и плечо.

– Сейчас, сейчас одеяло. Я б сюда, но намокнет же…

– Коля, не холодно, Коля!

– Это сперва. Надо укрыться, надо!

– Да, да.

– Я тебя в машину, там тепло. И принесу вещи. А ты в одеяле пока, ох, холодная ты.

Повел ее по тропинке, прорезанной в глинистых склонах, подталкивая сзади в укрытую одеялом спину, немного сердясь, что узко и нет места пойти рядом. Усадил в автомобильное тепло. Нагибаясь, укутал до самой шеи и ее же пальцами стиснул край, приказывая как бы – держи, не раскрывайся. И повел дверцу, захлопнуть, не выпускать тепло. Она не дала, вынув из шерстяных складок руку, схватила его за рукав:

– Коленька…

Но затряс головой, испугавшись, – скажет ему, а значит, все понапрасну. И даже зажмурился, вместо чтоб уши заткнуть, – перепутал. И она замолчала. Тогда он открыл глаза и сказал:

– Знаешь, как я боялся!

– Что утону? – покачала головой чуть снисходительно. А он улыбнулся жене, с которой прожил пятнадцать лет:

– Ну, что ты. Нет. Боялся – исчезнешь, уйдешь с ними.

Захлопнул дверцу и стал спускаться на темный уже пляжик за Дашиной одеждой.

Женщина, прожившая пятнадцать лет рядом с мастером света, сквозь стекло смотрела на еле видную на песке фигуру. И глаза ее были, будто только увидела, а до того – и вправду, спала.