Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)

33. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Луна смотрела вниз миллионы лет и ей не надоело наблюдать, что делают в сказке шара, что делали, и чем закончится то, что происходит сейчас. Бледный взгляд скользил почти незаметно, – увидеть и двинуться дальше, плывя над темнотой, освещая тропинки, чтоб сумели обратно без яркого солнца, дети большие и маленькие, таща сумку с ворованными ветками темной сосны к празднику. Освещала крышу стоящей в балке машины, как опиралась на плоскую черноту светлой невесомой ладонью. Накалывала свет на торчащие иглы лесочка, посаженного когда-то дедами этих детей. Для маслят, и чтоб не разорвал склоны овраг, унося в море жидкую от дождей землю, и чтоб пахло смолой, а не только водорослями, рыбой и степными травами.

Светила и на черные фигуры, что появились на склоне напротив, три. Издалека, из-за деревьев, не видно было лиц, но луна лила свет по силуэтам, показывая – вот же, вот, смотрите, дети и звери. Этот, невысокий, с широкими плечами и расслабленной осанкой, с красиво посаженной головой, еще стоит у машины, руки в карманах, и только иногда вынимает одну, жестом показывая, куда идти, что делать, и снова прячет. Не первый раз, видно. Нет голосов и низкий звук, позвавший детей, смолк, так и не признавшись, что он такое.

Двое, что двигались, оба ростом повыше, один худой, сгибался угловато, другой просто покрепче и никакой, карабкались вверх, на самую макушку кургана, в серое серебро лунного света. И были, как связаны чем-то белым и длинным, широким в середине. Видно, тяжелым, потому что сгибались, ухватывая удобнее с краев, где белое сужалось и потому нести было его неловко.

На вершине положили, почти бросили, выпуская из черных рук. И оно легло кольцом с толстой серединой, а размером, наверное, как человек, прикинул Витька.

Невысокий яшиной походкой пошел вверх, к двоим. Остановился на полпути, будто поджидая кого. Повисла над холмом тишина. Но не успела улечься, притихнуть, чтоб стало слышнее далекое море, как черный, наскучив ожиданием, повернулся и глянул вниз. Поднял руку и, как дернул струну в серой пыльце сумерек, – возник звук, низкий гортанный вой, черным блестящим червем, под кожей которого мускулы подергиваются, сообщая телу извивы.

Вася прижался к Витьке, вздохнул судорожно, но неслышимо в этом подземном звуке. А Витька дернул ладонью по каменной голове лисы. Только Ноа лежала неподвижно, поблескивая темными глазами с плеча.

На звук, который, наверное, оклик, приказ, снизу, от автомобиля, явилась на склон высокая фигура, укутанная в светлую ткань. Сверкнула на белом рука, подбирая складки, и медленно, с опущенной под наброшенной тканью головой, пошла вверх. Ступала тихо, будто плыла.

Черный Яша кивнул и тоже двинулся вверх, уже не оборачиваясь, будто зная, не денется никуда.

Наверху подождал. И когда фигура, по движениям, по изгибу руки на складках, женщина, встала рядом, жестом отпустил двоих. Те, изломанно суетясь, заскользили по склону, не выбирая тропы, хватаясь за концы трав и кустишек. И через минуту совсем по-земному зарычал мотор, захлопали дверцы. Выплескиваясь из низины, рокот двигателя, торопливо взревывая, поерзал на месте и стал удаляться, туда, где грунтовка выбиралась в степь, за следующим пригорком. Уехали.

Витька ослабил ладонь на голове зверя, перевел дыхание. Подумал быстро, двое, да одна из двоих женщина – не четверо, все-таки. И бояться не надо бы. Вот и колени держат, можно даже переступить с ноги на ногу, и пожать Васе руку, встряхнуть, может он перестанет так стискивать его пальцы. Можно даже нагнуться и шепотом сказать что-нибудь ободряющее…

Нагнулся к уху и даже раскрыл рот, но так и замер, утонув в пришедшем с холма звуке.

– Хо-о-о-э-оммммммм… – вползало в уши, вливалось вязко, и даже казалось, запах появился, запах душной смолы, без остроты, забивая нос и рот черной тиной.

– Мэ-э-рго-о-оу-унмнм…, – почти уже без воздуха, не дыша, только слыша, как колотится сердце, требуя кислорода, услышал Витька, как превратился звук в натужное, с хрипом и бульканьем «ы-ы-ы-ыг-х…» и – кончился, растворился в сумраке.

Вдохнул медленно, боясь, что вместе с воздухом вбирает то, чем насытил темноту тяжкий вой. Услышал, как тихо плачет Васька, боясь всхлипывать. Повернув голову, увидел, как прижимает уши лиса и опускает все ниже острую морду.

Выпрямился и снова стал смотреть на вершину соседнего холма. Чуть поворачивал голову, чтоб щекой коснуться головы Ноа. Она лежала мягко, казалось, безмятежно. И это, через удивление, вот уж тварь холоднокровная, нездешняя, ко всему привыкшая, придавало сил – все-таки наша, с нами.

Белое лежащее кольцом приминало траву, взблескивала под луной ночная роса. Женщина стояла прямо, лишь голова опущена, и не было ветра – пошевелить складки одежды. С другой стороны от белого кольца медленно рос черный силуэт, кряжистый, с широкими развернутыми плечами, с разведенными вниз руками и набалдашники кулаков очерчены лунным светом. А круглая голова запрокинута вверх, к луне, но не видно глаз и носа, только ровной окружностью разверстый для воя рот, – пасть. И по ней, не в два ряда полукругами, а просто щелястым кольцом сверкают белые острые выступы. По кругу, на черной лепешке лица без черт.

«Как у пиявки», подумал Витька с омерзением. И, пока не пополз из разверстого рта новый вой, обдираясь об острые зубы, успел додумать, а что же еще можно спеть такой вот дырой, только это.

Звук был древним. Казалось, настоян на здешних местах. Были в нем кости тех динозавров, что привиделись Витьке на кромке прибоя, их сгнившие шкуры и протухшие в чреве нерожденные яйца. …Был пепел пожаров за все времена, а в нем тонкие косточки степных птиц, не успевших от гнезд, и трупики заячьих детей; недоеденная степными волками лошадиная нога, половина лица всадника, которого скинули, разрубили и оставили под обильным дождем, что пришел после огня.

Звук выползал, становился толстым, мерно пульсируя, стелился, распухал и, от тяжести себя, ложился к ногам стоящего, растекаясь во все стороны черными щупальцами бывших смертей. От смерти травы, раздавленной копытами, до смерти детей в прибрежном селении, куда выбросило ладью с дикими от морского голода людьми, что съели сначала своих, и вот, на берегу нашли еще…

Глухой вой смертей был в этом звуке, смертей, отделенных от жизней и так не должно быть, потому что так не бывает, и потому слышать его было невыносимо. Витька стоял, замерев, Василий висел на его руке, дрожал и дергал, пытаясь вырваться, но Витьку держала Ноа, давая силы смотреть, а про мальчика он забыл и руку не разжимал.

На вершине невыносимости, когда уже ни теплая голова лисицы, ни прохладная кожа змеи не давали защиты, и рвалась последняя пленка перед душой и сердцем, вой смолкал, сворачиваясь кольцом. Силуэт на вершине холма становился выше и шире, как туча, что виснет над морем, держась за него черной пуповиной холодного дождя. Чтоб увидеть круглую острозубую пасть, приходилось запрокидывать голову, и делая это, Витька чувствовал, как у щеки поднимает глаза его татуировка, смотрит тоже. От спокойствия ее была надежда, что хотя бы не умрет он. Но было страшно, что может умереть не сейчас, глядя, а потом, не сумев выгнать из памяти древний вой и пухнущую радостью злобы черную тучу бывшего яшиного тела.

Вой ширился и заливал все вокруг. Рядом с фигурой в белом, на другом краю лежащего кольца плотно стояла на траве черная колышущаяся нога, перевитая толстыми жилами, как обугленными лианами, а выше нее расползалась черная туча, бесформенно плыли бывшие руки, закрывая редкие звезды, ширились плечи, занимая полнеба. Острое кольцо пасти сверкало невыносимо ярко, с чернотой снаружи и чернотой внутри щелястого круга, почти у самой луны, всего немного ниже ее бледного спокойного лика.

И на хрипящем с бульканьем выдохе, похожем на раскаты грома, захлебнувшегося в зловонном болоте, черная тень остановила рост. Тучей качалась, закрывая звезды. Плавала кольцом круглая дыра рта. Звуки ползли по ночному холодному воздуху, как черные корни, заплетая мир.

Но луна висела все так же и ни одна тень не перечеркнула светлого круга. Черные струи дыма червями вились и окружали, вытягивая острые концы, как дотрагиваясь, но отдергивались от света, втягивались обратно, сжимаясь обоженными пальцами в кулаки.

И, постояв, туча стала собираться плотнее, чернее и снова уменьшаться, казалось, просто растет вниз, внутрь себя, трамбуясь, становясь тяжелее, плотнее, чем до того.

Силуэт сползся, стал размерами в два человеческих роста, но не вернул очертаний человека. Все так же пульсировали мускулы, перевивая нижнюю, бывшую прежде ногами часть, и, без шеи, прямо из широченных плеч, горбилась макушкой похоронного кургана голова с кругом пасти. Вой стихал, но не уходил, стоял в темноте запахом гнили и Витька редко дышал, боясь отравиться.

Существо изогнулось, ловко и медленно, не теряя равновесия, как странное дерево в бурю. Растопыренные цепкие пальцы, удлиняясь, оплели с одного края лежащий светлый предмет, даже, кажется, проткнули насквозь, вылезая с другой стороны. И выпрямилось. Светлое, вытягиваясь, повисло, прохваченное черными руками. На нежную округлость пролился лунный свет и скользнул ниже, к сходящему почти на нет концу…

– Рыба! – от неожиданности Витька разжал руку и Васькин кулак стукнул его по ноге, – смотри, смотри! Это же рыба с отмели!

Говорил хриплым шепотом, чтоб не услышали, и вой не изменился, делая что-то обоим на холме знакомое и, наверное, не впервые.

Рыба висела, еще живая. Огромная, с белым, неприкрытым животом и чешуей цвета стеклянной пыльцы с елочных шариков, изгибалась и иногда дергала по траве хвостом, заставляя разбегаться меленькие искры капель росы.

Витька вспомнил, как мощно и радостно неслись рыбы-Серебро в огромных волнах, сверкая живой чешуей, и красное солнце просвечивало воду. Наташу, которая летела прямо на него, стоящего перед стеной воды и ее глаза, казалось, летели отдельно, видя что-то еще. Он тогда снимал…

Поднял руку, сжал забытую на груди камеру в легком футляре, что отстегивался сбоку одной кнопкой, только потяни за матерчатый хвостик.

Снимал…

Наташа…

Рыбы…

Вой изменился, заговорил, меняя тон и извивая звуки, приказывая или руководя. Женщина подняла голову, отпустила рукой складки ткани. Белое покрывало, цветом, как рыбий живот, поползло вниз, открывая темное облако волос по плечам, задержалось на груди и упало с бедер к ногам. В правой руке лунный свет погладил, обрезаясь лучом, острое лезвие.

– Н-на… Н-наташка, – Вася сделал шаг из-за дерева и Витька снова схватил его за руку, дернул к себе, обхватил, прижал голову.

– П-пус-с-ти, дай я…

– Стой, дурак! Тихо!

Лиса обошла их, матово блеснув бледной в лунном свете спиной, и уселась у ног мальчика, преграждая дорогу. Василий всхлипнул, положил руку ей на загривок, вцепился в жесткий мех.

Наташа медленно подошла к висящей на вытянутых черных руках рыбе. Колыхнул темноту вой – приказом. Повинуясь, подняла руку и лезвие длинного ножа мягко вошло в светлую плоть, от самых пальцев чудовища, и пошло вниз, вспарывая мягкое брюхо. По бокам разреза, черные в свете луны, зазмеились языки крови.

Витька потянул застежку, услышал, как щелкнула под пальцами кнопка. Подумал мельком, странно, у холодных рыб, живущих в воде, кровь такая же красная, яркая, как у людей, а должна быть, наверное, голубая или зеленая, как морская вода…

Вой нарастал, черные руки, взбугрившись лианами мыщц, развернули огромное тулово распахнутым животом к себе. И захлебнулся довольным бульканьем, когда к разрезу, клубящемуся выпадающими внутренностями, приник, наконец, щелястый круг пасти.

Свободной рукой Витька приложил камеру к глазу и нажал на спуск. Зная, не выйдет.

Щелк.

Бесформенная тень охватила распотрошенную рыбину, погрузив внутрь конус головы. Прямо стоит рядом белая фигура с черным ножом вдоль бедра.

Щелк.

На стебле позвоночника клонится вбок рыбья голова с растопыренными скулами жабр, а кусок брюха отваливается, свисая вниз рваным лепестком. Стоит белая фигура и, неужели видно или додумал для кадра сам, тянется вниз с острого лезвия вязкая черная капля.

Щелк.

Полетел из рук фотоаппарат, подбитый снизу Васькиной рукой. Зацепился за веник полыни и повис на ремешке, уткнув объектив в траву.

– Ты! Я думал, ты друг! Я думал! А ты снимать только!

Вой срезался, как ножом. В настороженной тишине послышался дальний шум моря и, ближе и громче его, прерывистое Васькино дыхание. Витька оторвал глаза от упавшей камеры, развел руки, готовясь удержать мальчика и не зная, что делать дальше. И застыл, увидев, что того обнимает Лариса, босая, в домашнем своем платье с вылинявшими цветами и вязаной кофте поверх. Прижимая голову мальчика к своему животу, отступала медленно за деревья, баюкая шепотом:

– Ну-ну, молчи, тихо. Не время еще, не здесь, милый, не так.

Из-за ствола Витька глянул на вершину. Две фигуры застыли неподвижно, прислушиваясь. Заметил с облегчением, что силуэт существа принял знакомые человеческие очертания. Мужчина и женщина, а между ними на примятой траве – останки рыбины, позвоночник полукольцом топырит в стороны острые кости, ошметки мяса и внутренности лежат белесой грудой.

– С ней все будет хорошо, – шептала Лариса и быстро уводила мальчика, подталкивала дальше, сквозь темные сосны, туда, где осталась сумка, набитая ветками. Витька переминался с ноги на ногу, оглядывался на лежащую камеру, но не решался в наступившей чуткой тишине выйти на склон, залитый луной. Лариса махнула ему рукой, подзывая. Сказала шепотом, на еле слышном дыхании, но твердо:

– Забери мальчишку, уходите. Принесу я твою цацку.

Схватила его руку горячими пальцами, соединила с васькиной, почти мертвой. И Витька потащил мальчика по пружинящим иглам, стараясь идти быстро, но тихо, очень тихо. Ежась спиной, прислушиваясь, не возникнет ли снова вытягивающий душу вой существа, ждал шагов Ларисы, но не услышал. В тишине забелела впереди за стволами сумка, стояла одна, важная в своей клетчатой обыденности. Сесть бы рядом, схватившись за ручки, и притвориться, будто на вокзале сидишь, а за углом автомат кофейный, и дует по ногам из распахнутых стеклянных дверей.

Не отпуская Васькиной руки, поднял сумку. И теперь уже мальчик потянул его к узкой тропе, залитой лунным светом.

– П-пойдем. Она догонит. Или домой принесет. Обещала ведь.

И пошел впереди, быстро, не оборачиваясь. Всхлипывал, вытирая рукавом лицо. Сумка елозила боком по макушкам травы. Из-за черного кургана выползали далекие огни поселка. И шумело навстречу море, тихо и мерно.

34. ДЕМОН МЕСТА

Длинная комнатка, похожая на коробку для карандашей, выгородка в бывшей большой. И в ней узкая кровать с никелированными шарами на решетчатых спинках, с ушастой подушкой у самой занавески окна, да скамеечка, крытая полосатым домодельным половичком вдоль пустой стены. Еще столик квадратиком, а над ним на беленой стене четыре полочки вразнобой.

Но за откинутым краем тюлевой занавески разлегся широкий подоконник, уставленный машинками и солдатиками, смотрит в сад старый медведь с лысыми локтями, а в углу две куклы тычут в стекло пластмассовыми ручками. Круглая коробка, набитая камушками, поблескивает упавшей крышкой.

Укрыв поплотнее спящего Ваську, Лариса прошла боком к окну, задевая сидящего на табурете Виктора, потянула тюль и штору. Ночь ушла за плотные складки ткани, забрав с собой всех, кто сидел на крашеном подоконнике: ждать рассвета, глядя на смутные силуэты деревьев.

Васька спал, будто прятался, зажмурив глаза. Дышал тяжело, прерывисто. Кулаки, прижатые к груди, плотно лежали на одеяле, и между бровей прорезалась вертикальная складочка.

– Пойдем, – сказала, проходя к двери. Посмотрела на беспокойно дышащего мальчика и подхватила со столика стакан с звякнувшим градусником, – пусть поспит, температуру сбили.

– Ты сама была… Босая… – проговорил Витька ей в спину, идя по темному коридору.

В свете из кухни Лариса, не оборачиваясь, пожала плечами.

На лавке распахнутая сумка держала над торчащими ветками облако густого хвойного запаха. Витька остановился в дверях. Заходить в кухню и садиться рядом с сумкой не хотел. Запах этот… Из памяти о детстве и снеге стал теперь частью увиденного на склоне холма.

Пройдет ли? Или навсегда запах хвои смешается с гнилью болота и низким, выворачивающим душу воем?

– Ты как успела, фотик-то?

– Успела вот. Чай будешь?

– Нет. Не хочу.

– Поешь чего?

Витьку передернуло. Покачал головой. Лариса оглянулась на лавку:

– Унеси сумку в коридор, завтра развесим ветки. Игрушки достану.

– Игрушки? Какие игрушки? Лариса! Тут у вас такое, а ты про игрушки!

– Не кричи, пожалуйста, мальчика разбудишь.

– Да. Да, прости.

Витька понес сумку через темный коридор в маленькие сени. Ветки кололи руку.

Вернувшись, сел на свое место. Поискал глазами Марфу, но не увидел. Сунул руку под свитер, погладил кожу.

Лариса села на стул в углу, загородилась чашкой с дымящимся чаем.

– Ну, хочешь спросить, спрашивай.

Небольшой ветер, что пришел рассказать о скором утре, погромыхивал куском жести над краем окна. Далеко-далеко выла собака, шепотно-звонко, будто сидела в огромной стеклянной банке из темноты и вой отражался от стенок.

– Я не знаю… Столько всего. Я…

Звякнула ложка.

– О нем? Хочешь знать о нем?

– Мне завтра с ним говорить. И с Наташей. С Васькой. А как? После того, что видел, как?

– А что видел?

Витька задумался. Поднял голову, стараясь поймать ее взгляд.

– Скажи сперва. Там лиса была. А потом – ты. Куда она делась? А ты? Домой босиком прибежала, за нами вслед.

– И что?

– Лиса эта… Это ты была – лиса?

Женщина усмехнулась, поправила за ухо растрепанные пряди.

– Я была.

– Но как?

– А какая разница? Ты носишь на себе нарисованную змею, разговариваешь с ней. И кажется, даже летаешь. Так что тебе до лисы?

– Ну, да. Да… Тогда расскажи… про него. Я тебе сам рассказать хотел, что было там, на склоне, с самого начала. Но ты, получается, видела.

– Видела, Витенька.

Опустила горячую чашку. Подвинула вазочку с сухарями, стала вертеть на столе, проводя пальцем по блестящему краю. Усмехнулась.

– Витя, ты про Дарью-то знаешь, что было у них с Яковом Иванычем когда-то. Сам говорил мне.

– Ну… Знаю, – Витьке очень хотелось, чтоб Марфа пришла, вспрыгнула на колени и, ничего не спрашивая, сидела, подставляя теплую спину.

– И обычных горестей, человеческих, тебе, значит, не хватило, чтоб Якова свет Иваныча невзлюбить или испугаться. Так? А надо было, чтоб страшная сказка пришла?

Он посмотрел на золотую полоску по краю вазочки, как поворачивается под руками и вспыхивает тускло, потом гаснет. И, как часто стало теперь, ответил, не думая, не успевая позаботиться, обидит или нет, тот ли ответ, которого от него ждут.

– Я это помню. Все время в голове сидит. И Наташу видел, на катере, как он с ней. Я таких видел, как он. Но… В нем еще есть, что-то, сильнее его прошлого. Как посмотрит и заговорит, будто в плен берет. Ну, как сказать про такое… Слова все на ум идут глупые. Он как… чарует. Хотя, так про женщин говорят, да?

И, мучаясь от неумения объяснить словами то, что чувствовал в себе, глянув на собеседницу, попросил, а не спросил:

– Понимаешь? Меня?

Лариса оставила вазочку. Откинулась на спинку стула, сложив руки на коленях, прикрыла глаза. И, кивнув на последний беспомощный вопрос, заговорила:

– Еще говорят – прельстителен. Знаешь ведь, о ком это, нет? Не все книги, значит, читал, узнаешь еще. А понял ты верно. Он – хозяин. Из земли пришел. Особой нечистой силы в том нет. Другое есть. Глухая крышка, которой он закрывает своих детей. Нас. И всем тут неплохо, под крышкой, ну, или под одеялом. Но тем, кто хочет вырасти выше, к небу, тем жить здесь нельзя. …Вот они и не живут.

«Не живут»… последние слова отозвались вторым, безнадежно-угрожающим смыслом, будто из приоткрытой печи выпал на светлую жесть кусок черного пепла.

– Он – не человек?

– Он человек. И еще больше, чем человек. Пока живет, а жить он будет здесь долго, и после, если родит себе такого же сына, сын будет длить его род, – будет он держаться корнем за эту землю, брать из нее силы. И силы эти ему для того, чтоб держать равновесие этой земли.

– Хорошее равновесие! Болотом от него пахнет. Это неправильно!

– Может быть. Но в этой земле случилось именно так. Знаешь, как бывает, вырастет на скале яблоня, ветром ее бьет, землю смывает из-под корней. А она уцепилась и выживает. Ствол кривой и ветки страшны на вид. Но яблоки родит обильно. И силы в ней столько, что другим, с прямыми стволами, ухоженным да присмотренным, не снилось.

– Ты что, его защищаешь?

Лариса покачала головой:

– Нет. Но я часть этого мира, этой земли. Мне всего-то назначено было жить здесь и ждать тебя. И не дать тебе погибнуть. Вот я и живу.

– …Наша земля стара, мастер. Когда-то прошла она муки рождения, вставали дыбом камни и раскалывалась степь, глотая деревья и зверье. А после все умирилось, достигло своего предела. Но нет в ней старости. Она не дряхлеет и травы ее каждой весной сочны, а небо полно жаворонков. Рыбы мечут икру и играют в теплой воде, потому что наше древнее море – вечно беременный живот Евы и плавать в нем – каждый раз рождаться снова и снова. Эта земля была сотворена для жизней, для множества их, и потому она не сурова. Ветры зимой лишь для того, чтоб рожденные не чахли от неги, штормы – выбивать из легкий застоявшийся воздух, солнце – выжечь гниль, способную сожрать живое еще до смерти. Потому эта земля всегда рожала и много. Она похожа на рыбный садок, в котором воды и рыбы поровну и потому вода сама, как рыба, как жизнь. Но из-за этого земля наша насыщена смертью. Ведь все имеет срок и, чем больше жизней, тем ближе и роднее их смерти.

Люди всегда были здесь. Ты знаешь, что когда-то в этих землях было больше дождей и деревьев? Там, где сейчас степи, стояли рощи и народ кочевал, как играл. Конечно, не как в библейском раю, но горести и непогоды были, как жестокая игра подростков, не более. И песчаные побережья всегда были заселены ловцами морских рыб. А позже сюда пришли греки и возделывали столько пшеницы, что вся Греция ела хлеб этих мест.

И потом, и после, всегда люди жили на этих землях, как в доме. И оттого, что в доме этом хватало всего, невидимые стены его росли и крепчали. Никого не прогоняла природа, никто не вынужден был, таща за загорбке выживших детей, уноситься, подобно перекати-полю, чтобы пустить корни в других местах.

Но всегда появлялись те, кто беспокоен. Кому мало лишь есть, спать и дышать ветрами до боли в легких. Те, кто смотрел в небо и хотел летать. Они причиняли беспокойство мерно живущей земле. И тогда дом этих мест сам исторгал их. Или обволакивал, как дерево корой и древесиной застрявшее в нем железо. Понимаешь?

– Кажется, да… Если сказать просто, то ешь, пей, люби, размножайся и не смотри вверх?

– Да.

– А если посмотришь?

В глазах Ларисы, лисьих, с поднятыми к вискам уголками, отражалась обычная лампа в абажуре с оборками. А казалось Витьке – пламя костра.

– На то и есть хозяин. Оберегать дом. Держать все в равновесии.

Ветер за окнами стих и издалека приходил мерный шум прибоя, привычный до тишины. И в тишине стало слышно, как каплет в кране вода и сама по себе поскрипывает в коридоре половица.

Лариса провела взглядом по грубым полкам у своего плеча, цепляя глазами одно за другим, и Витька следовал вниманием за ней: старая ваза, стопочка мисок, кусок камня с отпечатком древних ракушек, связка чабреца, кастрюля с вмятиной на сером боку, обтрепанные корешки лежащих книг, стакан с чайными ложечками…

– Что же… – Витька не знал, что спросить, а хозяйка ждала, прикрыв степные глаза, похожая на невозмутимую каменную статую в степи.

– А рыбы? Наташа сказала, те, кто с ними ныряет, потом умрет. Кто-то из них. Зачем? Разве должно так? Он там на холме – эту рыбу ел. Жрал.

– Мужчинам проще, Витя. Взгляд их высок и мысли просторнее. Но не только им летать, сам знаешь. Думаешь, девчонки бегут в летнее полнолуние к отмели с малым горем в кулачке? С малым туда не побежишь. С высокой тоской бегут, просто не все понимают этого. Вот и привязывают высокую тоску к низкому колышку: мальчишка бросил, красоты побольше, чтоб через нее счастья… да мало ли у кого какие низкие колышки. Но земля чует, кто готов летать. И защищается. И демон-хранитель тоже.

– Значит, они все в опасности?

– И все знают это. Чтоб сами решали, готовы ли на смерть пойти ради своей тоски.

Она снова взяла чашку, отхлебнула. Аккуратно откусила кусочек круглого печенья, сверкнув золотыми коронками в углу рта. Витька огляделся беспомощно, собирая мысли. Кухня стояла вокруг, обнимая сидящих за столом обыкновенной привычностью. Стол, лавка, печь. Полки, раковина, кастрюли. Вот только на его груди дремлет, пригревшись, живая змея, превращающаяся в женщину, да пляшут крошечные огоньки в глазах сидящей напротив женщины, что превращается временами в степную лису. Бессвязный гул внутри Витьки шумел и покачивался, и ни одной пока новой мысли не выплеснуло из толкотни узнанного, не ударило сильным хвостом, разбрызгивая воду сознания.

…Ну, что ж. «Будет день, будет пища» говорила бабушка Надя, когда прибегал с сотней ужасных проблем, требующих немедленного решения. И подталкивала к приоткрытой в яркое солнце двери – жить дальше. Ну, что ж…

– Ваську жалко. Очень.

– Да, – согласилась Лариса, – очень. Но он, может быть, единственный, кто выстрадает в себе настоящего человека. И станет им. Если выживет.

Треснув, рассыпались в прикрытой печи искры. И Витька оглянулся машинально на звук.

– Он хотел показать и вот сам не выдержал. Температура. Срыв у него, да? Как же…

– Вряд ли думал, что увидит так много. Потом спроси осторожно, что он видел раньше. Теперь-то расскажет, после того, как вместе на склоне стояли.

За черным окном спало солнце – с другой стороны, за вершиной холма, и морем, и это окно не увидит света до позднего утра. Витька взял сухарь и стал крошить на стол. Ровнял крошки пальцем, выкладывал из них кольцо.

– Я думал, приехал в спокойное место. Прийти в себя, подумать. А попал вот…

– Попал. Но видно надо было тебе. Сюда.

– Зачем? Демону служить? Мне это надо?

– Надо, парень. Дару твоему надо. Не заглянув в пропасть, не поймешь, что наверху, это известно.

– А если я уеду? Вот все брошу и уеду? У меня дед в таком же поселке, отмотать три сотни километров и – такая же степь, такое же море.

Лариса поднялась, застегивая на животе серую кофту, прошла к раковине, сполоснуть чашки:

– Сможешь, езжай.

– Я сам хочу решать! А тут все мной вертит. И всем от меня что-то надо! А я?

Женщина пожала плечами, ставя мокрые чашки на полку. Повернулась. Но не успела сказать, из коридора послышался тонкий крик. Когда вбежали в комнату, Васька сидел на постели, прижимая зажатое в кулаках одеяло к подбородку. Из-под сомкнутых век текли слезы.

– Он ее съест. Съест! Тетечка Лариса…

– Тут я, маленький, тут.

Присела на кровать, обнимая мальчика, гладила по голове, вытирала пальцем мокрые дорожки на щеках:

– Ну, что ты, это сон, плохой сон. Никто не съест.

Вася открыл глаза и Витька вздрогнул, увидев в них отраженные огоньки не отсюда.

– Он съест Луну. И Наташу…

Покачивая мальчика, Лариса обернула лицо к Витьке. Четыре маленьких костра плясали в глазах, смотревших на него.

Витька постоял. Подошел и присел на кровать, заскрипевшую старыми пружинами. Взял Ваську за каменный кулак.

– Вась, я буду тут, с тобой. Не уеду. Поборемся, да?

– Правда?

– Конечно!

Васька разжал кулак, осторожно взялся за Витькины пальцы горячей рукой. Вздохнул.

– Ты смелый.

– Ну…

Лариса уложила мальчика на подушку, поправила одеяло. Он закрыл глаза, улыбаясь. И когда двое на цыпочках выходили из комнаты, сказал вдогонку, уже засыпая:

– Без меня не вешайте игрушек, я тоже хочу.