Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 36 страниц)

19. ЛИСА В СТЕПИ

Под черным ветром, забывшем о сне, бежала лисица. Поднимала морду и седина на ней блестела в свете обледеневшей луны. Но чаще смотрела вперед себя, вытянув черный нос и остря уши, шоркая боками по стылым метелкам зимней травы.

На холм, под неровную луну, и вниз, по склону, угадывая точеными лапами на макушки взрытых коровьими следами глин. По лощинам, изредка поцокивая когтями на мелком ледке ручьев, оставляя на черных ветках ворсины зимнего меха.

Маленький снег, надутый в низинках, наверное, поскрипывал, но ветер поверху ровно гудел, смешивал звуки, обдувая холодные звезды.

Далекий луч маяка светил, уменьшаясь и снова наливаясь ровной звездой. И темное ночное море за ним несло на верхушках волн белые светы пены.

Далеко. Уже не слышно моря и не видно его даже с холмов. Только лунная степь и качаются по ней, поверх травяных щеток, скелетики длинных стеблей.

От мерного бега жарко бокам и сладко хватается ртом ледяной воздух вперемешку с белыми крупинками. Все дальше от глаз мерно бегущая внизу темная земля, обжигающая холодом кожу уже человеческих ног.

Остановилась, выпрямляясь, когда впереди, на склоне, замаячил черный силуэт, будто вырванный из бумаги. Неровные плечи часовенки сливаются с темнотой, и только небольшой купол с голубыми точками лунного света – на круглом боку и на макушке креста, – четко нарисован на фоне серой травы и иголочек звезд.

Пошла медленнее, приминая сухие стебли жаркими от бега босыми ступнями. Мокрой рукой омахнула горячую шею. Прибрала волосы, стянутые на затылке лисьим хвостом. – Растрепались, затянула потуже. Подошла, тихо ступая, к старым стенам с камнями, торчащими из облезлой штукатурки. Взялась за крутолобую кованую шишку на двери. Ветер тут тише, бросался с другой стороны. Потому открыла легко. И ступила в темное нутро.

Пусто. Заброшено давным-давно. А даже и не помнит никто из местных, когда была тут часовня, в которой белили стены, латали обитую старым железом деревянную дверь. Ветер снаружи, обнимая купол, пел, шуршал, выл свои степные песни. И шевелились на земляном полу сухие листья кустарника; ветка полыни, проехав, зацепилась за кованую подставку для свечей.

Лариса достала из кармана широкой рубахи тонкую свечку, замотанную в тряпье, чтоб не сломалась, – когда по степи, по рытвинам и лощинам. Засветила. Рыжий хвостик пламени вытянулся вверх, согрел ладонь и запрыгал, слушая ветер.

Глянули на свет из-под тусклого золота окладов темные лики.

– Господи, – сказала. И откашлялась, засмеявшись, снова припоминая детский страх, – вечно забывала, с какой стороны на какую креститься и бабка толкала ее под бок, крепко сжимая сушеные губы.

– Молитвы скажу, Господи, знаешь. Всегда прихожу к тебе, с молитвами. Но до них и после них, про него скажу. Не дай ему ошибиться, Боже! Пусть его ведет сердце и пусть он знает, что не знание важно сейчас, не голова, а – сердце. Пусть к тому часу, когда придется ему стоять, за всех, за нас, живых, с горячей кровью, за неразумных, пусть он поверит. Пусть и не в тебя, ты ведь знаешь, не умеют, боятся, шарахаются, прости уж. Пусть поверит в то, что знанием не накормишь жизнь, это не зайцев в степи полювать. Поверит. Дай ему, Господи, этой веры. Сил у него хватит. Но когда увидит все, что здесь делается, пусть не остановится думать, по полкам раскладывать.

Свечка, за гривню купленная в деревенской церкви, клонилась, капала на черное железо розетки желтым воском. И только пламя круглилось огненным сердцем, сходя на нет, указывая острием в верхние решетчатые окошки под самым куполом.

Говоря слова, женщина подошла ближе к образам и, глядя в темные лица, на обломанные края дешевых икон, опустилась на колени. Заговорила молитвы, кланяясь и кладя кресты, правильно кладя, как надо. И просила, пока не пришла к решетке окна луна, налить в пустоту старой часовни голубого ночного света.

Вплетала в молитвы имена, просила за дочь и за Ваську, за непутевую Наташку и дочку ее Машуту, что так хорошо из пластилина лепит и картинки ее даже на выставку в город возили. А когда луна, подойдя ближе к окнам, потрогала холодным лучом зрачки глаз, расширенные ночной темнотой, привычно попросила – за Яшу…

И снова говорила о Витьке, начинала рассказывать, но спохватывалась и махала рукой со словами «ну, сам ведь знаешь, получше меня. Но все равно…»

А потом посмотрела на луну, что ворочалась за черной решеткой, не умещаясь, показывала обгрызенный бок. И встала, опираясь рукой на затекшие колени.

Поклонилась и пошла к выходу.

Дверь за собой прикрыла плотнее, оставив внутри только один живой огонек среди догоревших ее прежних свечек.

Хотя и знала, никто не придет, днем уже давно нет тут часовни, и другими ночами ее нет, ветер не вклинится в полуоткрытую дверь. Пока не настанет пора снова купить в церкви тонкую свечку и сюда, ночью, бежать через черную траву. Ей одной.

Стоя спиной к старым камням, смотрела на выстуженную степь. Спящая до весны рыжая глина, а в ней не слепленные когда-то шумными греками чаши, по таким щелкнешь ногтем и звучат тонко, будто и не из земли делались. Спящие в глине маленькие степные цветы, которые ни в букет, ни в вазу, а просто – идти, хватая ртом сладкий весенний запах и смотреть, чтоб снова болело сердце. …Полынь, от запаха которой летом закружится голова, чтоб напомнить, постукивая крепким пальцем по морщинам на лбу, – знаешь ведь, как она кружится сейчас у тех, кто первый раз, в живой темноте, без холода, вместе… Держат мир. Всего-то, убежали от всех, легли на брошенную тонкую рубашку и – держат его пронзительным счастьем, что приходит и приходит, снова и снова. К ним, а потом к выросшим детям их, и к детям их детей.

Снова потуже затянула хвост, закинула за спину и пошла, пошла вниз, все быстрее, крепко ставя на жесткую траву босые ноги. …Потрусила, переходя на легкий степной бег под мягкими лапами, приближая к траве глаза, что с каждым шагом видели в темноте лучше.

Перед серым утром, которое уже вот-вот, – с холма будет видно море, а услышит она его раньше. И остановится на верхушке последнего перед поселком холма, поднимаясь, отталкиваясь от земли пальцами, переминаясь снова босыми человеческими ногами. Раздувая ноздри, жадно задышит двойным запахом моря и глины под травами. Чудны дела твои, Господи! Столько лет, и все рвет сердце этот запах, оттуда, из-под копыт скифских коней и бортов рыбацких эллинских лодок. Полынь, чабрец и мокрая рыба. …Успеет вернуться, пока все еще спят. И сама поспит, прижимая к боку теплую Марфу, которая в доме сейчас за хозяйку, смотрит в окно, сторожа серые уши.

20. ДЕВОЧКИ

Просторная гостиная смотрела на пологий склон холма окнами, забранными белоснежным тюлем. У самого окна торчали зубастые колья серого заборчика, а поверх них расписанный иероглифами тропинок рыжий взгорок. И за ним – ярчайшей синевы утреннее небо. Пластмассово тикали в комнате на стене золоченые часы, мельтешил шепотом цветной телевизор. В полуоткрытую дверь засвистел из далекой кухни чайник, звал к себе.

– Том? Томка! Брось свои ногти, сделай кофе.

– Сама сделай. Твой же дом.

Темноволосая, лежащая поперек кресла, приподняла над пухлым подлокотником загорелую ногу и дернула, смахивая со ступни тапочек. Мохнатым комком тапок взлетел и, стукнувшись о дверцу шкафа, свалился в другое кресло. Стриженая блондинка, сидящая там, красила лаком ногти на растопыренных пальчиках подобранной ноги. Аккуратно отставив флакон, нашарила на полу упавший тапок и, прицелившись, швырнула его обратно в подружку.

– Дура! – закрылась рукой темненькая, – щас я вторым в тебя!

– Хватит, Ритка!

– Не ори. Сачкуем.

Ритка, потягиваясь, свернулась уютно в большом кресле и стала тыкать в пульт телевизора. Чайник свистел. Девушки переглянулись и, вздохнув, поднялись одновременно. Тут же упали в кресла снова, цепко следя друг за другом и расхохотались.

– Ну ладно, ладно, – сказала Ритка, – принесу. А ты заканчивай давай, надоели твои ногти.

Чашки с кофе поставили на полированный столик, Рита принесла хрустальные лодейки с конфетами и печеньем. Установила в центре керамическую пепельницу. Подмигнув подруге, сбегала по длинному коридору в кухню и принесла на плоской тарелке четыре цветных пирожных из холодильника.

– Ох, Рит, нам же нельзя с тобой!

– Ну, что, унести? – Рита тронула кремовую макушку и, закатив темные глаза, облизала кончик пальца, намеренно громко причмокивая.

– Нетушки. По одному – можно. Никто не узнает, да?

– Яша Иваныч точно не узнает.

Подтянув кресла, сели на пол, на толстый ковер, опираясь спинами на сиденья.

– Живем, – промурлыкала золотистая и крепенькая, как молодая картошечка, Томка, стряхивая пепел с тонкой сигаретки.

– Ага. Вот Яша узнает, что мы с тобой курилки, быстренько вздует, – темные волосы Риты были небрежно скручены в пучок и заколоты бамбуковой шпилькой. Тонкие пряди, выбиваясь, паутинками свешивались на бледную под легким загаром шею и Рита, накручивая их на палец, засовывала обратно в узел волос.

– Кто ж ему скажет. Только проветрить вот, пока предки твои не появились.

За гребнем холма медленно ползло облако, такое тугое, что казалось, можно черпать его ложкой, как мороженое. Белое.

– Когда вернутся-то?

– Не ссы, подруга. Мать в Даниловке, у тетки. А у бати вахта. Он может там и заночует. Забежит пожрать и снова туда. Только баб Настя вон, телик у себя смотрит, но у нас с ней дружба навек.

Тома поставила недопитую чашку и повалилась на мягкий ковер, задирая вверх ноги:

– Ой-й, Ритуль, а чего я не знала? Я б переночевала у тебя!

– Тебе вечером домой?

– Ну. Знала бы, набрехала там. Блин, жалко.

– Я же не знала, что мать к тетке…

Девочки немного помолчали, просто так, наслаждаясь тишиной и свободой. Соскучившись сидеть на полу, Рита вытерла запачканные кремом пальцы и снова полезла на кресло, возилась в нем кошкой, устраиваясь.

– Рит?

– Что?

– Синяк у тебя. Вон, на локте.

Рита выставила согнутую руку и вытянула шею, разглядывая.

– А. Это так. Просто. Это я… в ванной упала. Утром вчера.

– Да? А на тренировке не было.

– И что? Ну синяк просто, мало ли. Стукнулась просто.

– Это он, да? Яков…

– Томк, отстань!

Тамара замолчала, сбоку посматривая на подругу вдруг похолодевшими глазами. Покусывая пухлую губу, что-то напряженно думала.

– Ну, что молчишь? Трескай пирожное, а то унесу обратно.

– Да неси. Расхотелось что-то.

– Да? Я значит, съела, а ты нет? Бросаешь меня, да? Мне теперь три часа на тренажерах, из-за дурацкого пирожного!

– Ну и что. Я не захотела и все. – Тамара отвернулась, поджала ноги и обхватила их руками.

Рита замолчала растерянно. Потрогала синяк на локте. Болит. И внутри как-то нехорошо, кажется у Тамары настроение испортилось. И пирожное съелось без удовольствия в одиночку…

– Том, ты чего? А?

– Ничего… – будто и не ей, в воздух сказала. Сидела, положив подбородок на коленки, согнув спину, перечеркнутую белой полоской лифчика. Только затылок светлый виден. Но пошевелилась и оглянулась, улыбаясь. И Рите сразу полегчало, поспешно улыбнулась в ответ.

– Ритуль. А ты не спрашивала у бабки, правда, эта зима – с рыбами? По-настоящему?

– Сейчас не спрашивала. Ну она же еще тогда говорила, два года тому. Как придет цветная зима, с летом перемешанная, чтоб зацвела в зиму ожина, это она и будет.

– А вдруг не эта, а следующая?

– Ну и что? – Рита пожала плечами беззаботно, – нам какое дело?

– А ты спроси, а? – Тамара убрала с колен руки, подползла поближе к креслу, заглядывая подруге в лицо. Та стала серьезной.

– Зачем тебе? Ты что?

– Да так, – девочка вскочила и потянулась. Схватила со стола сигаретку и щелкнула зажигалкой.

– Том, не шутки это. Нам рано. И не дай бог когда…

– Да ладно тебе. Я просто так. Я просто вот… А ты где была, две недели тому, помнишь, я приходила, а мать сказала ты ко мне ушла?

Рита быстро глянула на подружку и покраснев, отвернулась:

– Да не помню я.

Тамара, стоя над ней с сигаретой, смотрела пристально и ждала. После недолгого молчания пожала плечами и отвернулась.

Подошла к окну и встала на цыпочки, открывая форточку. Присмотрелась:

– О! Глянь! Кто это там? – и протянула разочарованно:

– Тю, так тож Генка, кажись. Я думала этот, что приехал, фотограф. Чего это Генка все время тут бродит, чума.

– Ну, бродит. Пусти! – Рита выбралась из кресла, подошла к окну сбоку, чуть приоткрыла прозрачную занавеску. Тома внимательно смотрела на ее профиль:

– Та-а-ак. Ты что, ты в него втюрилась что ли?

– Да пошла ты.

– Рит. Ты влюбилась? В ссыклю этого? Он же из твоего класса! И закрой занавеску, дура, увидит что мы не в школе, заложит.

– Не заложит. Видишь, он сам…

– Сам-сам! Какого хера, бля! Узнает Яша!

Рита дернула занавеску, та упала на место, колыхая сказочными изгибами нарисованных листьев.

– Что ты мне тычешь своим Яшей! Что? Я теперь и посмотреть не могу, куда мне хочется? И поговорить, да?

Выхватила из волос шпильку, бросила на пол. И щеткой стала быстро расчесывать темные пряди:

– Яша то, Яша это! Мы перед ним, как зайцы, бля. Ну? Что я такого делаю, что?

– А то. Будто не знаешь что. Мы сейчас – яшина надежда. Мы – первые. Лучшие. Забыла? Ты же сама хотела и как радовалась. Дурочка дикая, тоже мне. Свяжешься с этим пацанюгой и все лето нам просрешь! У нас с тобой – будущее!

Тамара, прислонившись к стене, водила глазами за подругой, а та, в такт пластмассовому тиканью часов, мелькала по комнате – накинуть на кружевной лифчик снятую школьную рубашку, заправить в юбку, натянуть потуже, до блеска, прозрачные колготки и – в коридор, шуршать там нейлоновым пальтишком.

Заглянула обратно, блеснула темным глазом из-под расчесанных красивых волос:

– Не дрейфь, Тамаркин. Можешь еще курнуть. Я быстро, пару слов скажу ему и все.

Хлопнула входная дверь. Загремела в солнечном дворе цепью собачка Сушка, мелко затявкала, радуясь хозяйке. Тамара снова подбежала к окну, отвела край занавески. Затягиваясь, следила, как сходятся на рыжем склоне две фигуры.

– Привет, – сказал Гена и прокашлялся. Рита нащупала на косой тропинке ровное место, уперла покрепче подошвы сапожек и стояла перед ним, красиво, чуть изогнувшись. Мальчик глянул быстро, как обжег темным глазом. Нахмурился.

– Ну? Что ты тут снова делаешь?

– Так…

– Так?

– Ну.

– Геночка, какие мы, однако, разговорчивые…

Разглядывая узкое лицо, черную длинную прядь, выбившуюся из-под капюшона куртки, улыбалась по-взрослому, со значением. Ждала.

– Я контрольную хотел. Ну, ту, по социологии. Ты обещала, помнишь?

– Помню. Так позвонил бы. Или в школе сказал.

– В школе. Я ждал тут, думал, выйдешь и вместе пойдем. А потом смотрю, Тамарка к тебе.

Белое облако двигалось, наползало на невысокое солнце. По рыжей траве катилась к ним прозрачная тень. Рита подняла руки и, поправляя, приподняла и пропустила сквозь пальцы темные гладкие волосы, медленно. Мальчик сглотнул, стал смотреть на край тропинки.

– И ты не пошел в школу.

– Ну, не пошел. Вы ж тоже.

– Геночка, нам не страшно. Яков Иваныч сделает справку, что ездили на обследование. Или – тренировка важная.

– Какое обследование?

– Да без разницы! Сделает и все! А тебе, дурилка, попадет. Тебе нельзя, ты же в институт собрался.

– А ты?

Облако навалилось на солнце. На лица набежала тень, зимняя жесткая трава посерела. Рита пожала плечами, сунула в карманы пальто озябшие руки.

– Не знаю, Генка. В этом году, может, и нет. У нас будут сборы тренировочные, Яков Иваныч обещал. Если все удачно сложится, может, через год.

Генка с размаху пнул вывороченный комок глины на краю тропинки. Брызнули в стороны рыжие ошметки. На самый большой наступил подошвой, раздавливая. И покачнулся на склоне, взмахивая руками. Рита ойкнула и подхватила его за локоть, прижала к себе:

– Покатишься, дурак!

Обнявшись, балансировали на крутизне и тень соскальзывала с их лиц, как тонкий прозрачный тюль с вымытого окна. Солнце выбиралось с другой стороны облака, потягиваясь светом, разбрасывая лучи. Заблестели приглаженные вчерашним ветром полегшие стебли. И небо – синее-синее…

Рита закрыла глаза, чтоб лучше слышать у щеки хриплое Генкино дыхание. И тут же открыла, услышав стук форточки, вытянула из-за его плеча шею:

– Черт, вон Тамарка.

За блеском стекла виднелся расплывчатый овал лица. Хлопала раскрытая форточка и вытягивался в нее язык прозрачного тюля.

Рита отстранилась. Поправила наехавший на лоб мальчика капюшон:

– Ты иди, Ген. К третьему уроку еще успеешь. Про нас не говори ничего. А тетрадку я завтра, в школу. Ладно?

Повернулась и осторожно стала спускаться по мягчающей на солнце глине, ставя ногу на край тропки, заросший крепеньким спорышом. Гена стоял, смотрел, как волосы ее светят каштановым глубоким блеском на светлом нейлоне пальтишка. Сказал в спину, пока еще недалеко ушла и услышит:

– Я без тебя не поеду поступать. К Яше пойду, в бригаду.

Колыхнулись по спине длинные волосы. Рита обернулась.

– Ген… Ты с ума сошел? Ты же – умник первый. И мать на тебя… Не смей!

– Ритка! – за стеклом изогнулась тонкая фигура, в форточке, путаясь в занавеске, маячило Тамаркино лицо, – телефон, Ритка! Давай сюда, скорее!

– Иду!

Она сердито посмотрела на мальчика.

– Ладно. Завтра поговорим, в школе. Хорошо?

– Хорошо.

И снова сказал, уже дождавшись, когда отойдет подальше и, может быть, не услышит:

– Только зря. Я уже записался. Он меня взял. С апреля в море.

Уснувший перед утром норд-ост, будто начитавшись сказок, оборотился днем мягким, ласковым южаком. Гладил обветренные щеки, шевелил на спине уходящей Риты гладкие волосы, толкал надутые щеки кучевых облаков, пошевеливая их в синем небе. Синем-пресинем. Сказочном… Трогал лежащее внизу тихое море. Зеленое-презеленое…

21. ПРИГЛАШЕНИЕ В ЭДЕМ

«Убился», говорят рыбаки, подставляя утреннему солнцу жесткие морщины щек. «Убился губатый». Не умер норд-ост, нет, просто схлопнулся, пал оземь, замер, заснул, как убитый – до следующего раза. И после тишайшего утра, когда ни одна, самая тонкая ветка с забытым осенью жухлым листом не поманит костлявым пальцем, не пошевелится, приходит на место норд-оста другой ветер, мягкий, южный. В зиме он еле заметно пахнет далекими странами. И кажется, вот летом он нес бы запах щедрее, с полной руки. Но нет, летом выжарит его раскаленное солнце и останется тем, кто подставит ветру жесткие щеки и лбы, снова лишь тень запаха, будто – джунгли там? Или – цветущий влажный сад?

Об этом расскажет весна.

…Еле-еле слышен аромат ветра, и ноздри раздуваются, чтоб поймать хоть тень его, ту, что дразнит. Но зато тепл, мягок. Сперва притащит медленные кучевые облака, белоснежные и тугие. А если заснет, зевая теплым ртом, дыша изнутри тревожной влагой, то облака посереют, размажутся по синеве толстой немытой ватой и просыплют на землю дождик. Так небо сеет себя на землю, зимой, прорастая по сырой глине зеркальными лужами.

Мягко и серо. После южак спохватится, начнет наводить порядок. Похлопывая по тучам, скомкает, снова слепит из них теплые снежки облаков, и солнце, пролезая сначала в дыры, а после, сметая горячими лучами облаковую вату, позволит небу отразиться в выращенных дождем лужах. Синими глазами на рыжих морщинах степных разбитых дорог.

Витька успел прихватить утреннего солнца и неба. Вышел на холм над огородом еще до завтрака, – соскучился по теплу. Снимал сверху кривой забор из кольев разной высоты, перевитых ржавой колючкой. Снимал мрачные, будто обиженные несправедливой к нему зимой ветви инжира, невысокого, шире себя в плечах, осыпанные глянцевой темной листвой. Такой гладкой, что хотелось по ней – языком. Снимал, падая на колени, стебли травы впереплет и за ними коричневую коровку на склоне и собак – белых с черными пятнами. У теплого бока валуна, сверху обшитого желтым лишайником, снял меленькую зеленую травку. Тут, в каменной выемке, в две ладони размером – своя маленькая секретная весна, какие-то жучки ползают сонно и совсем уж крошечные, но скроенные, как большие, распускаются цветочки размером со спичечную головку.

Увлекся так, что боднул валун лбом, подвернув локоть и, чертыхаясь, поднялся. Видела только Марфа. Она взялась его сопровождать и бродила позади, аккуратно ставя чистые лапы и держа на морде скучающее выражение столичной гостьи на деревенской дискотеке. Но когда не смотрел, забывалась, уши ставила быстро, нюхала теплый воздух, подрагивая кончиком хвоста. На Витькину улыбку снова вид принимала величественный.

– Что ты там, Марфа. Иди сюда, я тебя сниму.

Выцеливал объективом царственную морду на фоне сухих метелок, ухо, повернутое в сторону дальнего шума прибоя. Снял за серой кошачьей спиной огород, с холма видный всем нутром, а в нем – Ларису в рабочем ватнике, с ведерком и секатором.

Повернувшись и, щурясь на солнце, лезущее в просвет тугих облаков, снял на фоне рыжего склона две фигурки вдалеке. Несколько раз щелкнул. Девушка, темные волосы льются по светлому пальто, а парень чуть выше стоит. Солнце на обоих. После сошлись на границе прозрачной тени, мальчик весь в солнце, а девушка – уже в серой полутьме. И вдруг обнялись, неловко взмахнув перед этим руками, застыли и солнце осветило двоих, сомкнутых. Но тут же набежала тень.

Витька выставил фокусное расстояние и снял всю огромную степь, в медленных волнах холмов, покрытых прозрачными платами облачной тени, а ближе, но все равно крошечно – две фигурки.

Улыбнулся. Хорошо! Знал, хорошо снято и катал внутри себя предвкушение, как леденец во рту, придет, отсмотрит на компе и обязательно несколько кадров будут уколом в сердце. Таким, будто сразу оттуда толчками бисерная кровь до перехвата дыхания. На секунду. А больше и не надо. Потому что потом, когда смотришь еще и еще, снова будет эта радостная игла, в самое сердце.

Остальное – в корзину. Пусть сто раз снимок хорош, наряден, правилен. Но если не кольнет в сердце, – выкинуть и правильно.

– Иди, Марфа. Вот тут на фоне неба. Сиди, я щас.

Установил камеру на валуне, нажал спуск и быстро пришел к Марфе, сел на рыжую травку. Все деревенские звуки остались внизу, за огородами и садиками, на улице и у моря, а здесь запищал предупреждающе аппарат, засветил еле видно красным огоньком. Витька сделал важное лицо, Марфа тоже. Щелчок. Рассмеялся, погладил кошку по ускользающей из-под руки спине.

– Сейчас, повторим, сиди.

Вернулся к серому камню и снова все приготовил. Заваливаясь спиной на согретый склон рядом с Марфой, запрокинул лицо к синему небу. Щекотнула кожу гладкая шкура. Оттянул ворот футболки и свитера:

– Решила с нами? Ну, давай.

После смотрел. И показал Марфе, позвав:

– Смотри, кошатина, видишь, трое нас. Марфа, Ноа, Витька. Здорово?

Марфа уркнула одобрительно и пошла вниз, к хозяйке, что махала снизу, от забора, прикрывая лицо рукой от солнца.

Витька пошел следом, оскальзываясь, расставляя локти, чтоб не уронить камеру. Набежала тень на склон и накрыла лицо прозрачными пальцами, снимая с него улыбку, как паутину: увидел сверху, у калитки притулился блестящий автомобиль, а по дорожке к дому быстро идет коротыш в распахнутой дубленке, руками в стороны, крепко ставя ноги и поводя широкими плечами.

Погладил свитер у горла:

– Вот и кончились наши с тобой каникулы, Ноа-Ноа. Что-то нам Яков Иваныч расскажет…

Марфа ждала его у маленькой верхней калитки. Смотрела строго. Витька улыбнулся с напряжением.

– Да ладно, королева. Справлюсь, чего уж.

Кошка задрала хвост и пошла к дому. Он – за ней.

Во дворе медлил заходить в дом, мыл руки под струей ледяной воды, такой сильной, что гнутый кран раскачивался и дрожал. Вода с красных ладоней плескалась на темную полосу подтаявшего ледка, змейкой уползающего к огороду. А руки замерзли так, что побоялся выронить камеру и поднялся по ступеням, прижимая футляр локтем к боку.

Яша сидел в кухне, расставив ноги в брюках тонкой шерсти, сверкая узкими носами дорогих ботинок. Локоть на столе и вполоборота к двери – не пропустить ничего. Красивое лицо горело румянцем, блестели зубы. Был хорош, как зимнее яблоко, крепок и радостен, дышал свежестью здорового мужского тела. Оно там, под шерстяной тканью брючины натянуло ее мускулистым бедром, выперло сильным коленом.

Витька кивнул, прошел в свою спальню, сунул камеру под подушку. Скинул на постель, поверх покрывала, куртку. И, перед тем как идти в кухню, глянул на себя в зеркало, подумав мельком, сто лет не смотрел, почти забыл, какой сам.

И остановился в дверях, не сумев сразу оторвать взгляда от теплого льда старого трюмо. Серые глаза, казалось, стали темнее. Или – больше? Или глубже взгляд? Скулы на широковатом лице приподняты, обтянуты шершавой от ветров кожей. И рот… Потрескавшиеся губы сжаты, в углах рта резкие складочки вниз, к подбородку. Давно не стриженые волосы рассыпались короткими кольцами, оказывается, вьются, уж и забыл, что так. И – с подбородком что-то. Как-то он выше поднят…

– Витюха! – радостный голос раскатился по беленому коридору, тоже будто яблоки рассыпались, заскакали по углам, блестя свежими боками. Простые такие – бери, кусай, брызгая сок в разные стороны.

– Ну, где застрял? Я по твою душу. Иди, чаю выпьем.

Витька пошел по коридору, унося в памяти взгляд отражения. И стало ему не так муторно. Думал, вот этот в зеркале, не так плох и видно, не слаб. Что-то в нем есть. Появилось.

Лариса стояла у раковины, терла полотенцем чистую тарелку. Пыхтел чайник. Блестели зубы Якова Иваныча.

– Если чай, шубу-то снял бы, – сказала она.

– Некогда, мать, рассиживаться. Вот нальешь, хлебну и поеду. Только со студентом сговорюсь на завтра. Ну, Витек, выбирай, где поснимаешь?

– А где можно?

Яша подставил чашку под кипяток. Зазвенел ложечкой.

– Завтра можешь в спортзале. Девчоночки на тренировку придут. Нам скоро на сборы ехать в область. Фитнес всякий.

Достал из кармана складной нож, пощелкал, любуясь полировкой и блеском серебряных накладок. Отпилил кружок лимона на блюдечке.

– А днями, после… Кажется, в море хотел? Новый ставник у нас, по берегу километров пять отсюда. С утреца выедем и все, пощелкаешь. И сети, и рыбу, и байды с катером. Идет?

Яша прижал лимон к внутреннему краю чашки и придавил, добывая из маленького солнышка сок. Отскакивали Витьке в глаза блики от ложечки в сильных пальцах..

– Хорошо. Тренировку сниму. А сети чтоб снять, мне надо будет пару раз сходить с рыбаками, без камеры.

Витька стоял в дверях, смотрел как Яша прихлебывает светлый от лимона чай. И пот выступает на лбу, бисером по резким морщинкам.

– Вона… По-взрослому все? Ну…

Гость поставил чашку на стол и поднялся. Вытер лоб белоснежным платком и сунул его в карман пиджака.

– Тогда так, Витюха. Снимешь в зале, кинешь на комп, вместе посмотрим. Если мне понравится, то и в море выйдешь. А после уже всерьез моими спортсменками займешься, как договаривались. Девчонки видные, фактурные, третий год на тренажерах, а летом – плавание у них. Деньгами не обижу.

Он прошел мимо Витьки, задевая распахнутыми полами дубленки, и из коридора, уже помахав Ларисе рукой, спросил:

– А где ж дочка-то? Вторую неделю не вижу красавицу.

Лариса поставила на полку тарелку и аккуратно повесила на крючок полотенце. Встала рядом с Витькой.

– В городе.

– Вот как! И надолго?

– Навсегда.

Зубы Якова Иваныча перестали блестеть и в коридоре стало темнее. Он покачался на носках ботинок.

– Вот как, значит…

– Да.

– Ну что ж. Как вернется из своего навсегда, ты ей, мать, скажи, Яша рад ее видеть.

Снова блеснул зубами и, не дожидаясь ответа, пошел на свет открытой двери. Прошагал по плиткам дорожки, крепко ставя ноги. Витька услышал, как заработал мотор легковушки. Закричала глупая курица, захлопала крыльями, – машина разворачивалась. И закудахтала успокоенно, – уехал, можно дальше гулять по разъезженной глине.

Витька прошел к столу, сел на лавку и подвинулся к самому окну. Смотрел, как Лариса, сжав губы, взяла недопитую чашку и подержала в руках, над мусорным ведром. Если бы кинула в него, вместе с ложечкой и тряпочным кружком лимона, понял бы. Но она, помедлив, лишь перевернула, вытряхнула лимон и сунула чашку в раковину. Села на свое место напротив, подтянула ноги на маленькую скамеечку, сжала пальцы на книжке, что всегда там, на полке под рукой. Держала, как щит, перед грудью, и не замечала этого. Смотрела, как Витька льет заварку, сыплет в чай сахар.

– Много снял?

– Что?

– Гуляли вы с Марфой. Снял-то много? Есть что хорошее?

Витька пожал плечами. Но подумал о том, в зеркале, с глубокими темными глазами, который, наверное, уже может говорить о себе без лишней ненужной скромности. И кивнул:

– Да, Лариса. Я сделал несколько отличных кадров. Будешь смотреть?

– Буду. Чаю попей и посмотрим, хорошо?

– Да.