Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

– Можно, конечно, без дорожки, по песку, в другую сторону, – сказал Витька себе. Но припомнил, как стояла Рита в номере, тянула вверх по обнаженному телу тяжелую ткань шторы – прикрыться. И глаза ее заливала темнота. Такая же, как там, в щели света из двери, на снимке, что он сделал, поддавшись искушению. Променял девушку на удачный кадр, тоже мне, мастер великий, папарацци.

Он скривился. Горели уши. Но если бы снова такой кадр, то…

– Никуда не деться мне теперь. Надо идти. Расхлебаю как-нибудь.

И пошел, вытряхивая мысли на песок, все, не разбирая, нужна – не нужна. Окна-витрины приближались и были уже не как распахнутые руки, а – оскалом широкого рта в нехорошей улыбке. А поверху, по второму этажу – окна-глаза, прикрытые веками медовых штор.

Ветер утих, из тучи, прижимающей небо к самым крышам, полетел снежок – легкие хлопья, крупные, трогали лицо и таяли на горячей коже. И Витька снова замер, глядя, как темные прозрачные силуэты парят на фоне желтых оконных пространств.

Мир вливался в глаза, плавно меняя картинки. Он все время – был. Витька кивнул и пошел сквозь легкую круговерть к дверной ручке.

55. ДВЕ БЕСКОНЕЧНОСТИ

Музыка протекала по залитым желтым светом коридорам, как тугая вода по рукавам пожарных шлангов. Затекала в уши и, кажется, готова была разнести тело. Но смолкала и начиналась другая – медленным протеканием. Там, в зале, видимо уже торопясь, подбирал музыку диджей. Иногда по коридору, подхваченные волной музыки, пробегали или проходили люди. Пока Витька шел к своему номеру, дважды мелькнули девушки, одна в серебряных босоножках на огромной платформе, а другая несла такие же в руках, покачивая их на ремешках. Омахнули какими-то перьями и запахом ярких духов, сквозь который чуть заметно – запах молодого пота.

Ковыряя в замке, Витька почувствовал себя не особенно нужным и прислушался, а что там еще внутри? Поймал за хвостик ускользающую обиду и, зайдя и прикрывая за собой дверь, усмехнулся. Есть она, маленькая обидка, шевелится. Забыли, а хотелось быть главным, самым нужным. Но тут, похоже, главные – другие.

Скинул в теплоту вымытого номера одежду и пошел в душ, с удовольствием нажимая босыми ступнями на чистые полы. Прислонясь голыми ногами к краю ванной, глядел на парящий от воды дымок. Куда торопиться. Посреди степи, в рыбацкой деревушке, сейчас медленно ляжет в горячую воду, выдавливая телом ее повыше. Погружаясь, почувствует, как пошевелит горячая рука волосы на затылке. И задремлет, слушая протекающую по плюшевому коридору музыку, мимо, мимо…

– А где же я главный? Где?

Рассмеялся. Из-за Ноа появилась привычка говорить вслух. И никуда она не уйдет, потому что через все тело, покрывая радугой кожу – его змея, собеседница и слушательница. Подсказчица. А вдруг сошел с ума и вправду говорит сам с собой? Но ведь его Ноа видят другие. А кто? Одна Лариса и видела по-настоящему, а прочие – только рисунок. Некоторые догадывались, конечно, вон Наташа задавала вопросы, Васятка сразу спросил, покажет ли он змею Яше, но кто его поймет, может у них тут наколки просто уважают. Мастер света, Григорьич, тоже что-то говорил о змее, когда увидел…

Витька окунулся и высунул голову, фыркая. Вопрос занимал его все больше. Получается, видели и знали о Ноа лишь те, кому действительно надо, хотя сам Витька не прятал и не стерегся, но и не хвалился особенно. Даже рыжий Степан так и не узнал до отъезда, что есть у него змея. Далекая Наташа, тезка местной любовницы темного князька, видела и знала. Она-то, похоже, из хранителей, как и Лариса. А сам Витька, общаясь с рисунком на коже, летая с девушкой, чьи волосы вороненого металла иногда становятся похожими на теплую карамель, не задумываясь, говорил и поступал, так, как надо – на всех уровнях, для каждого уровня – свое.

Дремать в воде не стал. Мокрый, слушая щекотку ползущих по коже капель, заходил по номеру, оставляя на полу темные следы. И, протянув руку за флаконом под зеркалом, застыл, когда, вслед за резкими ударами, дверь распахнулась и ворвался Яша, в волне дорогого одеколона.

– Видел, видел, как шел, в окно смотрел, – закричал хозяин. Голос его замедлился, стал тише и вдруг замер, брошенный на полпути.

Витька опустил руку с граненым синим цилиндром. Повернулся, чувствуя, как поверх его кожи незаметно скользит кожа змеи, а поверх нее скользит взгляд Яши.

В коротком молчании, казалось, слышны тающие касания снежинок за стеклами.

– Вот, значит, что у нас. Тут.

– У меня, – поправил Виктор. Открыл флакон и перевернул, прижимая отверстие ладонью.

– Ишь ты…

Яша перетоптался, сверкнув лезвийной стрелочкой брючины, и кажется, захрустела вслух дорогая сорочка. Витька поднял согнутую лодочкой ладонь с лужицей запаха в ней, приложил к шее, под завитки отросших волос. Навстречу Яшиному одеколону поплыл запах летней степи, настоянный на чабреце и полыни.

– О черт, как пахнет-то! Где взял?

– У тебя на полке. Яков Иваныч, мне одеться надо.

Яша собрался, будто самого себя затрещиной загнав обратно, в привычный медовый свет номера-будуарчика, хохотнул:

– Да чего ж тебе одеваться. Для тепла разве. А то – ходи так, все одно весь раскрашен по не балуйся. Я чего сказать заглянул, через час банкет, танец, поедим хорошо, старый год проводим. С нужными человечками познакомлю, коли дальше будем работать – обоим сгодится. Там можешь снимать, а можешь и просто водки пить, как схочешь.

Стоя у двери, говорил, а глаза темными жуками ползали и ползали по коже Витьки. Оторвался от разглядывания, подмигнув:

– А потома – сюрпризец. Это уж к самым курантам. Вот тогда твоя наука-то и понадобится. Понял?

– А подробнее не расскажешь, что снимать? Мне приготовиться нужно.

– А чего тебе готовиться-то? Линзу протер и вперед. Свет и всякое, так все готово, перед началом проскочишь первый, покажешь только, где как лампы повернуть.

Потянул дверь, ступая в коридорчик. Писком оттуда прокричала, судя по голосу, пятиклассница «здравствуйте, Яков Иваныч!», но Витька знал уже, малолеток незаконных на Яшиных вечеринках не бывает, и передернулся от мысли, как бы не бывает, но вот простучала каблучками мимо, специально на малолетку похожая. На любителя предусмотренная.

Вслед широкой спине и крахмальному локтю сказал негромко, не заботясь, услышит ли:

– Нет.

Локоть замер. Спина двинулась обратно, разворачиваясь.

– Что нет? – глаза были уже не жуками, а черными камешками, тяжелыми, как гремящие в прибое кремни.

– Мне нужно больше знать.

– Тебе-то? Зачем?

Витька сдернул со спинки кровати полотенце, затянул вокруг бедер и сел, упирая в пол мокрые ступни. Заговорил голосом, натянутым до последнего предела перед криком:

– Значит, слушай, хозяин. Я приехал сюда – одному побыть. Ходить по берегу, по степи. Мне так надо было. Ты меня обворовал, а потом заставил, работать на себя. Планы какие-то строишь. Приказываешь. А я соглашался? А даже если согласился, чего ты лезешь в саму работу? Даже рыбу ловить, надо секретов знать, от отца к сыну они. А тут – потоньше, чем рыба. Свет, говоришь, линза. А что ж сам тогда не снимешь? Но ты – ко мне пришел! Понял?

Выкрикнув последнее слово, Витька мельком подумал, что кто-то уже кричал так, с угрозой это же слово, а он просто вернул его Яше. Да. Карпатый так, Ладе в машине. Чтоб ласковой была, по приказу. И ярость от быстрого воспоминания подпрыгнула к самому горлу, так что закашлялся и вытер рукой заслезившийся глаз.

– Ну-ну, еще заплачешь, не гоношись, – Яша хохотнул, но глаза все тяжелели под веками.

– Не заплачу. Я тебе объяснить хочу. Если ты меня на работу, то дай мне ее сделать. Я сам знаю, что мне для того надо. Или – сам делай.

Яша прикрыл дверь, шаря рукой за спиной и подтянул к себе стул. Сел, положив на спинку подбородок. Рассматривал Витьку холодными глазами.

– Понял, мужик, понял, не дурак. Теперь послушай меня. Сперва о том, какой ты, сука, бедный. Побыть один, говоришь, приехал. Я не знаю, что там у тебя за трепеты в душе, но я мокруху нутром чую. Спрятаться приехал, раны зализать. Как знаю – мое дело, ты в одном мастер, я в другом. Заставил я тебя, говоришь? А сам не хотел, значит? Не снимал, девок моих не ебал, шампанское мое не жрал, так? Что тебя тут, паспорт, штоль держит? Ну-ну-ну! Сам захотел, сам остался. Вона, как глаза заблестели. А был как мороженый кур, мертвый.

Он покачивался, поскрипывая стулом. Под полупрозрачной белизной рубашки гуляли круглые мышцы, просто так, от удовольствия противостояния.

– Теперь, про сюрприз. Обломал ты меня, да. Насмелился правду сказать, перечишь вот. Я, понимаешь, в тебе запутался слегонца. Вроде ты мне и работник, а вроде и родственная душа…

– Я? Тебе?

– Заткнись, разрисованный. Ты, ты! Но сейчас работа важнее. По-родственному потом побазарим, когда все с плеч скинем. А сейчас буду с тобой, как с работником, ценным. С мастером. В-общем, так. Одевайся и приходи в банкетный. Когда все будут водку бухать и на дойки пялиться, мы с тобой сходим, посмотрим, и там я тебе все расскажу. Один на один. Идет? И будет у тебя еще куча времени, часа три или четыре. Сосредоточишься. А больше тебе и не надо.

– Откуда знаешь, сколько мне надо?

Яша усмехнулся и встал, поправляя запонки на твердых манжетах:

– А похожи мы с тобой. Как от одной матери братья.

Отодвинул стул и, подходя, наклонился, заглядывая Витьке в глаза:

– Вот только отцы у нас разные. Твой оттуда, – он ткнул палец к нежному потолку в кругах света, – а мой… – и бросил руку висеть свободно, показывая пальцем вниз, на мокрый отпечаток Витькиной ступни.

Дверь стукнула, а Витька еще несколько минут сидел, ощущая ступнями вместо пола тонкий лед, границей меж двух миров, от которой разлетались две бесконечности. В нижней бесконечности все шевелилось, опасно касаясь ног. Верхняя трогала веки и лоб легким ветерком. «А мы между ними, ходим, перемешиваясь», подумал Витька и осторожно встал одеться, уговаривая себя, – не провалится и не улетит.

56. ВАСЯ УХОДИТ В «ЭДЕМ»

Море качалось, выпив красного вина заходящего солнца. Смотрело вверх, запрокинув зеленое лицо, черное в середине от глубины и ему не мешали прозрачные облака, сыпавшие редкий снег, чтоб, как надо, в зимний праздник. Соленая вода обнимала огромный круглый мыс с впадиной в центре. Говорили, там был вулкан, давно, миллионы лет назад. Но ученые, рассмотрев в умные приборы берега и камни под цветущими травами, сказали свое слово. Не вулкан. Древние кораллы росли и умирали, создавая кольцо, подобное океанскому атоллу. А после окаменели, расталкивая море серыми плечами скал и валунов. Каменное кольцо, впору великану даже не из сказок или мифов, а еще большему.

…Теперь камень укрыт землей, как толстым живым одеялом. Земля поросла травами. И стало это так давно, что теперь камни, травы, деревья в балках и кайма желтого песка, которую вечно облизывает море – нераздельны. Иногда море, раскачавшись, выламывает из берега куски скал и роняет их в себя. Сверху наваливается на каменную рану оползень, укрывая глинистым одеялом обнажившиеся древние камни. Ждет трав. И они приходят. И снова все так же, как тысячи лет назад. Море, скалы под глиной, укрытой травами. Только вместо неподкованных копыт коней кочевников степь на холмах мнут колеса машин. Дыхание здешней земли, медленное и мощное, не дает строить удобных путей, – как проложить их там, где вдох разорвет асфальт ветхой лентой, а выдох сомнет разорванные концы, вспучивая рассеченные края новенького асфальта. Кажется, вот-вот земля оторвется и уплывет, крутясь, в море, пристанет к другим берегам и там заснет. Может, так и будет, но время земли медленно и не нам увидеть это. Нам лишь смотреть, как перемешивает земля сама себя, будто огромной ложкой, подскребая края песка. Делаются узкие пляжи широкими, а широкие пропадают через несколько лет, чтоб появиться с другой стороны круглого мыса. И те, кто живут здесь, дышат с землей и морем – пусть в тысячи раз быстрее течет их время, но оно вплетено в общее дыхание.

Те, кто живут здесь, ходят узкими тропами над бешеной водой каменных бухточек, и, когда земля, вздохнув, сдвигает кусок тропы вниз, к морю, то рядом протаптывается другая, чуть выше. Покатая, скользкая в дождь, но по бокам ее растут крепкие кустики полыни, тянут обтерханные суставчики пальцев, чтоб было за что держаться, не сваливаясь на зубы камней в воде.

Иногда на местных тропах сходятся враги. И тогда не сила решает все, а ловкость и быстрота. А иногда с тропы просто сбрасывают то, что уже не человек. И когда находят его посреди камней, среди воды – то мелкой то глубокой, уже не определить, жив ли был там, на тропе или принесен из других мест. Хотя… Здесь есть еще лодки: море спрячет тело надолго, если к ногам привязать груз потяжелей. Потому у моря пропавших всегда больше, чем найденных. И чаще всего найденные появлялись в Бешеной бухте.

О маленькой бухте с зеленой водой, в которой всегда шипела пена вокруг каменных клыков, будто в пасти зверя, рассказывали деды и прадеды. Оползни обходили ее стороной, но по краям, когда берег все-таки уставал держаться и скатывал в воду огромные глиняные ломти, в новых обрывах находили кости. Свежие торчали из рыжей глины высоко. А еще были другие – в самом низу, на уровне лица того, кто шел по песку вдоль обрыва. И становилось понятно – старые, очень старые кости, еще тех времен, когда посуда обжигалась из местной маслянистой глины и старый грек, почесывая потный живот в распахнутом по бокам хитоне, почти не глядя, набрасывал кистью по звонким поверхностям силуэты девушек, мужчин и богов. Одним рисовал в руки дудки и бубны, а рядом выписывал завитки лиан и украшал их цветами. Других вооружал мечами, копьями и отправлял в нарисованный бой. Потом, на пиру, хозяин дома, плеская из ритона, не попадет вином в широкий сосуд и ахнет, пьяно сердясь, об пол из тесаных плит новенькую посуду. Осколки сметут и выбросят в мусор на заднем дворе.

А после, когда давным-давно только ветер приходит в руины, земля вздохнет, поворачиваясь во сне, и высунутся из-под глины острые локотки расписных осколков. И чьи-то кости, принесенные водой из Бешеной бухты.

В поселке почти нет легенд. Может быть, потому что земля тут сама состоит из них и нет нужды говорить вслух о том, чем дышишь. Но о Бешеной бухте деды рассказывают, тысячи лет ей приносили жертвы, прося о том, чтоб селения стояли на прочной земле как можно дольше. И еще говорили, до сих пор по ночам, особенно зимой, когда ветер играет ножами, втыкая их в стылую воду, в бухте слышны крики и плач. …Лучше не стоять наверху долго, там, где каменный лабиринт выходит на ровную площадку, не смотреть вниз, наклонившись. Потому что зеленая вода бухты смотрит снизу в твои глаза. За тысячи лет она привыкла к тому, что ее кормят. И голод заставляет ее самой брать то, чего уже не дают люди.

А еще говорят, что дают до сих пор. Потому мыс бережет оба поселка. Но кто идет зимними ночами кормить зеленую воду – молчат. Лучше не говорить о таком и даже не думать. Мало ли пропадает детей или глупых девчонок по всей земле. А тут, ну, потеряется кто-то раз в году…

– Мам, я во дворе погуляю.

– Какой двор? Ночь уже! Иди за стол, что ты тут, в темноте!

Дверь в неосвещенную спальню открылась, как нарисованная на черной стене картинка – красками и шумом. Оттуда, из сердца праздника – огни гирлянд, запах сосновой смолы, смех и звяканье посуды. Вася уже посидел за столом, выпил большой фужер вишневого компоту, послушал, как маленькая племянница читает стих про кота и пирог из снега, ответил на вопросы про школу и станет ли космонавтом. И сполз со стула, ушел в спальню, окно которой выходило в черноту склона дальнего холма. За ним поднималось в ночное небо неяркое зарево, там – «Эдем». Там Наташа.

Он встал на жесткий стул коленками, уперся лбом в стекло. Коленки ныли и так же ныло в груди под нарядной рубашкой с форменными пуговицами на кармашках. Когда маленький был, с сестрой дрался…

Вася нахмурил лоб, собирая морщины по холодному стеклу. Разве ж с ней подерешься, с большой. Она его хватала подмышки и шлепала, а после кружила так, что косели глаза. Он все хотел ее укусить за руку от злости и один раз укусил. До крови. Уронила его на пол, стукнулся головой о табуретку и ревел долго. Ну, ей же и попало. Она тогда локоть прижала рукой, он раскровянился весь, выпачкала платье, и сказала обидно «эх ты, предатель, а еще мужик».

Предателем Вася быть не хотел. Потом помирились.

Сейчас смотрел в темное стекло и будто падал. Так было плохо, хотелось заплакать потихоньку, пока все там смеются и никто не видит. Но как же тогда думать про Наташу? Если сильно думать, то, может, ничего и не будет? Или будет не так страшно и сильно, как ноет о том сердце под хрустящей рубашкой.

Подергал себя за мочку уха. На краю мочки нашел пальцем вырез, будто кто-то разрезал и зажило. Но так было всегда и девчонки в поселке дразнили – рваное ухо! Но он не обижался, потому что у сестры ухо такое же. А она даже сережку носит – специально сбоку дырочку проколола, чтоб было заметнее. Может, потому что уши такие похожие у них и любит Вася сестру по-особенному, не как мама или Маняшка? Мама ругает ее часто, а потом, как принесет Наташа денег из своего «Эдема», так сразу «Наташенька, деточка». А после снова ругает. А Манька совсем козявка, что ей, игрушку дашь новую и уже не скучает.

Сердце стучало и пухло, стало ему совсем тесно, невмоготу под пуговицами с якорьками. Вася подумал, волнуясь, что Витька, конечно, взрослый совсем, но уши у него обыкновенные, торчат только сильно. И он, наверное, не понимает, что идет из степи и из моря совсем страшная темнота. Наверное, потому что какой-то особенный день. И ночь. Вдруг он забудет отдать Наташе подарок? А Вася его долго искал и, когда вез домой, то, держа в руке, шептал в кулак специальные наговорные слова. Ну и что, что сам придумал, все равно они помогут. Если не забудет Витька отдать бронзовую девочку сестре. А вдруг забудет?

Вздохнул и спрыгнул со стула. Открыл дверь в яркий праздник, пошел сквозь гам искать маму. Она в кухне, повязав сверху блестящего платья полотенце, доставала из казана куски румяной курицы, шлепала их на блюдо с картофельным пюре. Увидев сына, протянула ему вилку:

– Ну-ка, помоги матери-то. Подоставай, а я пироги посмотрю.

Повернулась на шум в дверях, засмеялась, подхватывая полной рукой падающее с живота полотенце.

– Лизавета, ну что возишься? Давай, давай, водка стынет!

– Ох, Петюша, иди, иди уже, я щас. Покури пока на крылечке.

– Мам, я во дворе похожу.

Мать, кинув полотенце на табурет, приняла блюдо, осмотрела, осталась довольна. Проходя, глянула в маленькое зеркало на высокую прическу с цветочками.

– А покушать? Смотри, курочка пожарилась, а? Потом? Ну иди. И позовешь дядю Петю, пусть бросает свою сигаретку.

В коридоре, засовывая ноги в сапоги, Вася уже стал торопиться, но к выходу пошел равнодушно, даже палочку прихватил, постукивать по забору. Куртку прижал руками, не застегивая. Проходя мимо громоздких боков и спин на крыльце, сказал:

– Там курица уже. Мама зовет.

– О-о! – прокричал дядя Петя, звеня консервной банкой-пепельницей, – щас мы ее заточим, куру. До следующего года не доживет!

Он стал подталкивать в спины двух собеседников, затоптался на входе, ворочаясь, как медведь у берлоги.

Вася подумал, что он дядю Петю сперва даже любил, немножко. Дядя Петя приносил ему новенькие поплавки с порошком внутри, чтоб светились в темноте и дарил хорошие крючки, из спортивного магазина. Но матери он тащил большую рыбу, бросал ее на кухонный стол, так что та разваливалась, выставляя белый живот, и после, когда Вася уже знал про Якова Иваныча, увидав его первый раз в сумерках на холме за темными соснами, то ему было нехорошо, когда мать смеялась и брала рыбу, чтобы резать над помятым тазом. А еще услышал, как они говорили в спальне, а он проснулся пойти в уборную. Он тогда думал, что дядя Петя вечером поздно ушел домой, а он рано совсем, утром, говорил из спальни, где мама. И это бы ладно, пусть спят вместе, но говорил круглые такие слова, серые, как на стройке камушки, про то, что Наташу пора отвезть в город, в клинику, а то совсем она скурвится. И Маньку отдать в круглосуточный садик. …Зубы у дяди Пети росли веером, торчали спереди и он, когда говорил быстро, то шепелявил и рукой проводил под носом, будто боялся, что выскочат. А так-то ничего, он красивый дяденька. Это соседка все говорила, когда сидела на кухне, вот повезло тебе Даниловна, уже бабка со внучкой, а самого красавца себе урвала. Мама кивала и смеялась, а в таз шлепались рыбьи кишки. Вася тогда понял, это рыба виновата, кто ее ест, тот заколдован становится на злость и дурость. И после мать жаловалась тетке Марии, что перестал есть рыбу, ума не приложу, чем кормить пацана. Ну, что уж, стал снова есть. Придумал наговорные слова на рыбу, чтоб она его не колдовала.

В квадрате яркого света из окна Вася встал и поковырял палкой прозрачный снег. Конечно, он уже большой, чтоб верить во всякую ерунду. Но когда сам увидишь всякое, то и страшно. Сейчас вовсе страшно…

Перешел в другой квадрат, поближе к калитке. За квадратными солнышками, лежащими на зимней земле, все было черным. Черный двор был нестрашным, тут из окон светит, даже видна ручка круглая на калитке и засов. А вот за деревянными копьями забора стоит другая чернота. Если конечно, идти через улицу, то там фонарь и около магазина все шумят еще. Но туда не надо. А надо перейти из домашней черноты двора, которая похожа на вскопанный огород, в черноту степи, а по ней пойти далеко-далеко, глядя немножко в сторону, чтоб видеть тропку под ногами. Там впереди из черноты песка растет свет «Эдема». А сразу за ним – чернота моря. Она уже вовсе черная, по морю тропинок нету.

Вася взялся за бугристую ручку калитки, повернул. Засов не закрыт, тетка Галя побежала за огурцами, и еще ее брат с женой придут поздно, потому что у него вахта.

– Там никого нету, все по домам, пируются, – сказал себе Вася, смотря меж двух деревянных полосок в черноту степи, – там темно, но нестрашно. Страшно в Эдеме, где светло как раз.

Кивнул, одобряя собственную логику. Ступил в черную степь и тихо притворил калитку, повернул ручку, как была.