Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

29. ПРОСЬБА О СМЕРТИ

Спал долго и когда проснулся, было тревожно, как в детской сказке о девочке Герде, которой давно пора идти и что-то делать, искать, а она все грезит наяву в саду за высокими стенами. Пока не пришла осень с холодными ветрами.

Но потянулся до скрипа в суставах и ощутил – все правильно. Не зря ушел из маленького номера с медовым светом, где в душе горячая вода и телефон у зеркала. И еще подумалось, все больше и больше вещей не планирует, а чувствует. Раньше мыслей приходит понимание, где надо быть и что делать. Не словами проговорено, что делать, а будто маячок внутри мигает: правильно-неправильно.

Лежать и слушать, как в кухне гремит посудой Лариса, было правильно. Купол, прозрачный, высокий и прочный, был здесь. И как же хорошо, что есть этот защищенный дом и его странная для обычных людей хозяйка, которая многое говорит и делает поверх общих слов и дел.

Сетчатая белая занавеска отбрасывала вафельную тень на полки с книгами. Витька смотрел и время его растягивалось, позволяя лежать и смотреть, как золоченые корешки покрываются сеточками теней и потом, когда солнце прячется, снова остаются одни, сами по себе.

– Васька пришел, – сказала за дверями Лариса и протопала к выходу твердыми небыстрыми шагами, кинула во двор высокий крик:

– Цы-ыпа, цы-ыпа, цы-ыпа!

Кричала и слышно было, думала о другом.

Василий сидел в кухне, весь окунутый в дневное солнце и чай парил широкими струями над засвеченной чашкой.

– Ну, ты спишь, – сказал и стал дуть на кипяток. Когда поднимал голову, на щеках засверкали капельки пота.

Витька улыбнулся, схватывая в рамки картинку залитой светом жаркой кухни и стриженого мальчика с большой чашкой.

– Да. Дурацкая ночь получилась. Лег там, проснулся здесь. Ты чего прибежал, просто так?

– Дело есть. Ты пей чай, потом скажу, – был он суров, говорил кратко и неожиданно по-взрослому, не улыбаясь.

Марфа посмотрела на обоих сидящих, подумала и выбрала Ваську. Помесила лапами на коленях и заурчала, прикрывая глаза. Тот погладил ее, но морщинки со лба не сошли. Витька хлебал чай, заедал куском рыхлого хлеба с подтаявшим маслом и думал, что сказать о Наташе. Вчера, выходит, и не видел ее.

– Спасибо за чай, теть Лариса. Пойдем погуляем, Витя, да?

– К морю?

– Там шумит, – Василий нахмурился, попадая в рукав шуршащей курточки, – разговор есть, ну если хочешь, пойдем к морю, а потом наверх.

Море билось так же, как ночью, но сверкало в тускнеющем свете прошедшего полудня и видно было, как заворачивает в воду рыжий песок, подгребает под себя, и снова тащит на берег. Просторные волны оставляли плоские пенные ковры, большие и нежные, как шали из козьего пуха. Узоры и завитки закручивались, переплетались и тут же исчезали под новой волной.

Василий пошел вдоль, по кромке пены, где песок прибит, как цемент. Витька шел рядом. Говорить здесь и правда было нельзя. А когда волна грохала себя о берег, сверкая солнцем, хотелось крикнуть, чтоб быть вместе с морем.

Пройдя пару старых лодок, полузасыпанных песком, Вася свернул к домам, в широкий проход между беленых каменных заборов. Витька шел следом.

– Вась, летом тут на лодках, наверное, посиделки?

– Ага. И дальше, видишь, где скалы маленькие? Там мидий много, костер делают и там сидят.

– Я так и думал.

– Рассказывают всякое.

– И ты сидишь?

– Не, большие прогоняют. Но мы за скалой хоронимся и все слышно.

Между домов ветер гулял от стены к стене и грохот волн толкался в спину, заставляя прибавлять шаг. Пахло свежими огурцами. Или арбузами. Зимой морская трава не гниет, солнце ее не палит, подумал Витька, вот и арбузы. А кто приезжает летом, те и не знают, что зимой вот так. И припомнил, когда пару раз мыл под краном в своей кухне фасоль, то в воде она гремела, как галька, которую таскает морская вода. Сразу приходила тоска. Хотел сюда, наверное.

Проулок поднимался выше, карабкался на холм, а дома не успевали, оставаясь внизу, и только цепкие проволочные изгороди провожали их до середины подъема.

Рыжий подшерсток зимней травы покрывал круглую спину холма и стоял торчком, не поддаваясь быстрому ветру. Море здесь шумело негромко, но все сказанное ветер вырывал прямо изо рта и уносил.

– За верхом, дальше, там доты. Туда пойдем, – Вася махнул рукой в сторону огромной бетонной лепешки, пришлепнутой наискось через макушку холма.

Обойдя вросшую в землю крышу, спустились на несколько метров и вошли в просторную землянку с каменными стенами. Через круглые проломы внутрь смотрели полынные ветки, бились о камень стен.

– Черт! Это же от снарядов дыры!

– Ага.

Вася ушел за угол и загремел там. Витька ходил по приземистому помещению, смотрел в низкий потолок, перехваченный ржавыми балками. Слышал вой снарядов, что попадали вот сюда. Каково здесь было тогда?

– Иди сюда.

За углом на огромном плоском камне лежала картонка и стояли на ней серые стаканы, пара алюминиевых вилок. Вася сидел на камне поменьше. Витька подошел, сел на перевернутое мятое ведро, разглядывая на стене рисунок разноцветными мелками: длинный паровозик гусеницей и на открытых тележках-платформах – человечки. Под паровозиком надпись на латыни, длинное что-то.

– Это кто же рисовал? Вы? А писал кто?

– Не. Это из экспедиции дядьки тут сидели. Если дождь и неохота домой. Пели песни, на гитаре играли.

– Надо же, – Витька смотрел по сторонам, привычно ища взглядом тонкие шприцы, пустые бутылки. Бутылки были, валялись в углу. Шприцов не было.

– Ну, давай, рассказывай дело свое.

Василий сидел прямо, положив руки на картонку. И одной рукой, сгибая пальцы, царапал, сдирал заусеницы. Было так тихо, что щелчки ногтей о кожу слышны. Витька поморщился и мальчик сразу руку разжал, сунул в карман.

Смотрел прямо на Витьку зелеными Наташиными глазами и лицо его было мрачным, крепким лицом человека, все решившего для себя.

– Ты сказал, на рыбалку поедешь, сети вынимать. Поедешь?

– Если возьмут, поеду.

– Возьмут. Он уже хвастался Петрухиному бате, что ты на него работаешь.

– Так…

– Ага. Сказал, что теперь на него столичные работают. Ну и ладно. Он может тоже пойдет, за рыбой. Он щас нечасто ходит, потому что начальник. А ты его в бухте отведи в сторону, от всех, и там убей.

– Вася! Ты с ума сошел что ли? Ну как я человека убью?

Василий положил руки перед собой, зашуршав старым картоном. Сказал, глядя на кулаки:

– Не человек он.

Витька вскочил, загремело упавшее ведро.

– Тебе сестру жалко, ну да. Но ведь нельзя так! Пусть он сволочь, но нельзя человека взять и убить! Я не могу!

– Точно не можешь? – голос у Васьки задрожал и сорвался.

Витька замолчал и отвернулся к паровозику-гусенице. Увидел, вместо цветных тележек нарисованные неумело сугробы, и между ними багровые пятна начирканы грубо. Человечки, что ехали куда-то, размахивая палочками рук, уже не едут, а стоят кучкой сбоку, глядя на пятна, где до того лежали эти, закоченелые уже, которых увезла машина.

– Ну, бывает всякое в жизни, – охрипшим голосом сказал, – драки бывают, защищаться приходится.

Тонкий ветер свистнул над головами, проскакивая из круглой снарядной дыры в щель выхода.

– И нелюди бывают. Но когда они первые ведь, тогда еще куда ни шло.

Василий молчал.

– Надо бы тебя домой погнать и больше не говорить об этом! Или прекращай! Ну, хочешь, пойдем вместе, что у вас тут, сельсовет? Расскажем, что у него там и как.

– А знают все.

Витька не удивился, хотя хотел бы. Сел снова напротив, на холодный камень, тоже положил кулаки на влажный картон.

– Вась, ну неужто все? И молчат?

– Он следит за порядком. Так все говорят. Чтоб не хулиганили и много не пили. Тут все денег зарабатывают много. И его любят за то. И молчат. Он защищает от… от чужих.

– Любят, значит. И молчат…

Витька протянул взгляд по своим кулакам, через серо-желтый картон, к маленьким грязным кулакам и выше, на задранные рукава старой куртки, воротник свитера с распущенной сбоку кромкой, подбородок и полные, резко очерченные, как у Наташи губы. Блестели по щекам мокрые дорожки. Вася зажмурился, смаргивая слезы. Повторил настойчиво:

– Не человек он. Я показал бы, только ты ж на рыбалку. Я не успею. А ты бы завтра уже его убил. А не веришь.

– Ну ты расскажи. Кто он? Вампир? Оборотень? Расскажи, я и поверю. Наверное.

– Та! – Вася махнул рукой, – что оборотень. Оборотень же перекидывается, и бывает – человек. А про него… Я не умею рассказать. Это такое, надо смотреть.

Витька почти ухмыльнулся. Но вдруг вспомнил, как болтался над черным туманом кошмара, и уголок рта перекосила гримаса.

– Но если ты видишь, другие что, нет?

– Взрослые – нет. Потому что не хотят. Они слепые стали, повторяют из телевизора.

– А дети? Такие, как ты?

Василий повернулся и стал смотреть на светлое пятно, проделанное снарядом. Смертью – для солнца внутрь.

– Я Наташку люблю. И потому вижу. Я устал.

И расплакался, наконец, горько и безутешно, как и положено измученному страхами мальчишке. Завыл тоненько, набирая воздуха и возя руками по шуршащему мокро картону.

Витька вскочил, обошел каменный стол и положил руку на старую курточку.

– Ну, Вась, ну.

Мальчик сказал басом:

– Сейчас я.

– Да ладно, пореви.

Гладя по колючей макушке, слушал, как трясутся под рукой плечи. Пытаясь успокоиться, Василий взревывал снова и, наконец, стал утихать, шмыгая. Отодвинулся, отвернув лицо к паровозу на стене.

– Вась.

– Ну, чего?

– Нормально. Иногда надо. Даже мужчинам. Понял?

– Ага.

– Платок дать?

– Не. Я рукавом. Куртка старая все одно.

Ветер суетился, приносил то дальнее блеяние козы, то грохот особенно сильной волны. Протаскивал шумы под низким потолком, выталкивал на простор степи и стихал.

Подождав, когда Василий успокоится, Витька сказал:

– Давай договоримся. Убивать его я не буду. Но покажешь, хорошо? И не потому что не верю, а просто, мне сейчас надо много видеть. Ты ведь меня просишь почему? Потому что я не такой, как местные?

– Ну, да.

– Значит, увижу то, чего они не видят. И тогда мы с тобой вместе подумаем. Хорошо?

– Хорошо.

– Пойдем на солнце, зайдет ведь скоро. Хочешь, конфет купим в магазине? У меня сегодня даже денег есть немножко. Враг суточные выдал.

Вася нахмурился. Но после уточнил:

– Шоколадных можно? И теть Ларисе тоже.

Витька засмеялся. Конечно, на благое дело можно и нужно вражьи деньги вытратить.

– И ей, конечно. И даже пирожных. Или торт.

Он поднял Васю с камня и подтолкнул к лестничке. Но тот повернулся и снова стал серьезным.

– Щас. Я не успел сказать. Эта, ну, которая туда ходит на тренировки. Рита из десятого. Живет через три дома от теть Ларисы. Она тоже ныряла с рыбами. Она вдруг умрет в этом году?

Витька снова увидел, как на солнечном рыжем склоне накрывала облачная тень стоявшую на тропинке пару. То обоих вместе, но чаще девушку отдельно. И гасли, тускнея, темно-каштановые волосы по светлому пальтишку.

Так это Риту он снимал тогда, в красивый легкий день, бродя по траве вместе с Марфой! И тот самый Гена был с ней, что потом маячил на снимках в спортзале – необходимым темным пятном… Эх… Все не просто картинки…

30. УРОК НА ВЕРШИНЕ ХОЛМА

Все не просто картинки…

На следующий день Витька сбегал в «Эдем» и забрал из номера фотоаппарат.

В «Эдеме» было сонно и тихо, никто с разговорами не лез, а в спортзал он заглядывать не стал. Там кто-то размеренно звякал и ухал – работал. Кабинет Якова белел запертой дверью. Когда уходил, в гостиничном коридорчике из боковой двери вышла Наташа, бледная, с помятым непроснувшимся лицом. Глянула искоса, как на незнакомого, и прошла, оставляя запах коньячного перегара. От того, что была она в длинном, в пол, шелковом халате, коридорчик приобрел киношный, слегка дурацкий вид утреннего борделя, а может, так просто показалось Витьке, потому что вдруг подумал, не ощущая, а через слова, что вот спал с ней. А прошлой ночью спал в соседнем номере – с другой женщиной.

Передернул плечами и заторопился на свежий ветер, к рыжей траве.

Короткий день желтел, не успев толком проснуться, – уже готовился задремать, но, если поторопиться, пару часов еще можно побродить по холмам, да вот хоть бы там, где бетонная крышка дота прихлопнула макушку.

Внезапно захотелось снимать, сильно. Спрятаться, что ли, хотел за маленькую коробку с блестящим темным экранчиком, круглым глазом объектива? Нет, не только, еще что-то, большее.

Стоял на вершине, оглядываясь, чувствуя зуд в кончиках пальцев. Несколько раз поднимал камеру, и, не глядя в видоискатель, водил глазами по плавным, уходящим в далекую дымку, спинам курганов. Хмелем пришло ощущение силы и одновременно горькой нотой в силе этой – тоска: понимал, что один глаз фотоаппарата не охватит всего, что видит он сам – не только глазами, но и сердцем, ушами, ловя звуки, запахи и перемешивая их с обрывками мыслей. Полез рукой под расстегнутую куртку, потер грудь. И обрадовался, когда Ноа шевельнулась под пальцами.

Подошел к валуну, что торчал криво, предлагая выемку с одного края, неглубокую и потому сухую, без лужицы зимней воды. Сел, распахивая куртку:

– Ты хочешь прийти?

– Со-с-скучилсся? – тугие кольца шевелились под свитером, топырили ткань, подталкивали его локоть, выбираясь под свежий ветер, и вот уже поблескивала лаком на солнце упругая кожа.

– Да, – подставляя ладонь, гладил узкую голову, – конечно! Я, знаешь, я боюсь часто, что не придешь, перестанешь приходить.

– Навс-сегда с-с тобой, пока жив… Нос-сишь свою кожу.

Чуть откинувшись, удерживал на руках тяжелые извивы. Ноа, проскользив по рукам, вилась вокруг пояса и укладывала на выветренный камень завитки хвоста.

Сидели вместе, венчая макушку холма странным изваянием: мужская фигура с расставленными для упора ногами, и – петлями круглого тела по камню, запутав в зимней траве заостренный хвост, огромная змея, обвившая его пояс и плечи, сверкая под желтым сочным солнцем письменами орнамента.

– Поговори со мной, Ноа. Побудь.

– Хотел сснимать…

– Хотел. Но я каждый день снимаю. А ты молчишь всё. Поговори.

– Сейчассс…

Чуть прижимая его ладонь, голова змеи заскользила выше и выше, пропуская через подставленные пальцы округлый край тулова и, касаясь витькиного лица, прижалась, замерла, как бы встав рядом, в рост его, сидящего на камне.

Он вздохнул, вспоминая, как говорил в самом начале мастеру-татуировщику «мою женщину, и чтоб летать с ней». Охватил тулово, прижал к себе, закрывая глаза. И почувствовав, как пальцы ерошат волосы, приоткрыл. Ноа смотрела, человеческими своими глазами, удлиненными и темными, и прямо у лица ее полураскрытые яркие губы. Улыбается.

Витька прижал ее крепче, кутая полами распахнутой куртки, но ладони собирали на женской талии грубую ткань, – пришла одетая.

Чуть отодвинувшись, оглядел плечи под желтого цвета каким-то хитоном, капюшон, отброшенный на спину и укрытый волосами. Но ноги босы, вон, поджимает пальцы на холодной траве.

– Иди сюда, – усадил на колени, устроил холодные ступни в руках, – держись за меня, дай согрею.

Она держалась за плечи, дышала в ухо ему запахом джунглей из снов и иногда совсем по-человечески ойкала тихо, когда слишком нажимал пальцами, растирая озябшую кожу.

Когда босые ноги стали теплыми, Витька накрыл их полой куртки.

– Ну что? Просто посидим, посмотрим? Или расскажешь что?

– А что хочешь, мастер.

– Какой я мастер. Бегаю, как заяц, то пью, то вот с девахами зацепился. Это же слабость, да? Помнишь, в Каире предупреждение было, чтоб от соблазнов берег себя?

– Помню.

– Ну вот.

– Ты человек. Если видишь слабости, уже хорошо.

– Вижу, Ноа. И чего раньше не видел, тоже. …Снимать хочу. И боюсь. Потому что вижу больше, чем может эта игрушка. Несовершенная она.

– Не в ней дело.

– Ну, наверное, – с сомнением сказал Витька. И кивнул:

– Не в ней, конечно, что я детсад развожу. Была бы самая клевая, все равно, она одно видит, а я-то – другое совсем.

– Всегда боишься?

– Не-е-ет. Иногда подхватывает и несет. И тогда я будто танцую внутри. Как летаю. Но так не всегда.

– Сделай так, чтоб всегда, – голос Ноа звучал немного лениво, будто говорила о простом. Витька фыркнул:

– Ага. Так просто. Возьми и сделай, чтоб всегда. Это же вдохновение. Оно?

– Да.

– Оно по приказу не приходит!

Ноа подобрала соскользнувшую ногу, укрыла колени грубым холщовым подолом. Проговорила ему в плечо, дыша тепло в растянутый воротник свитера:

– Ты мастер. А капризы, как у детеныша. Слушай слова, мои слова, а не то, что нашептано теми, кто отступил и опустил руки. Летаешь? Запоминай, что внутри. Когда надо лететь, сделайся таким снова. Придумай для себя действо. Действие, одно. Делай и делай.

– Кнопку, что ли нажать? Внутри себя?

– Да.

– Так просто?

– Нет…

Глядя на древние курганы, мерно идущие к горизонту, положила руку на его затылок, стала чуть поворачивать голову, чтоб смотрел с ней одновременно. Заговорила:

– Очень непросто. Не должно быть мыслей, совсем не должно. Только то, что поднимается изнутри. Бери и кидай через сердце и глаз в свою камеру. Будто нет тебя вообще, а есть только то, что пришло и его надо – туда.

Собрала ладонями воображаемое, охватив горизонт, травы, ветер и дальнее море, прижала к груди и, пронеся рядом с горлом, бросила перед лицом смуглые руки, распрямляя пальцы. Витька схватил ее за талию, испугавшись, вот улетит следом.

– Ноа! Как же – без мыслей? Ведь человек, не зверь.

– Будешь без мыслей, сделаешь больше, чем человек. Это лишь ступень, мастер. Дай телу работу, которой оно не знало раньше. Не связывай его проговоренными словами. Дальше будут ступени еще… Если хочешь летать.

– Хочу.

– Тогда смотри! Что видишь?

Повинуясь пальцам на затылке, он поворачивал голову:

– Море. Волны одна за другой. Сверкают. Скала. Серая в желтое, а внизу уже вся в темноте. Там такая вода в бухте, Ноа, зеленая и бешеная совсем. …Трава на верхах. Пятнами.

– Ты глуп. Сколько моря ты видишь?

– До горизонта.

Соскользнув с колен, она подошла к округлому склону. Ветер ухватился за волосы, бросил их над капюшоном, заполоскал, путая. Охлопывал быстрыми руками подол длинного одеяния, рисуя бедро. Оглянулась и закричала ему, смеясь:

– Смотри внутрь, где ходят рыбы и медузы! И вверх, где летит птица, она еще над тем местом, что сейчас зовется Индией. Слышишь ее? Как она опирается крыльями на ветер, слышишь? Их всех! Смотри, глупый, порви то, что мешает, пусти в себя всё! Видишь корабли, которые шли, и – в берег деревянным носом, а песок скрипел и пахло дымом, потому что для них, тех, кто греб и ставил паруса, разжигали костры на месте маячной башни? Песок. Он забивается в сандалии, а у плеча натирает панцирь, потому что помяли его, после драки в кабаке, еще на том берегу? После девок и вина. Ведь перед тем бился, был ранен, потому можно – и девок, и вина вволю. А тут ждет жена и маленький сын.

Оглянись, поставь уши, как делает зверь, насторожи нос! Смотри на море. А спиной слушай степь. Там – другие. Их кони до сих пор бьют копытами в землю так, что она гудит и будет звенеть до конца времен, пока есть эта трава и ветер!

Голос ее поднимался вместе с ветром, становился громче и ниже, рокотал зимним прибоем и бил по барабанным перепонкам, так что Витьку качнуло и закружилась гудящая голова.

Наклонившись, вцепился руками в края камня. Задыхался.

– Убей рамки, в которые взят. Увидь все! И когда оно хлынет в тебя, как вино из распоротого меха, сними! Не море, не степь с камнями. Сними то, что впустил в себя!

Он встал, навстречу ветру. Мир вливался в него мощным голосом Ноа, не человеческим и не змеиным, безжалостно, больно, и казалось, тело не выдержит, кости сомнутся, протыкая кожу, и, лопнув, она разнесется клочьями. Но через боль приходила радость. Быть частью всего. Не только того, что видит глаз, но частью времени и бесконечности. Заорал в густой голос ветра, запрокидывая голову:

– Да!

Засмеялся хрипло, прижимая руками будто действительно ломающиеся ребра. Ноа дернула его за локоть:

– Снимай теперь…

Села на камень, поджав босые ноги и, обняв колени, смотрела, как он движется по вершине, вскидывая руку с камерой, нагибается, садится на корточки, падает на колени. Следила за танцем Дара. Улыбалась в объектив. Повинуясь жестам, становилась на цыпочки, вытягивалась и, поднимая черные пряди, балансировала на камне. Раскидывала руки или просто стояла на краю вершины, пока он, приближаясь и отходя, танцевал вокруг, и губы его были закушены – забыл обо всем. Снимал.

Через полчаса снова сидел, покачивал девушку на коленях и слушал, как утихает внутри мелкая дрожь. Было мягко и обессиленно. Ноа прижималась к груди и заходящее солнце золотило черные волосы на ее затылке.

– Полетал? – спросила, дыша ему в шею.

– Да-а-а… Спасибо тебе, моя Ноа.

– Нет. Сам.

Голова ее вынырнула из куртки. Упираясь ладонями в грудь, смотрела серьезно, близко-близко, чуть сведя к переносице темные глаза:

– Летаешь – сам. И меня берешь с собой. Я не летаю, мастер.

– Как же? Ведь только, помнишь? Ты пришла и я смог полететь!

– Да, так. Но поверь.

Ветер ударил Витьку в лицо, залепляя глаза прядями ее волос. Она собрала их рукой, отвела, туго стягивая.

– Будешь снимать, помни, как было сегодня.

Скользнула ниже, прячась под куртку. Ветер становился злее, дергал холодом по шекам и шее и Витька запахнул куртку поверх струящегося тела. Когда змея улеглась, прилипла, срастаясь с кожей, поправил свитер, застегнул длинную молнию.

Ветер принес снизу, от проволочных изгородей маленький Ларисин крик:

– Эй! Ужин стынет!

Пошел по склону, думая о купленных с Васькой конфетах, голодный.