Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)

39. РЫБА-СЕРЕБРО

Полеты. Вверх ли, в синее, режущее глаз ярким светом или вниз, в заволакивающую чернотой глубину. …Другие полеты – параллельные жизни, когда сверху небо, внизу пропасть, а ты летишь все быстрее, до свиста в ушах: так летит спутник, охраняясь от падения лишь скоростью, а остановится и упал.

Как лететь самому? Постоять, задирая голову, смеясь или нахмуря брови, взмахнуть чем-то, что вместо крыльев, и – полет? Или нужно показать бортпроводнице билет, пристегнуть ремень, сунуть за щеку леденец, а потом облегченно поаплодировать пилоту, который не уронил? Или, держа у сердца гладкую прохладную кожу, исписанную узорами джунглей, позволить унести, туда, куда не ты сам, а тебя…

А еще лететь, грея в руке маленький потертый фотоаппарат, или кисть, смычок, или неудобно пристроив на коленях лаптоп. Держа глазами и сердцем тех, кто ждет и смотрит на тебя – поднимая. Пиная собой, подкидывая, давай, лети!

Витька шел за мрачной спиной Генки, смотрел на монашеский клобук капюшона и думал, что смертный страх, который остался там, на скале или упал вниз без него в бешеную воду, он тоже кидает его вверх. Все остальное неважно сейчас. Неважно, что мокра спина и ветер держится за нее холодной рукой, неважно, кто пойдет в море и как говорить с ними, надо ли узнавать и кивать, отпустив шутку, все неважно. Потому что внутри появилось другое, что над жизнью и смертью.

Он не помнил, как подошел, что говорил и как устроился, почему-то уже в высоких сапогах и оранжевом плаще-венцераде. Что-то делал лицом и головой, кажется кивал. И шутил, да, иногда до него доносился собственный голос.

Летел. И, не зная, где потеряет скорость и упадет в эту жизнь, делал, что мог. Снимал.

Серые фигуры освещала тяжелая бронза солнца, лучи которого, прижатые тучами, ползли, взбираясь на складки одежды, и те становились рельефными, как на скульптурах у стен готического собора. Лица, резкие, с черными складками раздражения, озабоченности и тайных дум о том, что осталось в теплых домах. Снимал. И некогда было прислушаться к их тайным мыслям, а он их слышал. Проносился над, потому что прислушиваться значило остановиться, а они были, хоть и захватывающи, но неважны сейчас, как сюрпризы фокусника, который, конечно, достанет из шляпы кролика и перепилит девушку, но за пыльным занавесом после представления с ней же сядет пить чай. Лететь – важнее. И то, что было на лицах рыбаков поверх тайных мыслей, вкладывалось в скорлупу камеры, трамбовалось, чтобы после раскрыться и пойти в рост, во все стороны, прирастая к глазам и сердцам увидевших. Чтобы те, кто увидит, потом носили в себе всегда, всегда и навсегда эти лица – лики суровых мужчин, освещенные древним светом, руки с поперечинами морщин на пальцах, худые запястья, торчащие из клеенчатых рукавов. …Борта старых лодок, черные от старости. Кривые шесты ставников, срубленные из цельных стволиков молодых тополей и окольцованные водой, ниже которой наросли мелкие, острые даже на взгляд, черные ракушки. Плоское море, чем дальше от глаза, тем более крепкое видом и понятно, что по нему можно пройти, хотя бы и одному, самому беззаветному. А вблизи его плотность нехотя рвалась веслами, сетями, шестами и бьющейся рыбой, светлой и живой.

Снимал Генку, видя на его лице – ударил, да, подошел сзади и не смог удержаться, вокруг никого, дурак приезжий висит над самой водой, а лететь метров двадцать прямо на острые камни. Снимал, видя, что перед этим Генка заходил в пустой Яшин кабинет, включал компьютер и нашел снимки, где Рита лицом на столе, а белые пальцы клешней запутаны в темных волосах. И потому никакого сожаления не было в сердце мальчишки, а лишь черная злость на свою слабость – не смог, в самый последний момент не смог убить и стал вытаскивать дурака…

Глядя через видоискатель на свою смерть, написанную на чужом лице, снимал, летел.

В качающейся байде, всем мешая и улыбаясь механически в ответ на окрики, вытягивался, сгибался, пятился и снимал, снимал ползающие по лицам и фигурам лучи. Не строил кадр, просто хватал глазом, как горстью и загребал в себя. Где-то в затылке маячила картинка того, как растет под черное небо, к звездам, Яша – демон степи над морем, пухнут темным тестом плечи, раскатываясь по холодному воздуху, сверкает, ощерясь, кольцо бездонного рта. И понимал на лету: так же растет сейчас сам, пухнет, вываливаясь из человеческого, занимает собой весь мир.

Не видел, какого цвета сам, не сравнивал с чернотой демона. Но чувствовал то, о чем позже подумает и вздохнет с облегчением, признавая разницу: Яша врастал в землю гигантским червем, а его, витькины, ноги оторваны от шаткой палубы и от свинцовой воды, как тогда, когда висел над бешеной зеленью воды. Только не прижимался спиной, цепляясь лопатками за колючие камни, а двигался. Рос и летел.

Когда солнце исчезло за склоном и, сматывая, утянуло за собой веревки лучей, плюхнулся на скамью и замерзшими руками с трудом уложил камеру в футляр. В пришедшем сумраке байда, поскрипывая, шла к берегу и фигуры молчащих рыбаков покачивались, одинаковые, отмеченные у рта стигматами сигаретных огоньков.

Витька оглянулся, возвращаясь в реальность. Берег шевелил огнями «Эдема», которые сперва приближались а потом, постояв, вдруг поплыли в сторону. Тарахтел над тихой водой мотор, а он и не слышал до того. Сидевший на корме рыбак сказал что-то. Огонек сигареты по дуге улетел в воду.

– Что?

– К мысу пойдем, там еще сеть, – ответил Генка, оказывается, рядом сидел и плечо, качаясь, шоркало по Витькиной куртке. Тот удивился соседству, припоминая, как снимал Генку, много, издалека, не имея сил оторваться от своей смерти, написанной на его лице. Неужто бегал по всей байде? Немудрено, что на него орали. А что наснимал, толком не помнит. Но даже если ничего не снял, – что-то произошло с ним. Сидел, через рокот мотора слушал, как гудит все внутри, понимая, кажется, завел внутри себя тайную пружину, если не навсегда, то надолго. И это было важнее сегодняшних снимков, хотя порадовался, думая, сядут с Ларисой смотреть. Как ужину в теплом доме порадовался.

Мотор смолк, заплескали по воде весла. Огни качались далеко позади, крошечные, рыбаки переговаривались тихо, Витька не слушал, просто покачивался с лодкой, сидел, ожидая – понадобится, кликнут, укажут, что надо сделать. Рядом, встав, топтался Гена, шуршал курткой. И Витька удивился сонно, что не чувствует к парню за попытку убийства ни злости, ни страха. То, что вскрыло его, как снесло крышку со стеклянной банки, оно распоряжалось, росло, ворочаясь, и было понятно, что самому, пока оно там растет, ничего делать не надо. Не нужна суета.

«Его сберегут, мой дар, пока он растет», подумалось и кануло в темноту над плеском воды. И еще подумалось, а, может, и не для снимков растет он? Если увидел себя похожим на ночного Хозяина мест, то, как в легендах, хей-хо, дорастет до таких же размеров, защелкает зубами и будут биться среди круглых холмов, оступаясь в лощины, гремя вырванными из склонов камнями в желтой крови лишайников… Далеко, у темных сосен, будут стоять Васятка и Лариса, прижимать кулаки ко ртам – болеть за него. А кто за Яшу?

– Ну, совсем оглохши, эй, городской! С-сидишь, мечтаешь!

Витька приподнялся, всматриваясь. Почему-то не зажгли фонаря и в темноте рядом двигался Генка, плескал в воде чем-то.

– Придержи парня, а то кувырнется, здесь тягун, унесет в пролив.

Снова садясь, схватился холодными рукавицами за скользкую куртку и почувствовал, как натянулась плотная ткань. Генка нагнулся над самой водой и тащил край сети ближе к борту.

– Есть, – сказали с кормы, – давай, скорее, ну!

Куртка ползла из стылых пальцев и Витька напрягся, стискивая зубы. Еще не хватало выпустить и уронить балбеса в ледяную воду! Генка топтался, перебирал руками, за бортом молчало, а потом вдруг всплеснуло, почти с грохотом, обдавая сидящих слепой водой. Генка откинулся, падая Витьке на колени, провез по борту сетью. Крикнул приглушенно:

– Держите там, толканул!

– Держим! – и засуетились, что-то делая с сеткой и ловя зверя, который бился уже внутри, раскачивая байду. Витька наклонился, стараясь из-за притиснувшего его к борту Генки рассмотреть, и зажмурился, когда по лицу, свистнув ветром, мокро ударил студень рыбьего пера. Сталкивая с колен жесткое тело, тыльной стороной руки вытер со щеки слизь, снова вытянул шею.

Поверх раньше невидной, шевелящейся рыбной массы сверкал толстый брус живого серебра. Одну секунду он казался неживым, застывшим в совершенстве своей формы и только сверкал, бросая мягкие отсветы на множество рыб под собой и на склоненные лица с вытянутыми носами на черном. Но секунда прошла и, быстрее, чем смог отметить взгляд, брус превратился в кольцо, очертив собой черную пустоту, заставляя серебряный свет пробежать по лицам, скашивая набок носы. Закончив и эту секунду, взрывом литых мышц под сплавленными в единую шкуру чешуями кольцо лопнуло, и Витька упал на спину, закрывая лицо от мелькнувшего мокрого ветра.

– Вот она, красава… – курлыкнул кто-то, а другой, упавший так же, как Витька – защититься от биения мощного тела, рассмеялся натужно и коротко, приподнимаясь на банке. В темноте, перемешанной со светом, Витька с трудом различил в его руке деревянную колотушку. Вскочил, так что деревянные ребра под подошвами заскользили, увертываясь и, удерживая равновесие, взмахнул руками, будто призывая всех в лодке смотреть и слушать. В голове пойманной рыбой билось «рыба-Серебро, еще, ему, нет!»

– Нет! – крикнул.

– Й-эхх, – прохрипел Генка. Все еще намотанная на пальцы сеть рванула резко, дернула и вместо парня на скамье образовалась черная пустота. Утробно хлюпнуло за бортом.

– Бля, сорвался сопляк! Где сетка? Да зажги уже! – кричали с кормы, а байда поворачивалась, отводя высоко задранный нос от места, где громко бултыхала вода и было непонятно, то ли бьется огромная рыбина, то ли Генка царапает ногтями борт, обдирая ракушки.

Витька, забыв, что кричал, перегнулся через обитый резиной край, вглядываясь в светящуюся пену с черными бурунами. Сбоку упал и размазался по воде жидкий свет фонаря. В левое ухо его били шлепки из-под борта и чьи-то причитания:

– Увидят, епт, да вытяни его быстрее, нельзя фонарь! Да давай же!

И напрягая зрение, так что заломило в затылке, Витька уцепился глазами за черный шар и потянувшиеся из воды деревяшки рук с белыми клешнями растопыренных пальцев. Вытянулся над бортом и, ненавидя себя, чтоб сил побольше, закрыл глаза и дернул, потащил, обдирая свои и чужие руки о лодку. Рядом уже кто-то топтался, перехватывал и, отпихивая плечом, сипел:

– ВысОко тут, веди, вдоль выгородки, на корму, давай…

Вдвоем, переступая по неровному днищу, пошли по байде, таща Генку, вываживая, как рыбу и, перешагнув полную бьющихся тел выгородку, откинулись назад, вытащили, плашмя, животом через борт, мокрое обмякшее тело.

Витька, отпустив холодные руки, выдохнул, кашляя сам, затоптался, пытаясь сесть, но его отпихнули:

– Тяни назад, ну! Да живой он, рыгает уже, пошли назад, оба! Ворочаться надо!

Подталкивая спасенного, Витька двинулся обратно, занеся ногу над выгородкой, поскользнулся и упал, лицом в живое, скользкое, завозил руками, поднимаясь на четвереньки. Рыба-серебро лежала тугим огромным слитком перед его лицом, секунды приходили и шли дальше, но светлое брюхо не шевелилось и свет чешуи уплывал под слой темноты. Тяжело встав, Витька обвел ненавидящим взглядом исчезающие в темноте силуэты рыбаков. Покачнувшись, пнул ногой отброшенную, ненужную уже колотушку.

Дойдя, свалился на банку, рядом с Геной. Тот сидел, упираясь руками в колени, и, опустив голову, тяжело дышал, раз за разом выворачиваясь со злой икотой.

– Ну, сходили за премией, – в такт дергающемуся шнуру ныл бабьим голосом кто-то на корме, – один под ногами мялся, мать его, всех не втопил едва, другой соплячина, чуть грех на душу не вложил…

Но затарахтел мотор и, развернувшись, байда двинулась к кивающим издали огонькам.

Протекала за бортом, оставаясь на месте, вода, стихший ветерок, не просыпаясь, поглаживал вспотевшие, заскорузлые от слизи щеки. Витька нащупал под плащом забытую в суете камеру, проверил, не расстегнулся ли чехол. Вытянул ноги, уперев их в доски выгородки, и вздохнул. На сегодня все. Добрести по снежку, по самой близенькой тропке, в теплый дом с желтыми окнами, где на кухонном столе в большой миске лежит кусками жареный с утра пиленгас. И Лариса там, а Васятка, верно, обиделся, но просто нужно будет в райцентр с ним, за подарками.

– С-спасибо, – услышал сквозь шум мотора и, повернувшись, посмотрел на еле видного Генку.

Хотел хлопнуть его по спине, но подумал о неподвижно лежащей серебряной рыбе, и, не двинувшись, слушая, как ноют, отходя от усталости ноги и руки, ответил:

– Не за что…

40. КНИГА ЗМЕИНЫХ ВРЕМЕН

Уходя в глубину сна, Витька открывал рот и слышал свой голос, говорящий слова на незнакомом ему языке. Говорил быстро, но внятно и складно, понимая не слова, но о чем. И удивлялся, покачивая спящей головой, пришедшим ниоткуда знаниям. Протяжные гласные и резкие согласные, о которые спотыкался голос – перелетая в прыжке, почти в падении, чтоб спеть следующий звук. Говорил, как шел по тропе, поворачивал голову, цепляя взглядом ветки, тяжелые листья, скрученные кончики лиан и их говорил тоже. Все, что вплывало в глаза, становилось словами. И языки слов были разные, для листьев один, а для узкой полосы неба над головой – другой, третий – для мягкой глины, продавленной пальцами ног. Скользя глазами по тропе к брошенным в беспорядке у подножия скалы валунам, видел черное пятно пещеры и говорил его – на четвертом непонятном языке, в котором уже не было летучих звуков, а вместо них непрерывное движение гласных не выше колен и, камнями, под босые пятки – согласные, резкие, отдающие болью в грудь.

Проговорив черноту пещеры, вдруг понял, идет один, не ведомый мерной походкой девушки с бедрами, схваченными грубой тканью. Опустил голову – увидеть, есть ли Ноа на груди. Но споткнулся о звуки не из сна. Что-то, может быть, снеговая подушка на развилке старого абрикоса, наконец, свалилась, глухо тупнув, на бетонный откос стены. Или – испугалась ворона и дернулась с ветвей, улетая подальше. Витька не проснулся. Но незнакомые языки ушли. Осталось чистое пространство без цвета, – местом для следующего сна. И он увидел белокожую девушку, спину ее и острый локоть в мелких веснушках, тяжелые волосы рыхлым жгутом по голой спине. Сон стал разворачиваться, а с ним двинулся локоть, распрямилась рука, глаз его побежал по коже, молочной и мягкой на вид, по выемке под рукой, маленькой груди с острым соском, а под грудью, где полоски теней от ребер – снова россыпью мелкие веснушки.

Девушка поворачивалась и он приготовился увидеть лицо, думая, что глаза, наверное, зеленые и бледный рот, чуть приоткрытый, рыжие брови…

Открылась вторая грудь – полная, почти огромная, тянущая взгляд вниз своей явной тяжестью, тонкая кожа у соска прозрачна, натянута и потому хочется протянуть руку, подхватить. Но руки примерзли к бокам, потому что в памяти первая, маленькая левая грудь – совсем еще девочки…

… – Сон… – Витька пошевелил пальцами, сглотнул, поворачиваясь и открывая в темноту глаза, – просто сон, обычный. Бредовый.

Снова засыпая, сознанием ощупал над домом и садом невидимый купол, сделав это привычно, как нашаривая на стене выключатель. И – спать, уже без снов, просто…

Снег не ушел. Прижался к земле, застыв от ночного маленького мороза и стал, как сахар. По ветвям вместо вчерашних подушек и мягких кулачков – стеклянное кружево, уже со слезой от неяркого солнца. И поверх тропинок и снежных платов в огороде корочка наста, игрушечная, южная, с тихим хрупом ломающаяся под ногами.

Марфа на крылечке, подняв переднюю лапу, показывала рассеянную томность и нежелание топтать холодный снежок. Врет, подумал вышедший на порог Витька, дыша утренним тонким воздухом и смотря в белое, – сто раз выходила, поутру, наверное, играла, гонялась за хвостом, пока не видит никто.

Кошка смотрела на Васятку. Тот мерял просторную белизну огорода одинаковыми шагами, голову склонял к плечу – слушал. Оглядывался на цепочки своих следов. Надавливая подошвами на снег, подошел к дому и посмотрел на Витьку снизу, пылая светлым румянцем по чуть натянувшейся на скулах коже. Витька сказал:

– В райцентр сегодня поедем?

– За подарками?

– Да.

– Поедем, я и хотел спросить, – он сунул руку в карман куртки.

– Пойдем завтракать.

Вася вытащил руку, махнул:

– Да я уж сто лет назад. Вместе с Марфой. Еще когда теть Лариса дома. Я лучше похрустю тут.

– Ну, похрусти.

В разбитом автобусе было тепло, но по полу прыгал сквозняк, выстужая ноги. Витька поджимал их, клал одну на другую, притопывал и с нетерпением глядел в окно, за которым из белой степи торчали полынные венички, похожие на кисти рук, вернее, на тонкие косточки кистей. Будто под снегом лежат странные, с других планет, что тут погибли.

«Или их так хоронили», он вытянул ноги и представил, как в неглубокие лощины укладывают невесомые мумии, а одну руку обязательно поднимают и зарывают после, чтоб она выглядывала из земли. И, может быть, полынь как раз – следующее состояние, цветущие кости…

– Витя, а мы куда за подарками?

Василий ерзал, приваливался к боку на поворотах и тоже елозил по полу ногами, прижимая ботинки один к другому.

– Замерз, да?

– Ну, так. Ногами только.

– Выйдем, согреешься, вон солнце через туман светит. А подарки – да куда хочешь, туда и пойдем.

Вася сбоку посмотрел. И решил все:

– Вот когда ты мне будешь подарок-то искать, я могу пойти один. Ну, у меня есть место, я тоже там куплю. Сам. А потом – вместе. Хорошо?

– Да, – Витька обрадовался, потому что ехал, думая, ну как же Ваське что-то раздобыть, если он рядом все время, ведь хочется сюрприз. А мудрый Васька, рраз, и во всем разобрался.

Маленький рынок серел ларечками – стаей ворон на затоптанном снегу. И казалось, базарный шум царапал остатки белого, соскребал их, добавляя серого цвета к стенам и шиферным крышам. После чистоты поля с косточками веток даже яркие вывески казались серыми, обманом перекинувшимися в разные цвета. И черные, серые, иногда коричневые куртки, пальто и старые ватники спешащих людей вокруг. Только дети, в колясках или на санках, скребущих полозьями по остаткам южного снега, были, как сорванные цветы.

Витька оглядывался, пытаясь сообразить, с чего начать. Мысль была пока одна – зайти в книжный и выбрать для Ларисы. А остальным? И кому?

– Витя… Я пойду, да?

Василий снова сунул руку в карман черной куртки, повозил внутри. И Витька понял – деньги там. Кивнул. А потом позвал в спину мальчика, что двинулся узким проходом меж двух стен гофрированного железа:

– Подожди!

Догнал и сунул в холодную руку фиолетовую бумажку:

– Слушай. Я не знаю, Наташе что купить. Ты посмотри сам, хорошо? Возьми вот, пусть будет от нас.

– Хорошо. Много только.

– Принесешь сдачу, если что. Где встретимся? Здесь? Через час давай.

– Я к чебуречной выйду, вон там, – Вася махнул рукой на синюю дверь в беленой стенке. Над дверью полукругом сияли облезлым золотом буквы:

– А время спрошу. Часов нету у меня.

Пробираясь сквозь неуклюжих зимних покупателей, дыша вкусным чадом шашлыков и чебуреков, Витька обрадовался, что мальчику можно купить часы, пластиковые, недорогие, пусть таскает везде.

Шел через ряды, где на прилавках лежали краны и змеи душевых трубок, стояли в проходах девственные унитазы и громоздились фаянсовые раковины; в царстве китайской одежды свитера махали ему цветными рукавами; проскочил, не глядя, прилавки с пластмассовыми сувенирами, на которых пугающее изобилие сверкало и грозилось соблазнить блеском на ненужную покупку; а в рядах елочного базара праздничные гирлянды свисали с деревянных столбов, держащих крышу и гладили по щеке… Книжный он держал в голове и пытался собрать мысли о других людях. Кому? Николаю Григорьичу? Дарье Вадимовне? А что им?

Быстро, пока не забылось, купил в киоске глянцевый толстый каталог интерьеров, подумав о темной кухне на маяке и о том, как сказал капитан маяка о жене, гордясь – сама все сделала! И снова в голове – пусто. Покачивая пакетом с журналом внутри, шел, спрашивал о книжном магазине и, ничего толком не надумав, у веселой толстухи в красной помаде и лохматом берете, накупил шоколадок, сразу десять, с досадой – раздать, кому придется. Остановился у узкого ларька с распахнутыми в обе стороны ставнями. На полочках стыли глиняные вазы, залепленные цветочками, толпились розовые мадонны с крашеным золотом подолами. Повертел в застывших руках массивную пепельницу в виде морской ракушки и купил, дяде Коле в кабинет.

Пересчитал мятые бумажки, сданные толстым дядькой, что притопывал снаружи, гуляя вокруг своего товара, будто ярко кричащие вещи вытолкали его на морозец и заняли все сами. Пакет оттягивал руку, уши резал говор толпы и крики автомобилей за стеной.

Книжный магазинчик нашелся у дальних ворот. Толпа тут была поменьше и прилавки в рядах почти пусты, но в самом помещении народ был. Наваливались на прилавок дети, цепляя рукавами лежащие шифером книжки, роняли на пол открытки и, под грозные окрики, нагибались с трудом, неуклюжие в зимней одежде.

Витька высматривал что-нибудь. Борхеса, изданного солидно, в книге толстой и с хорошими иллюстрациями. Может, подарочное издание Бунина или Чехова. Все, что видел, нехорошо и неровно блестело, бумага просвечивала под пальцами и картинки с газетным зерном казались полуслепыми. Полистав, тыкал книгу на место и злился. В конце-концов, заспешил, глянув на круглые часы над полкой, увитые пластмассовым виноградом с сизыми ягодками, наудачу зацепил пальцем потрепанный, странный среди новеньких, корешок без надписи.

Посмотрел на выдавленный по темно-зеленой коже обложки медальон и стал крутить книгу, надеясь увидеть стертую надпись. Но овальный медальон был пуст, никаких следов букв названия и автора. Открыл книгу на первой странице. Прочитал высокие буквы с острыми завитками верхних краев и широкими подошовками нижних:

«О травах змеиных времен» – в таком же медальоне, как на обложке, но нарисованном черной тушью. И увидел под ним, там, где обычно ставят год и издательство, виньетку – розетку черной травы вокруг вырытой старой ямы с осыпавшимися краями, два камня лбами в зарослях трав. Неоновый свет в магазине мигнул, потускнел, сделался ярче. Витька моргнул, тряхнув головой. Кончики нарисованных стеблей вдруг расцвели бутонами, и там, где бутоны лопнули – раскрылись пастями маленьких змей.

– О-о-оа-а-ашшшш… – Ноа задвигалась, перетекая под курткой, свитером и футболкой, гладя кожу сухим животом, – а-а-аш-ш-ша-а-а-а-у-у, мальчик… нашшшел…

– Что это? Кому? – он еле шевелил губами, чтоб продавщицы за прилавком, показывая друг другу свежий маникюр с блесточками, не отвлекались.

– С-с-свое, аха-ш-ш-ш, пос-с-сле пос-смотришь…

– Ну. Хорошо.

Захлопнув книгу, понес ее к кассе.

– Сколько с меня?

Девушка, извернув руку, чтоб не повредить свежие ноготки, повертела книгу, надула блестящую жирным губу:

– Све-е-ет, а где тут? Нет ничего!

– Дай.

Све-ет, с нарисованным по слою тонального крема лицом, осмотрела обложку, раскрыла, полистала страницы, нигде не задерживаясь. И, положив на прилавок, двинула к Витьке:

– Нет цены. А может – не наша книга? Я ее не помню ваще!

– Я покупаю.

– А как продадим-то? Цены нет.

Девушки смотрели на него одинаковыми взглядами, растопырив по стеклу прилавка двадцать наманикюренных ноготков – десять фиолетовых с серебряными ромашками, десять алых с черными ромбиками. И волосы у них, одинаково жестко заклеенные лаком, стояли вокруг голов вуалетками.

– Но я купить хочу!

И не дожидаясь, подхватил со стойки пачку открыток:

– Давайте я куплю вот это, без сдачи, и оставлю тут, а книгу возьму.

Черненькая вуалетка с алыми ногтями непонимающе расширила глаза, беленькая вуалетка с филетовыми – напряженно покусала губу. Витька бросил в жестяную тарелочку купюру и быстро пошел к выходу, прижимая книгу. Закрыл за собой дверь и сразу, будто боясь погони, свернул в узкий поход из жестяных рулонов.

– Ахх-шш, – сказала Ноа, трогая шею раздвоенным жалом. И притихла, за книгой.

Через десять минут Витька топтался около вкусно пахнущей чебуречной, посматривал на купленные для Васи часы, где весь циферблат занимала свирепая рожа пирата с черной повязкой на глазу. Погладив куртку, позвал шепотом Ноа. Змея не шевелилась, молчала.

– Ну, ладно, – сказал и открыл книгу. Там, где открылась сама.

«Пыльцой черного слезника, взятой с мужского цветка, смажь веки для сна при полной луне. Но в сон уходи, отвернувшись, не дай свету с неба тронуть лицо. В пятом сне, что засветит сквозь щели других четырех, увидишь чужое таким, будто родил его сам. И если свет ночных туч тебя не найдет, знание держишь до следующей полной луны»

… Полной луны, – проговорило в голове, а казалось, над ухом и Витька захлопнул книгу, из которой вдруг зазмеился, тыкаясь в пальцы острым побегом, черный стебель с раскрывающимися листочками. То, что выпало маленькой черной змейкой на истоптанный до блеска снег, сразу свернулось, прижимая к зябким петлям комочки и стрелочки. Осторожно прижав к куртке закрытую книгу и стараясь не обращать внимания на то, как защекотало противно под ложечкой, будто бы кожа под одеждой хотела увернуться, сторожась чужого, нагнул голову. …Обрывок старой веревочки, весь в узлах, скорчился под ногой и Витька выдохнул, распустив лицо, оказалось, стянутое в брезгливо-страдальческие морщины. Просто веревка, не живое, не убил, захлопывая тяжелые обложки, не растоптал подошвой. Показалось…

Нагнулся – поставить к ногам выскальзывающий из-под локтя пакет.

Выпрямился и, помявшись, снова открыл книгу, медленно и сосредоточенно, крепко держа за обе обложки пальцами в вязаных перчатках. Приготовившись сразу закрыть, если что.

«Когда в облаках останется свет семи звезд и все над водой, – на склоне у моря станет немер-трава-на-крови. Закрой, чтоб не лгали, глаза, пальцами слушай цвет. Немер-багровый – старая кровь, знает все смерти, что были, не трогай его, чтоб твоя не нашла тебя. Немер-оранжевый – кровь древнего зверя. С него два верхних листа, что на море смотрят, сверни, под язык на три дня, едой не запутывай. И утром четвертым, до солнца, узнаешь речи воды. Слушай, молчи и вода скажет больше. Но самое счастье твое красный немер найти, Немер-Кровь. Ластится к пальцам, как мех молодой лисы, до первого лиса ее. Из верхней почки выдави крови травы, пусть капля по стеблю сбежит. Вскрой кожу ладони, добавь и своей крови под корень травы. К новому рту от ножа – приложи новый лист, взявший две крови. К морю лицом становись. Откроешь глаза и увидишь над звездами – всё. Но до солнца успей, свет его злит немер-траву-на-крови, и злой сок из листа Немер-Крови отравит тебя…»

Слова одно за другим поднимались из книги, будто трава, пошедшая в рост под мокрым весенним солнцем. Трогали уши мерные звуки написанных слов и все обыденное, что крутилось вокруг, отодвигалось, становясь крошечным. Толчками медленной крови плескали из книги древние слова, налитые тайными смыслами и с каждым толчком смысл становился яснее и ярче, но чем ярче пульсировал свет, тем тише кричали дети, таскавшие санки, и продавцы, меняющие цветной товар на скомканные бумажки. Будто слова, налипая толстой паутиной, влекли за собой, уводили. Навсегда, с тоской подумал Витька, плывя через заросли злого, все знающего немера, кивающего макушками с листьями трех красных цветов, маленький, ниже безжалостных трав, подумал о себе, медленно, как под водой, взмахивая руками, в надежде уцепиться за чей-нибудь обыденный голос, остаться, не уходить, не видеть, как травы заплетут прорванную в реальности дыру, навсегда…

– Вить?

Вздрогнув, захлопнул книгу, сжал поперек обреза ладонью, мельком подумав, не вытечет ли изнутри жгучий сок, разъедая до кости.

– Пришел? А. …Купил чего?

– Вить… Он не хочет. Говорит – витрина у него.

– Что? Какая витрина?

– Продать не хочет. Я все деньги давал. Смеется. Дурак.

– Ну, не грусти. Сейчас вместе сходим, – он смотрел на потерянное лицо мальчика, побледневшие щеки и горестную складочку между бровей, – есть хочешь?

– Нет.

– Врешь. Пойдем, слопаем по чебуреку.

Сунул книгу в пакет и притиснул его к боку, чтоб чувствовать – твердые ребра обложки захлопнуты. Взялся за ручку двери.

– Вить.

– Ну что? Мы быстро!

– Вдруг не хватит денег? А мы – чебуреки…

– Вася! Обещаю, будет подарок! Никуда он с витрины не убежит за полчаса!

Вася вздохнул и облизнул губы.

– Ты пообещал, да?

– Да!

– Кофе тогда возьми мне, тут у них кофе вкусный. Дешевый хотя.

– Возьму, мужик.