Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

43. ДАШИНА ПРОСЬБА

Часы над узкой лестницей простукивали секундами темный воздух. Их было слышно, потому что телевизор в комнате мельтешил без звука. Слышно, как часы шепчут. А если встать, заскрипев диваном, и выйти в раскрытую дверь, шепот становится громче. Полчаса назад он туда поднимался. Быстро и привычно – найти в тумбочке коробку со шприцами. Шел наугад, не включая света, шуршал по лестнице частыми шагами и часы на верхней площадке роняли навстречу секунды. Высокие, в корпусе полированного дерева, похожие на квадратного человека со стеклянным плоским животом. В узкой бойнице стекла мелькает туда-сюда маятник, на левом замахе ловя на темечко светлую точку из открытых дверей кабинета. В кабинете свет выключен, значит, точка эта приходит с моря, куда падает свет маячного фонаря. …А деревянные ступеньки лестницы – такого же цвета, как прямые бока больших часов. Даша очень радовалась совпадению, когда часы от тетки привезли, поставили. Ползала на коленках, полировала дерево самодельным составом. И теперь ступеньки вроде светились в темноте, чуть-чуть.

…Теперь сидеть и ждать, когда очнется.

Николай сидел и ждал. Блики от телевизора пробегали по лицу жены, показывали полумесяцы белков под полуприкрытыми веками. И полоска зубов меняла цвет, отражая мелькающие за его спиной кадры.

Очень хотелось, чтоб не было видно этих полосок – на глазах и зубах. Но чтоб закрыть ей глаза, надо было протянуть руку и провести от бровей вниз, нажимая, как делают с мертвыми.

Телевизор молчал и гримасничал. Молчал Николай. Молча спала жена. Они весь день сегодня молчали. Ему это не в грусть, он мало говорил всегда. И Даша не любит пустых разговоров. Когда одни, а одни зимой-то почти постоянно, то бывает, идет день идет, и все молча. И не в тягость обоим. В гостях, у сестры, там выговаривалась, да. Но и там все больше слушала и кивала. Улыбалась только чаще, чем дома.

Иногда думалось Николаю, а вдруг она, если бы не с ним, то и была бы другая? Вдруг бы пела, болтала и смеялась просто так? Вдруг где-то есть еще жизнь, идет себе, и в той жизни его Дашенька поет птицей?

Но мысли эти сразу прихлопывал, как комара на руке. Поговорить бы с ней, а то все копится и копится в ней, и становится ему совсем страшно. Но Даша разговоров не хочет. Раза два пытался, но только глянула, холодом обдав. Стала прямо выше ростом. Ладно, думал Николай, следя за молчащими в телевизоре фигурами, пусть все идет само. Но хоть бы знать, что надо бы сделать? Что? Если этого черного злыдня до сих пор любит, тут ничего не сделаешь. Не отведешь и не отдашь, отрывая от себя с мясом. Не возьмет. Не любит. И не любил, видать. Но, а вдруг… Вдруг печать на ней, пока тот черный живет? Тогда есть смысл подумать…

Даша застонала и повернулась на бок, откинула руку с разжатыми пальцами, дышала мерно. Будто мысли услышала.

Но это просто лекарство подействовало. Не стало видно полуоткрытых глаз, и Николай этому тихо порадовался. Укрыл одеялом, по самые плечи. Встал медленно, чтоб не скрипел диван, и пошел к двери во двор. В голове мысли шли, тоже тихо ступая, будто слишком отчаянными и напряженными он боялся разбудить жену, уснувшую после припадка.

«Далеко не убегу, снаружи покурю малость. Ухом к двери. Хорошо, что сегодня приступ, теперь на праздник можно к родным свозить. … и оператор дежурный на маяк приедет на маяк, самому тож передохнуть бы.»

Стоял, прижимаясь спиной к двери, чтоб не сползала накинутая на плечи куртка. Смотрел на истоптанный черными тропинками тонкий снежок. Его следы к маяку, дашины – по всему двору, в курятник, в дом, к воротам. А в гостевые комнатки – ни одного следочка.

«Хоть бы Васятка забежал когда. Ушел квартирант в деревню, и ни Васьки, ни сестрицы его непутевой. Ну, каникулы вот. Может, хоть кто. Дашеньку повеселят немножко. Сурова она, бывает и поворчит, конечно, на одно, на другое, но зато с людьми ей легче»

Давно, когда пацаном еще бегал, порвал кеды – бутылку битую в траве не заметил. Все осколки из ступни выковырял, а один притих, не болел и сидел тихо, стал зарастать. А потом стала болеть нога, ступить нет сил. А год ведь бегал! Врач тогда кожу с ноги, как стружку с дерева слоями срезал и срезал. Осколочек маленький. Ранка загноилась после. И тогда доктор вдернул крученую белую нитку прямо сквозь мясо, сбоку подошвы. И велел каждый день ее протягивать, чтоб гной не стоял, а выходил. Больно, аж зубы скрипели. Потом зажило.

Чужие люди, которые все невпопад делают, и Даша вечно недовольна, они ей как та нитка. Чтоб внутри не копила. От них сильно не убудет, если и поворчит Даша, она ведь не злая. И – любимая.

Выбросил окурок в черную бочку под водосточной трубой. Зашипело. Вот и весь мороз. Снежок не тает, вода не схватывается. Завтра будет тепло, выглянет солнце, говорили крупные звезды, затянутые кое-где полосами дымки.

«Когда снаружи молчишь, то внутри-то много разговоров, пусть и без слов, думой. Но себе-то что врать. Это же не за столом у Галки, сестры. Это только себе. Вот себе и – любимая. Навсегда. Знать бы только, что сделать, чтобы правильно! Как она тогда, сидела, свет яркий, Галка беременная за стол стала влезать и ажно сдвинула гостей пузом, прибежал супруг, руками замахал, за плечи хватает и честит, что вот сомнет дитя, дура. И Даша лицом закаменела вся, улыбка так и осталась, как кто рот ей разрезал и так и…

А ночью попробовал сказать ей, ну, может, из детдома, раз уж так, – отвернулась к луне, молчки, ну ни словечка, вроде виноват. И только слышно как тихо-тихо плечо под одеялом трясется, мелко, как мышачье сердце. Плакала.»

С темного неба слетал иногда свет, трогал лицо, а может это приходил спящий ночной ветерок. Николай поворачивал к небу лицо, водил глазами по крупным, тяжелым звездам и медлил идти внутрь, в мертвый свет телевизора с черными тенями мебельных углов.

«Завтра будет солнце, будет. Может и на Новый Год будет тепло, да и пусть. Уже надо поворачивать к лету. А небо не черное. Надо ж, какой цвет – синий-пресиний, но совсем темный. Дашенька бы сказала название, все она знает. В интернете сидит, столько всего там выискивает, и про дома странные и про мебели всякие. Хоть бы уж писала кому. Там поговорила бы, тут поболтала, разве ж кто против. Но – молчит. Пусть бы лето скорее. Пусть жарко и на машинах народ приезжает. Ларечек снова откроем, да пусть даже Наташка дурища там заправляет, оно Дашеньку хоть подергает.»

– Пусть – лето! – сказал вслух и даже дернулся от голоса, запрыгавшего по плитам двора. Плиты под навесами, где не было снега, лежали плоско, посверкивая тоненьким инеем. Захотелось собрать его руками и к лицу. Измучился.

От того, что стиснул себя, чуть не застонав, пропустил, как позвала первый раз. И только на второй развернулся, вдохнул глубоко и заглянул в голубоватый прыгающий свет комнаты:

– Дашенька? Не спишь? Я думал…

Вошел тихо и дверь плотно прикрыл, втискивая разбухшее дерево в раму, пока не щелкнул замок. Сел на край дивана, стал смотреть на профиль жены, повернутый к стене.

– Коля… Кричала я?

– Немножко, совсем чуть-чуть.

– Рука болит. Локоть. Упала?

– Нет-нет, просто стукнула, об косяк вот стукнула. Я же сам, вечно об него.

– Да. Знаю. Ладно.

– Чаю, может? Хочешь?

Она, повернувшись на спину, смотрела в потолок. И он сжал зубы, загоняя внутрь злость, – на него не глядит, будто он часы в коридоре. Нет. На них глядит, время показывают. А на него…

Даша отвела взгляд от побелки и глянула. Мысли скакнули и смялись.

– Коленька. Виновата я перед тобой. Живу рядом, а все далеко. Будто сплю. Ты меня прости.

– Ну, что ты милая. Ты ведь…

– Любишь меня, да. А мне что делать?

– А скажи! Хоть что скажи! Может, вместе придумается?

Морщась, потянула к нему ушибленную руку, взяла за пальцы.

– Скажу. …Человек не камень. Я думала, буду камнем, доживу век свой и помру. Не жила, ждала только, когда срок будет мой. А вот поняла – нельзя. Жить надо. Хоть как. Я не со зла. После того страшного – не хотела мучиться, не могла я. А все одно – измучилась вся. И тебя вот мучаю.

– Ну, что ты.

– Да. Я, Коля, не знаю, я жить-то разучилась, наверное. Обещать не могу. Помолчи. Не надо мне утешений. …Коля. Ты все можешь для меня?

– Все, – сказал уверенно, как о том, что над головой – небо. И смолк, глядя в темные среди бликов глаза на голубоватом лице. Даша закрыла глаза. Лицо разгладилось, приоткрылись губы. Сжала покрепче его руку.

– Полнолуние ведь скоро?

– Что?

– Сказал, все сделаешь. Ответь.

Он удержал ее руку, готовую выскользнуть, накрыл другой слабые пальцы. Сказал ровным голосом:

– Здесь темно, в окно не светит. Над морем она. Завтра полная будет.

– Ты меня отвезешь? Я ведь не молодуха, через степь три часа ногами.

– Даша…

– Обещал!

Из открытой двери по деревянным ступенькам в комнату тихо запрыгивали секунды, одна за другой. И Николай подумал, если были бы видны, то уже под потолок их насыпано. Стало трудно дышать.

– Я обещания держу. Отвезу.

– Ну вот, ладно, – она протянула руки к его шее.

– Иди ко мне, – и добавила вдруг не сказанное за все годы вместе, – любимый…

Николай нагнулся, тыкаясь лицом в ее волосы и мысли просЫпались легким песком, о том, что щетина у него, и руку надо осторожнее, где локоть, эх, Даша моя, Даша, любовью решила благодарить, ну что уж, пусть, и отвезу, раз обещал, но чтоб пропасть позволить – нет, ни за что, руку бы осторожно…

– Руку… – сказала жена, когда поднял, роняя на пол одеяло, и обхватила его шею, – ступеньки, скользкие…

– Справлюсь… Держи вот так…

А после она заснула, горячая, большая. Еще до сна, устраиваясь, положила ногу ему на бедро, прижалась. И он, глядя, как маленький свет ночника ложится на ее волосы и плечо, напомнил себе, – пообещал, отвезти придется. Перед тем совсем было решил – обманет, сбережет, она баба, что хорошего надумает, лучше уж он за нее. Но прижалась сама, а ведь раньше, когда привалится во сне, то проснется и сразу тихонько откатится, ногу отодвинет, чтоб ни пальцами даже.

Пусть уж все идет. Само. Отвезет он ее на мыс, к рыбам. Завтра к закату. Пообещал.

44. БЫВШИЕ ДРУЗЬЯ

Все проходы меж белеными углами домов похожи. Но одни выводят на песок, хотя там, на свету большого неба, становится видно, что плечи испачкала известка с тесно поставленных стен.

А другие заканчиваются тупиками, заваленными хламом. Его наволок туда запасливый хозяин, но в узком тупичке вытащить можно лишь то, что заткнуто последним. Сидя в кухне, хозяин вспоминает, под смешки детей, что там «коляска, колеса на ей хороши, вот надо будет…» А коляске уже лет пятнадцать и жена его машет спеченной рукой с глянцевыми морщинами «вспомнил, да там рассыпалось уже все, лучше б залез да повыкинул, все дышать легше». Но хозяин, орел, – хмурит выгоревшую бровь, волоски в которой от возраста пустились в дикий и беспорядочный рост: «не, пусь буит, а то вдруг?». «Вдруг» наваливаются и уходят, и ни для одного не нужно лезть в проход и выволакивать оттуда древнюю коляску. Но – вдруг!..

Есть еще проходы – чистые и без хлама, плиткой вымощенная тропка ведет в огород. Иногда там бегает Шарик или Барсик. Шарики в поселке темные, косматые, с подбеленной мордой и кольцами вокруг карих глаз. А Барсики – рыжи, короткошерстны, размером с теленка. Барсик дряхлеет, его сменяет Барсик-сын, похожий на отца, как две капли воды, и никто уже и не помнит, который из Барсиков бегает по краю огорода, гремя цепью по пыльной проволоке.

Генка знает все проходы. А все их тут знают. Чужих нет, никто по ошибке не нырнет в черную щель, чтоб после выскочить, закрываясь от басовитого лая или отряхивая коленки от ржавой железной трухи. А просто – идет по улице человек, и вдруг, шаг в сторону и нет его. Пять выходов к морю – на морской стороне улицы. Три – в степь, на степной.

Хозяева домов, что почти соприкоснулись плечами, пользуются таким проходом по всем хозяйственным надобностям. Выбежать к морю, придерживая рукой ситцевый халат, который рвет ветер, выхлопать на железной лесенке старой детской площадки половик; выйти сразу после ночи, когда и утра еще нет, с парой самоловов – бычков натаскать с близких камней. Или – на степной стороне – проведать привязанную к колышку козу, а то нащипать чабреца, заварить, чтоб не ломило кости. Или наломать полынный веник для двора и летней кухни.

И, конечно, пользуются узкими проходами дети. Знают их наизусть. А потом постепенно, начинают ходить другими дорогами – пошире, теми, где ездят автомобили и есть встречные люди, идущие по своим делам, на них можно посмотреть, и показать себя. Не пачкая плеч и коленей.

Снег стаял. Так быстро, будто прижала мир горячая ладонь и удерживала тепло, прислушиваясь, чтоб весь-весь снег сошел, и даже ушел под траву, не оставляя луж. Солнце не полезло высоко, все-таки зима, но светило во всю позволенную зимой мощь и яркость. И все, намоченное растаявшим снегом, было как смазанное маслицем, яркое, сочное, углубленное. На темной от сырости глине кое-где сверкали лужи.

Генка прошел узким проходом к морю. Там влажный песок уже принял в себя все, чуть потемнев. Без ямок и холмиков, что оставляют летом босые ноги, он был другим. По гладкой поверхности тянулись ровные полосы свея, одинаковыми мелкими волнами, не отпуская взгляда. Снег лег на рисунок песка тихонько, не нарушив его, а наоборот, сделав мокрый свей плотнее и ветер с другой стороны, когда придет, не сразу сможет перечесать волночки по себе.

Шел, разбивая рисунок подошвами старых кроссовок, искал другие следы. У проходов было натоптано пятнами. К воде тянулись рыхлые цепочки. Может, Рита ходила тоже. А может она там, на другой стороне скалистого мыса, за огромными стеклами «Эдема»…

Пнул консервную банку, – тяжело полетела, рассыпая из ржавого брюха песок, блестя отогнутой крышкой с зазубринами. Кивнул тете Полине, она сидела у самой воды на корточках, начищала огромный казан горстями песка. Будет у Петренок плов на праздник. Помахав белой из-под закатанного рукава старой куртки рукой, тетя Полина крикнула:

– Заходи на плов, Геночка! Не съедим весь сами-то!

– Спасиб, теть Полин, зайду!

Запрыгал у ног петренковский Букет. Этот – не цепной, не из Шариков с Барсиками. Маленький, но держат за мерзкий характер и визгливую глотку. Кого хочешь облает, а после, виляя хвостом, подбежит цапнуть за штанину. Но хитрый, всех знает и к своим не лезет кусаться. Генка потрепал Букета по загривку и тот побежал обратно, крепко шевеля плечами. Четко ступая по рыхлому песку задними ногами, морду держал гордо – при деле весь.

Яркое море, зеленого зимнего цвета, лежало у правого локтя и было толстым, как одеяло. В спину тихо дышал мыс. Генка не поворачивался, уходя от него все дальше, спиной зная: камни повернулись и смотрят. Он думал о том, что тут дед его жил и прадед. Эти же камни смотрели на них. А еще думал, что все истории, которые рассказывают в поселке, случались с живыми людьми.

Он остановился. Слева белели дома. Там, где снег намочил беленые стены, цвет становился голубым, почти синим. Новые дома имели острые углы, а старые походили на подушки от побелки слоями из года в год. …В поселке не рассказывали легенд, какие в книжках пишут. Наверное, в книжках много вранья, но Генка нормально к этому относился, ну, врут для интереса. То есть, раньше он считал, что совсем врут. Но сейчас вдруг понял – если убьет жирного борова и московского кента и пропадет сам, это ведь тоже будет местной легендой? Историей? Как расскажут ее? Как батя, посмеиваясь, рассказывал про первую жену деда Бориски «ну сучища, ей бы мужу жрать готовить, а она все побросала и убегла с дитем. А перед тем дура-дурой, все ночами бродила по берегу, тьфу, народ рыбалить, а эта кикимора шлеп да шлеп, весь подол мокрый. А кто зна, где сейчас, верно в дурке…», так?

Или по-другому, как рассказали бы про то же самое в книжках? История о том, как пыталась жить и муж любил, бивал маленько, но любил, а она убежала. Дед Бориска женился снова, прожил жизнь со второй женой и схоронил ее, а в старом огромном зеркале стали кружиться тени, не давая ему спать в собственном доме… Чьи тени? Может той, первой, что не смогла и улетела?

Шел, приволакивая по влажному песку ноги – было приятно чувствовать, как он упруго подается, и вдоль кромки прибоя тянулись за ним глубокие следы. А впереди, у насыпанных в воду больших камней, стояли ребята. Кто-то один сидел на камне, подтянув к подбородку колени, издалека не видно кто, может, Санек. А стоят – Масейка и Витюн, лица повернуты к нему, опущены руки с сигаретками. Ждут.

– Привет, – сказал, подходя, но не останавливаясь, просто чуть обошел, но белявый Витюн шоркнул по локтю:

– Привет, братишка, спешишь? Покурим?

– Дело есть. Потом курнем.

– Да лана, – протяжно спел Масейка. Он самый маленький, не вырос и потому осанкой и тем, как подбородок вверх держал, походил на теть Полиного Букета.

– Генча, совсем гордый, да? Ну, как же, в бригаду взяли, теперь при рыбе будешь всегда. Краснючок-балычок…

– А то у вас пожрать не хватает, рыбы-то – сказал Генка. Остановился, отводя руку, чтоб Витюн не хватал за локоть. Тот бросил окурок, наступил на него подошвой узконосой модной туфли и ввинтил в рыхлый песок. Ухмыльнулся большим ртом.

– Пожрать-то есть. А вот к денежкам только тебя пустили.

– Каким денежкам, ты че?

Витюн сунул руки в карманы куртки и выпятил их через черный нейлон вперед, заворочал, дразнясь. Продолжил, рассматривая Генку белесыми серыми глазами:

– А то мы не знаем. Тебе хозяин уже два раза на карман кидал, а ты и не проставился. Зажал, да? Вроде дружбаны, с горшка вместе, а ты зажал, нехорошо…

Генка осмотрел длинную фигуру, мокрые губы нараспашку, прищуренные глаза и натянутую до белого веснушчатую кожу на скулах. И правда, с самого детства все вместе, а вот теперь, похоже, разбегаются дорожки, как рыхлые следы на песке. И подумал вдруг резко, будто кто подошел со спины и ударил поперек шеи, что вот так, как Витюн с ним сейчас, вокруг будут разговаривать, если убьет и сядет. И сам он так же будет, на их языке. Сказал, стараясь говорить по-своему, не подделываясь под медлительно-наглую манеру собеседника:

– Витек, мне зарплата положена, но я попросил, чтоб после каникул дали, а то батя все пробухает. А мне нужно будет для яхты смотреть, материалы там, то-се. Забыл, что ли?

Наблюдал, как разошелся прищур водянистых глаз. Витюн замигал растерянно, вынул руки из карманов и повесил их вдоль бедер. Помолчал и спросил, одной рукой слегка поводя в сторону пустого зеленого моря:

– Так, а ты что, до сих пор, что ли? Делаешь?

– Да. Я уже все рассчитал, вычертил, думал весной начнем.

Витюн оглянулся на сидящего на камне Санька. Тот, уперев в колено подбородок, смотрел синими, прекрасными и бессовестными глазами на друзей, чуть улыбался. Очень красивый Санек, очень, ну, уж слишком. Летом была у него любовь с приезжей старухой лет сорока, остались ему от той любви дорогие джинсы и плеер с наушниками, да еще золотой перстень с фиолетовым прожильчатым камнем. В школе на переменах, сверкая перстнем, что налезал ему только на мизинец, хвалился «месяцок-другой еще покручусь тут, а потом свалю в Москау, йе-йе, Милена меня обещала в фирму взять, менеджером, чтоб сразу в экономический сунуть». Но месяцы шли, и Масейка по секрету, в школьной спортивной раздевалке рассказал пацанам, в райцентре слышал, как кричал Санек по телефону междугороднему, чтоб Милену Артуровну позвали к телефону, ее Саша Верзикин спрашивает, да, из поселка Нижнее Прибрежное (тут Масейка прижимал к лицу воображаемую трубку и делал плаксивое лицо), «как это не знает такого, ну, Саша, Саньчик, Сань-чик»… И на следующей перемене, когда Санек снова стал что-то говорить про Москау и Миленку, его оборжали всем классом, не удержавшись, несмотря на то, что главнее Санька никого не было. Масейка заработал синяк на всю скулу, но потом помирились и Санек поклялся, что суке этой старой еще даст прикурить, пусть только приедет, а над Масейкой взял шефство и пообещал, что лето у них зря не пропадет. С тех пор Масейка бегал вокруг Санька, как тот Букет, задирая подбородок, все время при деле.

Сейчас, когда Витюн ждал от Саньки помощи и совета, Масейка тоже оглядывался, напрягаясь, чтоб не выскочить супротив компаньона по летнему бизнесу. Зыркал черными масляными глазами, приглаживал волосы, заправлял за уши так, что торчали вороньими перышками.

Генка ждал.

– Ты все в игрушечки играешь, да, Генча? – голос Санька шуршал и перепархивал, как воробьи в бурьяне. И, после слов его, Витюн длинно харкнул Генке под ноги, а Масейка взлохматил волосы и заржал, почти всхлипывая и вертя головой.

Но Санек окинул друзей ленивым взглядом и продолжил:

– Но вижу я, друг мой, твои игрушечки, нет, наши игрушечки, могут стать ваажным делом, да, шкипер?

И скривил уголок рта на воцарившееся молчание.

– А то, – легко отозвался Генка, – чертежи есть, по деньгам я все прикинул. Где доставать стеклопластик и такелажку, решим походу. Если Витяй с батей поговорит, чтоб нам местечко на старой верфи выделили на лето, то к августу уже на воду спустим. И будет – наша.

– Ой, бля-а-а, – шепотом сказал Масейка, а Санек его перебил, – ты, брат не блякай, вам татарям запрещено. Генч, а разрешение на выходы?

– Надо подумать. Не выкрутимся, что ли?

– Между прочим, все маты от нас татарей и пошли, – вмешался Масейка, – а разрешение надо у Яшки Иваныча просить. Он все может.

– Точно! – Санек вытянул ноги и спрыгнул на песок через узкую полоску воды. Отряхнул штанину.

– Вот Генча и попросит, он там близко.

– Я не близко, – сказал Генка, – я его и не вижу почти.

– Ты не видишь, а Ритонька твоя – каждый день. Вот через нее и добазаритесь.

Санек стоял совсем рядом, смотрел синими глазами через генкины зрачки в самое нутро, будто ковырялся в кишках стальным крючком, тащил наружу, чтоб все увидели.

– Чего моя-то? Она на байде в море не выходит. Я ее еще реже вижу.

– Маленький, штоль? Или прикидываешься? Ну да, ты ее не видишь. Зато она на тебя глаз положила, еще с пятого класса.

Санек положил руку ему на плечо. Голос его стал тихим, задумчивым.

– Это, брат, любовь, но она, знаешь, проходит. Пока не прошла, девка хоть чем тебе поможет, а? Нам поможет. Яков Иваныч ее пасет знатно, что ж она, для любимого не попросит? Знаешь, как телки умеют просить? Не зна-аешь. А я знаю, брат.

Генка смотрел над камнями в яркое море, глаза резало от зелени воды. Маячили сбоку темные фигуры друзей. Вот с того дальнего камня Масейка учился нырять ласточкой, отбил себе живот, а потом подвернул ногу, вылезая, и охал, пока они с Витюном тащили его на старой тряпке по пляжу, специально поближе к курортникам, чтоб всех засыпать песком. А где три камня выползли на берег полукругом, – кострище, там Генка праздновал тринадцать лет. Полдня собирали мидий и ныряли за рапанами, устроили пир, даже позвали девчонок, выпили две спрятанные в камнях бутылки сухаря. Кормили курортниц мидиями с рук, слушали, как те визжат, морщась, но глотают. Рита в лагере была тогда. И Генка пошел провожать девочку, кажется Таней звали, и она хотела его поцеловать у домика, под хлопающими на ночном ветру полотенцами, но он не дался, потому что шумело в голове и был очень влюблен… Ушел, бродил по берегу, шептал имя и смотрел на звезды, как дурак из истории в книжке. Думал, утром будет стыдно, но не было ни капельки. Наоборот, проснулся и было радостно, что вот понял про любовь.

Можно, конечно, сейчас развернуться и врезать Саньку по красивым глазам, но у Генки – цель. И надо не драться, а все продумать тщательно.

Он тоже сунул руки в карманы, сплюнул на песок, почти так же длинно, как Витюн, и сказал, немного охрипнув:

– Нефиг трогать ее, еще напортит. Что-нибудь решим. Если не получится, тогда и посмотрим. Месяцок-другой у нас есть.

Все покивали. Потом торжественно протянули для рукопожатия руки. И остались смотреть Генке в спину.

Он шел, давя подошвами песок и на спине его горели слова, проплавляя старую куртку, сказанные Саньком не ему, но вслед, в ответ на неразборчивый вопрос Витюна:

– Да, конечно, трахает. Хозяин жеж…