Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

63. СЕРЫЙ ДЫМ

Серый цвет не бывает скучным. Что ни возьми серое, в нем есть еще что-то, под тем, что видит глаз. Серое дерево, потерявшее цвет, расскажет о солнце и дождях, превративших цветное – в жемчуг. Серое перо горлицы таит в себе звук из горлышка птицы, опоясанного черным полуколечком, а еще – ветра, на который опираются крылья. Серое море поутру схоронило в себе ночную темноту и лежит гладко, ждет солнца, еле заметно наливаясь нежным перламутром. Цвет всех цветов, изнанка радуги, цвет таящийся и прячущий в себе множество всего.

…Серый дым, рожденный из огня на сухих стеблях трав, расползался по залу, вытекал из щелей, и стены не были ему помехой, проницая все, вытекал в ночь, светясь, располагал в темном воздухе высокие колонны и колышущиеся полотна. И был, как туман, в который вот-вот придет солнце с птицами. Или – луна с ночными зверями. Мелкие степные звери менялись, глотнув серого дыма, и травы вспоминали, откуда растут, поднимая налитые соком головки цветов. Сама земля подавалась навстречу туману, мягко кругля спины холмов и подставляя сложенные ковшиком ладони низин.

Над морем серый туман прикасался к воде и вплывал в нее, достигая укрытий, в которых дремали зимние рыбы и они, шевеля жабрами, вспухали огромными боками, поворачивались и разевали зубастые пасти, разглядывая множество нового корма – лентами извивались неясные черви, прыгали прозрачные креветки, лились щупальцами в толще воды жемчужные анемоны.

Только рыбы-Серебро как стояли неподвижно, натянув струнами сильные тела, так и стоят, не меняясь. Ждут, когда из-за воды и ветра придет к ним зов вечной тоски, что звучит, если жить становится невмоготу. И по этому зову пойдут рыбы-Серебро всей стаей, распахивая веером плавники, двигая из стороны в сторону мощными хвостами, дать утешение, последнее. Их не меняет серый дым вечности. Они сами – вечность, и созданы были, чтоб никогда не умирала последняя надежда.

А дым все ползет и летит, переваливая через макушки холмов, чешет его, как овечью шерсть, рыжая зимняя трава, и становится зеленой. Дым скатывается в ложбины, питает крохотные ручьи, они набухают, и на спине теплой воды, парящей в зимнем еще воздухе, дым идет дальше. К людям.

Но костерок невелик, бронзовое окружье подноса хранит горсть древних трав и скоро догорят стебли и листья, дотлеют, оставляя дым в одиночестве. Он гуще всего в сердце «Эдема», в светящейся уже темноте просторного зала, растворяет стены и перегородки, съедает ненужную одежду, разъедает внутреннюю кожу людей, что до сих пор мнили себя лишь человеками. За пределами «Эдема» дым светлее и прозрачнее, внешний мир силен, и на холмах, в лощинах и на тропинках – все перемешано.

Потому среди лиан сидит скучный степной суслик, он выскочил и рассердился, не увидев звезд за деревьями. А рядом с перекрученными стволами, не дав туману отвоевать вершину холма, растет упорный чертополох и хоть стал он гуще и злее, но все равно по-зимнему сухой и видом привычный.

Самые длинные щупальца дыма, теряя силу, добрались до поселка и расползлись узкими переулками. И там, вдохнув и закашлявшись, свернул, наконец, голову праздничной курице Степан, старый рыбак, то всю жизнь жена делала, да уехала к матери, и вот Степан не пошел в гости, ест колбасу один, растопырив на столе магазинный пакет. Два часа до курантов, а поругался с шурином. И курица эта, чтоб ее… Но вдруг все оказалось просто. Рубать не стал, взял в руки горячее глупое тело и, зажимая подмышкой, повернул рукой маленькую голову с гребешком, слушая, как хрустнуло. Неся в дом уже ощипанную, подумал, теперь с горячим будет, как у людей. А там и к шурину заглянет. Дым остался снаружи, умирая, и умерла вместе с ним мысль, которую Степан не успел додумать – «посмотрим, как у того шея сворачивается»…

… Дым смешался с запахом сигаретки, что курил на крыльце злой от обиды на Ленку Митяй, весь вечер она ему глазки строила, а вот махнула водки и танцует с этим, Колясей толстозадым, дать бы ему коленом. Митяй целый день радовался, родителей нет, только свои пацанва и телки, надеялся, Ленка ночью даст, а она, из-за того, что у толстозадого мать на базе и шмотки, теперь вот… Он затянулся и раскашлялся, морщась от резкого запаха. Прошел в дом, задевая локтями гостей, и сразу к танцующей парочке. Хотел дать Колясе под зад, но посмотрел на Ленкину длинную спину, обтянутую трикотажной кофточкой, и передумал. Намотал на руку подкрученные локончики, чтоб голова ее запрокинулась, потащил в дальнюю комнату. Там, выдыхая из легких серый дым, ночи и не дождался. А Ленка, рот для крика разинув, глаза на него расширила и стала мягкая вся. Только дрожала.

… Маленькие, незаметные уже почти щупальца дыма вползли в раскрытую дверь большого дома Ритиных родителей, где стол накрыт был длинный, через две комнаты, как на свадьбе. И Ритина мама, звякая хрусталями в три ряда на шее, подняла золоченый фужер, сказать тост, и вдруг завыла странную песню с незнакомыми чужими словами. И все гости, складывая над головой руки, закачались, дергая плечами, запели следом те же слова. Они уже и вставать начали, потащили с себя, рассыпая цветные пуговицы, – бархатные и люрексовые платья, хрустящие наглаженные рубашки и узорчатые турецкие свитера, но дым рассеялся, и остались сидеть, накинулись на еду, разрывая жареных птиц и черпая руками гарниры из больших блюд.

И только на подступах к старенькому беленому дому, чей огород, забранный проволочным забором, упирался калиткой в склон холма, щупальца дыма замирали. Расползались вокруг, тычась слепыми кончиками в надежде найти хоть щелку. Но невидимый купол берег дом, сад с огородом, два сарайка. Берег сидящую в кухне женщину с тяжелыми волосами, прошитыми сединой, и серую кошку египетского вида, но с русским именем Марфа. А они берегли книгу…

Лариса оставила книгу на коленях и, повернувшись, вытянула по столешнице руки. Рассматривала. Пальцы с выпирающими от работы суставами. Морщинки на них. Квадратные ногти, не особо красивые, но гладкие, розовые. На указательном пальце ссадина свежая, печет немножко. Но тут поняла, разглядывает – отвлечься от того, что дрожат. Руки лежали, касаясь отодвинутых чашек и сахарницы, и мелко тряслись. Книга вздыхала на коленях и немного ворочалась. А из темного окна доносилось тихое, на грани слуха, гудение. Такое тихое, что хотелось подкрутить громкость, и если невозможно выключить, то прибавить, чтоб слышно. Но нечего было подкручивать. Лариса зашарила глазами по кухне, избегая смотреть на двери, куда ее вдруг потянуло. Выйти в коридор, сунуть ноги в старые сапоги, пройти ночным садом и открыть калитку, заднюю, ту, что выходит на склон. И пойти, пойти, держа перед собой книгу. А калитку и двери оставить распахнутыми. Настежь, пожелав, пусть приходит в них серый дым.

Подняла руку, тяжелую, чужую и положила на другую. Прижала, утишая дрожь, и закусила губу. Нельзя открывать. Идти самой придется, но нельзя оставлять дом без защиты, он – единственное место, где можно дышать. Хотя бы дышать.

«Когда пойду», наказала себе шепотом и сердце отозвалось испуганным стуком «пойдешь все-таки?» Она в ответ повторила с нажимом, хрипло, вслух:

– Да. Пойду. Как пойду, то все закрою. На замки. А ты, Марфа, будешь стеречь.

Марфа мурлыкнула согласно и, прижимая уши, заворчала низким глухим голосом, как ворчат кошки, чтоб не отняли пойманную мышь.

– Вот и молодец.

Бился в стекло мерный, еле слышный звук, будто далеко-далеко тяжелым бревном в кованые ворота. Страшно. Всю жизнь ждала и недавно еще радовалась, хоть и знала, не будет просто. И будет страшно – знала. Но вот он пришел, страх, и ему не надо отпирать замки. Как же страшно!

Но есть еще время, его немного, по человеческим меркам – два-три часа. Можно растянуть, а можно собрать, будто сжать в кулаке, чтоб время вспотело и стало, как кусок глины, сначала влажный и послушный, а после – высохший на солнце. Но что ни делай с ним, оно кончится. Для того жила тут одна, будто спала, ходила в степь днем и убегала ночью. Проводила сначала замуж, а потом в город взрослую дочь. Потому что ей надо было – одной. Ждать.

Лариса вдруг вспомнила Генку. Не теперешнего, а как был маленький, младше Василия. И приходил с ведерком и денежкой. Взяла книгу в переставшие дрожать руки. Книга распухла, стала толстой и неровной, между страниц высовывались кончики листьев и длинные шерстины, незнакомые волокна. Прижала обложки покрепче, до тихого писка.

– Ну-ну, – сказала, – не нужен мне твой мир, пусть туда ходят те, кому дальше начертано. А я свое дело знаю. Оно у меня одно, но сделать его надо по-хорошему. Понятно тебе?

Погладила книгу по молчащим обложкам, положила на стол. Закрыла глаза и стала ждать своего часа.

В ярком доме, шумном криками и хоровым пением, мучилась за столом Даша. Нахмурившись, прижимала руку к виску, а то к сердцу, улыбалась сидящему рядом мужу, успокаивая, и снова хмурилась. В ушах стоял далекий постук. Гудение тихое и через него бум и бум. Николай отодвинул рюмку, напрягся весь и смотрел с просьбой, может, бросить все и поехать домой? Машина у ворот стоит, сели и кто заметит?

Покачала головой и подняла свою рюмку – чокаться со всеми. Вроде успокоился. На время. Даша сбоку смотрела на большой нос, волосы, зачесанные на лоб и все падавшие на уши. Вот так он с ней и живет, как со своим маяком – все время в тревоге. Как принял тогда на себя ношу, так и тащит по жизни. И ведь, кто бы подумал, маленький, тщедушный. А внутри – будто стержень стальной вколочен. Слышит ли он то, что она сейчас слышит все яснее? Наверное, нет. Потому что всю жизнь слушает только ее, от припадка до припадка живет. И доброта его тяжела, как мешок с камнями, давит ему спину, пытась согнуть. За двоих добр, ведь надо за жену болеть душой, маяться тем, что нет детей, и тяжелая его доброта понукает – предложить жене другого найти, горячего, сильного мужской силой. Не всякий выдержит. А он вот…

– Дашенька? Может и правда, поедем?

– Нет, Коля.

– А…

– Нельзя сегодня, никак.

– Эй, молодожены, кончай шептаться! Ну, Дарена, шелкова попона, песню споешь?

Ленчик уже пьян до стекла, наваливается на стол, разгребая себе место среди посуды, елозит бокалом, рюмку разбил да и махнул рукой, взял поболе размером. Теперь плескает на скатерть остро пахнущую водку.

– Рано петь-то. Старый год проводим и тогда споем.

– Н-ну, тогда хоть танцы. Танцы, а? Дашка!

Погладила мужнину руку и встала, одергивая на боках вишневое платье. Из колонок длинно кричали итальянцы про феличиту, итальянское сладкое счастье.

– Танцы – можно.

Танцевать захотели все, кроме нескольких совсем уставших гостей – двое заснули прямо за столом, а молодой Тарасик давно уже лежал в дальней комнатке и хозяйкин сын нахлобучил ему на спутанные волосы бумажную треуголку, посмешить сестру. В жаркой зале стало тесно и еще жарче. Пары топтались и мужчины успевали ухватить за бедро или талию не только свою партнершу, но и соседнюю. К музыке примешивался смех и взвизгивания.

Даша усмехалась, рукой упираясь Ленчику в грудь, находила глазами сестру и улыбалась ей, успокаивая. Но, протискиваясь через качающиеся чужие бока и жесткие локти, все прислушивалась с напряжением, гудит ли, бьет ли в уши глухой стук. И когда пошла к своему стулу, даже остановилась, подумав, наверное, вот так сестра ее, рыжая Машка, перед тем, как в роддом, прислушивалась к себе – началось ли?

Что же там родится сегодня, в просторной степи у темного моря?

Даша не знала. Но из-за того, что вся жизнь ее была наполнена страданием, за себя и за своего Колю, да своего, поняла сейчас это, знала другое: уйти нельзя и уехать некуда. Раз решилась к рыбам-Серебро, и загадала желание, то приняла на себя часть того, что совершается здесь.

А Коля поможет. Казалось бы, не его это главное дело, он приставлен к своему маяку, чтоб светил и светил. Но и к ней приставлен и, может, это хорошо, что в чем-то она главнее, а он просто должен. – Держать ее над пропастью стальной своей сердцевиной.

Даша снова положила пальцы на руку мужа. Улыбнулась ему. Вдохнула, выдохнула, вдохнула… задышала ровно, заговорила с соседями по столу, кивала, смеялась. А вторая Даша в это время стояла в ней прямо, закрыв глаза и насторожив уши, как степной зверь. Готовилась, копя силы.

64. В ЧЕРТОПОЛОХЕ

Под ногами шуршали лежащие вперекрест длинные стебли, придавленные чьими-то тяжелыми лапами. Серовато-желтыми плавниками отходили от деревянистых стволиков колючие листья. Вася осмотрелся. Босиком тут не очень приятно будет. За вытоптанной полянкой такие же стебли стояли – густо наваливались друг на друга, переплетая широкие листья, и светила на них луна.

Васина тень маячила перед ним и ей не было колюче лежать на поваленных стеблях. Но надо уже выбрать один из нескольких чернеющих в чертополохе проходов и пойти потихоньку. Напрямик не продраться. Вася потоптался, примеряясь, колет ли босые ноги. Получалось, если плотно и аккуратно ставить ногу, не очень и колко. Правда, неизвестно, кто черные проходы протоптал, вот придется бежать, не до аккуратности будет. Его тревожило то, что над проходами сухие стебли смыкались, клоня колючие венцы бывших цветов. От этого проходы напоминали огромные норы.

Вася привстал на цыпочки, чтобы увидеть зарево «Эдема». Качнулась его тень, указывая на проход, который ближе всего к зареву. И он пошел за тенью к норе, плотно и аккуратно ставя босые ноги. Сухие стебли шуршали, чуть покалывая ступни.

Тень сунулась в черную нору первая и ее никто не схватил. Серый дым, покачивая уходящими в небо извилистыми столбами, светил в согнутую спину. Через пять осторожных шагов по норе Вася остановился. Попить бы… Рябое лицо луны царапали колючие черные листья. А внизу ничего не видно, ну, совсем ничего. И не слышно. Ветра нет и стоят стебли, как нарисованные.

Из темноты донеслось еле слышное шуршание. Вася сглотнул. Мимо, поперек протекло сухим шорохом и замолчало. Будто ветерок, которого нет. Еще шаг. И шажок, маленьким совсем. А дальше от страха – нет сил идти. Развел руки, дотягиваясь до стенок норы, и укололся о стебли. Перед глазами – темнота. Поднес руку к лицу и нажал пальцем на кнопочку часов. Засветилась свирепая рожа пирата на циферблате. Уже одиннадцать почти! Совсем недавно калитку притворил за собой, а уже через час Новый год! Снова шуршнуло, на это раз за спиной. Вася прижал руку к груди, чтоб спрятать от темноты светяшийся кругляшок. В голове обрывочки мыслей летали, кружились, никак не хотели выстраиваться в нужном волшебном порядке и говориться словами, того и гляди вылетят через уши и останется он вообще без слов, на всю жизнь. Что же там шуршит? Вот набросится, сожрет, косточек не выплюнет, и какая тогда жизнь?

Переминаясь по сухой подстилке, Вася дрожал, по мокрой от пота спине бегали холодные мурашки. Еще шаг вперед и уткнулся лицом в частокол стеблей. А внутри будто рогатка с натянутой резинкой, и чуть было резинка не соскочила, когда нос расцарапал. Плакать нельзя, а то совсем раскиснет. Зашарил руками перед собой, уже не думая о царапинах. Вправо – пусто. Шажок туда, и еще один. Потом сразу пять медленных. И снова, на этот раз мягко, потому что медленно шел, – уперся ладонями в прочную стену. Помахал рукой вправо, ожидая там продолжения поворота, оцарапался. На этот раз тропа сворачивала влево. Вася поднял грязное, в слезах и крови лицо и посмотрел на луну. Холодная, она рассматривала его через переплетение стеблей. И, когда снова за стеной стеблей прошуршало длинно и неторопливо, Вася, крутясь, стал быстро и неловко шарить руками, разыскивая дорогу назад.

…Выйти, выйти! Выйти! Не слыша себя, подвизгивал, как щенок, и дышал шумно, чтоб сердце не выпрыгнуло через горло. Закрутился и понял, что потерялся совсем, не знает, где пустота, из которой пришел. Плюхнулся на землю и завсхлипывал на сухую, все еще держась, чтоб не заплакать.

А вокруг ничего не менялось. Время от времени кто-то прошуршивал за стеблями, смотрела сверху луна. Вася вытер кулаком глаза. Сидел, потихоньку привыкая. Хоть тут ничего не меняется, но время идет. На пирата уже лучше не смотреть, а то снова придут слезы. Наташка там. Она такая хорошая. Она лучше всех. Как второе солнце. Ни у кого такой сестры нету. И сказать никому нельзя, потому что будут дразнить и смеяться, но Вася знал – особенная. Ей пропасть никак нельзя. А она уже скоро пропадет. Никто не знает, а Вася еще по осени в степи, когда один ходил, то все увидал. Он тогда искал грибы-ушки. Знал, где растут, а пацаны не пошли, потому что далеко. Вот и пошел сам, потому что не боится. И дома его не ругают. Нет, ругает, конечно, мать, но просто так. Сделай – не сделай, все равно наругает. …Было жарко. Вася воды не взял, а взял огурцы. Один съешь, пить не хочется и идти легко. Через три огурца дошел. Солнце жарило сильно. Сел отдохнуть у края полынной поляны. Там рядом еще маки росли, много. А потом лег. Только от куста белены откатился подальше, чтоб не нанюхаться, и стал смотреть под стебли: если тихо лежать и смотреть, то это будто огромный лес, а в нем тенек. И можно далеко идти, все разглядывать.

Вот в том лесу он увидел Наташу – как она с ним гуляла. А потом ее черные забрали, все из дыма. Вроде и гуляла с Васей дальше, но молча и становилась все прозрачнее и через нее уже стебельки видны были. Грустная стала, как печальная принцесса. А потом, как беленький дымок, и лица почти не видно, губы шевелятся, а что говорит, не слышно. Васе так жалко ее стало, хотел заплакать, но боялся дышать, вдруг она от того, что он дышит – разлетится. А Наташа села, смотрит на него маленьким лицом и из глаз кап-кап… Легла под стеблями на бок, свернулась калачиком, вроде, не она большая, а он ей старший брат теперь. Стала будто засыпать и все прозрачнее становилась. А на спине ее стали как бы крылья показываться. Вася и дышать перестал, только смотрел.

И тут как зазвенит над ухом! Как замекает! Пришли козы, дуры с желтыми глазами. Он подкинулся весь, стал на них руками махать, чтоб не наступили на сестру. А как поглядел снова – пусто в маленьком лесу, совсем пусто. И только бабка, что с козами, стала охать, ах, заснул внучек на солнышке, да без шапки, иди-иди скорее, от полыни да белены с маком, нельзя рядом с ними спать, душу проспишь и сердце. И стала Васю крестить. Он бы ее и наругал тогда, чтоб своих козищ не пускала туда, где хорошие люди в полынном лесу гуляют. Но она все крестила его коричневой рукой и Вася не стал. Ушел просто. Даже грибов не стал искать, так было печально из-за Наташи.

Теперь, в черной норе, заблудившись в безразмерном мире, где все перепутано, Вася подхватился, вскочил, сжав кулаки. Он же еще по ночам церкву видел! И с матерью несколько раз ходил, но в настоящей не понравилось ему, бабки в платочках смотрят, вроде он пришел на абрикосу залезть чужую. А пахло там хорошо, свечками и еще сладкими травками. Как в степной церкве, что ночью. Не то, что здесь, першит в горле от сухой пыли старых стеблей. Да еще гудит что-то все время, вроде толстые комары летают. Зато он помнит молитву. Зашептал, сбиваясь и оглядываясь на шорохи:

– Отче наш, иже еси на небеси…

Шептал, думая урывками, надо ведь Бога попросить, а он стал молиться и о чем просить, не решил. И что ему Бог, вырубит все чертополохи на горе?

– Да святится имя твое, да приидет царствие твое…

Но пусть Бог сделает, что сам решит. Главное, пусть он знает, Васе очень надо попасть в «Эдем» и побыстрее!

– Во имя Отца и Сына и святого Духа, аминь.

Дошептал и перекрестился грязными пальцами. Прислушался. Позади, совсем близко, зашуршало, потрескивая, снова – мимо. И ничего не случилось. Вася опустил голову, собираясь заплакать. У самой ноги, освещая запачканные пальцы, мерцал огонек, тусклый, но немаленький, с ладошку размером. Светилявка!

Вася присел на корточки и потрогал резиновую спинку:

– Ты чего тут, глупая? Ты же без моря пропадешь!

Светилявка собрала на макушку все глазки и посветила Васе прямо в лицо, даже щекотно носу стало. Проскрипела что-то. Подсовывая под мармеладное тельце руку, он улыбнулся:

– Ну, иди сюда. Воды у меня нету с собой, но тебе тут никак нельзя. Если выберусь, сразу побегу, выпущу тебя в море.

Поскрипывая, светилявка перетащила горсть глазок вперед, покачала ярким лучиком света и указала им, как фонариком – вот куда идти.

– Пойдем, – Вася вытянул вперед руку и, освещая себе дорогу, пошел в черную витую дыру.

Вдвоем было нестрашно. Он брел без остановок, шепотом рассказывал светилявочке, как заблудился, и вообще все рассказывал, кусочками, перескакивая с одного на другое. Она лежала смирно, подобрав под себя зыбкие ножки и только перетекали на круглом горбике спины глазки, показывая направление.

– А Толька стал драться со мной. Он толстый, большой и как навалится, просто, как слон, ажно дышать не могу под ним. Стал деньги просить. А у меня и нету их. Он говорит, ты у мамки залезь в кошелек и возьми мелкие, она не заметит, и по башке меня треснул. А тут Наташа налетела и его за ухо. И потащила. Он на ухе крутится и ревет. Боялся, что она к мамке его пойдет и Толька тогда получит ремня. Но она его сама оттаскала. Знаешь, а я тогда бежал следом и рраз, пнул его под колено. Так Наташа потом, когда прогнала Тольку, то мне рраз и по темечку. Сказала, в плену врагов не бьют. А после поцеловала. Я маленький еще был, маленьких-то можно, целовать…

Луч светилявки уперся в огромную чешуйчатую голову и осветил неподвижные глаза, размером с Васины кулаки. Темные, с вертикальной чертой зрачка, и обведены по кругу золотой мерцающей каймой.

В полной тишине, без шорохов, шагов и Васиного голоса, проскрипела и смолкла светилявка. Без единого звука раскрылась пасть, усаженная игольчатыми зубами и показался черный раздвоенный язык, подошел к лицу и тронул его, как слепой ощупывает то, что не видит, но легко и быстро. Волна чужого, душного запаха от разверстой пасти толкала в лицо. У Васи задрожали колени. Язык ушел, втянулся в уже закрытую пасть, оставив снаружи самый кончик двумя узкими плеточками. От головы вниз продолжалась в темноту шея. Там, в темноте, наверное бесконечное, тулово и оттуда приходило шуршание.

В неярком свете Вася рассмотрел узоры по широкой спине. Такие же почти, как на Витькиной татуировке. Сказал хрипло:

– Мне надо туда. Там «Эдем» и Витя там. Нет. Там моя Наташа. Мне надо к ней! Вы меня пустите!

Выражение глаз-плошек не изменилось. Но снова распахнулась огромная пасть и Вася закрыл глаза, чтоб не смотреть на ряды зубов и клыки по бокам. Нарастающее шипение перекрыло назойливый далекий гул, от которого у мальчика по спине бегали мурашки. Где-то за стеблями чертополоха раздалось ответное шипение, и дальше еще. Зашуршало там и сям, мерно, без перерыва. Стоя с закрытыми глазами, держа на затекшей руке тяжелую светилявку, Вася увидел как бы сверху, бескрайнее поле, проточенное черными ходами и себя, маленького, грязного, с огоньком в руке. Вокруг ползали все это время, огромные. А он шел и рассказывал глупости всякие про Тольку…

Зашуршало еще ближе, рядом и коснулась бока прохладная текучая чешуя. Вася дернулся и посмотрел. Лился рядом с ним изгиб тулова, оборачивая ноги, и пришел из темноты острый хвост, согнутым кончиком толкнул его в грудь и мальчик повалился на подставленные петли. Сильная петля захлестнула, отрывая от земли. Вася уперся в твердые мускулы туловища и закричал. В ответ зашелестели стебли чертополоха и все. Трогая лицо, конец хвоста нашел его макушку, взъерошил волосы и чуть пригнул ему голову. Все пришло в движение. Он плавно ехал, опираясь обеими руками, чуть покачивался, нагибая голову, чтоб не хлестали лицо колючие ветки. И вдруг зашлепал ладонями по сухой коже:

– Подожди! Да подожди же, пожалуйста! Там светилявка, я уронил! Я должен ее. В море!

Движение замедлилось. Вася приготовился спрыгнуть, задергался в неподвижной петле. Но из темноты вынырнул хвост, охвативший малой петлей вялое тельце, еле мерцающее от испуга, сунул его ближе к руке, и Вася схватил светилявочку, накрывая ладонью. Сказал шепотом:

– Спасибо.

Огромная змея снова заскользила расписным телом по круглой норе.