Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 36 страниц)

8. ТАЙНЫ

Солнце цветило узорчатый шелк задернутых штор, вело по завиткам теплыми пальцами, и вдруг отворачивалось, будто испуганное кем-то, и тогда рисунок тускнел из голубого в серый. Звуки с просторного двора множились, складываясь в короткие разговоры, вот Григорьич покашлял, спрашивая что-то у жены, а вот Васькин отрывистый ответ на увещевания о завтраке, – и снова лишь шарканье шагов. Шаги смолкали, удаляясь, хлопали где-то двери. И опять бродили по занавесям солнечные теплые пальцы. Когда двое не падали в происходящее на постели, не отгораживались горячей кожей, пОтом в складках локтей и коленей, Витька слышал… После переставал. И снова слышал…

Уже когда лежали тихо, рядом, смотрели в потолок, на дым сигаретки кольцами в маленькой паутинке у люстры, поскребся в наружную дверь Вася, спросил суровым голосом:

– Наташка, спишь чтоль?

Но ждать ответа и сильно шуметь не стал, и Витька слышал, как прошли по двору два голоса, хозяйкин, толкующий про гостинцы для Васькиной матери, и мальчика, односложными репликами – к зеленым воротам, выходящим на степную дорогу.

Стихло все…

– Теперь скажи, ах, Наташа, как все хорошо было, Наташа, ну пока, бывай, девочка…

– Зачем ты так?

– А вы все так говорите. Приехать, покупаться, погулять, бабу местную трахнуть и домой, к женам и девкам своим.

– Нет у меня жены. И девки нет. И потом, думай же головой, я что тебе – летний гость? Я тут сижу… не для отдыха, в-общем.

Он хотел добавить, что ведь сама начала, но скривился от пошлости непроизнесенной еще фразы, махнул мысленно рукой.

– А для чего сидишь? Прячешься, что ли? Вон и мобильника у тебя нет. Даже к компьютеру не хочешь, я ж звала. Интернет у Кольки свободно, ему по работе же надо.

– А ты понимаешь, только если прячутся? Мне… с собой надо разобраться.

– Скажите, какие умности.

Она перевернулась на живот, потянулась за пачкой – закурить сигарету. Две сломала и просто смахнула на пол. Туда же скинула подушку и оперлась подбородком на ладонь. Витька смотрел на вздернутые лопатки и прогиб спины, на белые ягодицы.

– Голая летом – не загорала, что ли?

– А тебе какое дело?

Сунул окурок в пустую рюмку, смял, убивая дымок.

– Слушай, чего ты злишься? Хотела напиться – напилась. Секс… Неплохой такой, похоже. Никто нас не трогает. Какого ты меня кусаешь? Ну, расскажу я тебе и что? Подумаешь – чистый псих.

– Я, Вить, с рыбами ныряла в закат. И кто тут псих? Только ты ж не расскажешь все равно. Всего не расскажешь.

– Не надо тебе. Всего…

– Ну, тогда немножко. Просто вслух поговори. Тошно мне, Вить. К вечеру надо возвращаться, а там – снова рожи эти, в зубах навязли. Пальцем тыкать будут. Ну, не пальцем, так за спиной сплошное шипение. У нас тут, Вить, своих змей полно… Я ведь тебе рассказала. Немножко. Главного зато.

Посерела занавеска. С моря густо загудел пароход. В углу потолка молча билась зимняя муха и потрескивал на полу подсолнух включенного рефлектора.

– Пойдем кофе сделаем, а? Там тепло, у стола, можно и не одеваться.

В столовой и правда, было мягко, сквозь тонкий тюль солнце раскладывало на скатерке пасьянс из четырех светлых карт. Кипятильник стучался в край большой кружки, остерегал, чтоб не совали пальцы в парящую воду.

Наташа села на диванчик, подобрала волосы и перехватила их, спутанные, куском тесьмы, что нашарила на полке серванта. Заколка осталась на катере, в салончике. Витька насыпал кофе, разлил кипяток прямо в чашки.

– Тоже не пьешь растворимый.

– А кто еще?

– Яшка не пьет. Говорит, химия.

– Правда, химия. А он тебе кто?

– Говорила же, сосед.

– И все? А чего ты злая такая на хозяйку местную? Мне показалось, из-за него.

– Угу. Когда Яшке было семнадцать, у них роман был. Она сейчас чуть не на пенсии, а тогда ого-го, все мужики за ней бегали. Яша топиться хотел. Из-за нее.

– Ого. Вы тут помешанные все на море. Чуть что – топиться.

– Мы тут живем. Ну, с морем живем. Ты же говорил, сам приморский, не понимаешь, что ли?

– Наташ, я пацаном уехал, как Васька.

Подал чашку, помешал в черном горячем сахар. Наташа ждала, держа в руках, дышала запахом кофе.

– Ну вот. Она, Дашка, тогда приехала из города к родителям. Лет ей было двадцать пять, что ли. Тут уже – старуха, замуж-то выходить. Но в городе, где училась – жених, сказала. Яшка тогда уже ребят хороводил. Даже тех, кто старше. Он ничего не боится. Ничего вообще. Сто раз думали – убьется где-нибудь, а он только смеялся. Увидел Дашку и глаз на нее положил. Месяц бегал. Ей уже ехать давно, а она билет сдала. А потом пропала, три дня ее не было. Мать с ног сбилась, а батя бухал, так ничего и не понял. Тот год был плохой, шторма приходили и наших рыбаков утопло несколько человек. В одну неделю, помню, четверых похоронили. А к вечеру Колька ее нашел на диком пляже, пьяную, в лохмотьях одних. Привез не домой, в больничку. В-общем, кто что говорит, как оно было. Но обратно в город не поехала. Осталась и бегала за Яшкой год целый. Может больше. А Колька – за ней. После поженились. Живут хорошо.

– Дела…

– Ага, дела. Я когда с Яшей стала ходить, она меня возненавидела прям. И ведь старая уже, а туда же! К родителям моим бегала, требовала, чтоб Машку мою забрали в детдом. Сука. Так что я посмотрела-посмотрела… Напросилась у дядь Коли в магазинчик продавщицей на лето. Ну и нос-то ей утерла. Теперь слово против не скажет. Боится, бросит он ее.

– Кино просто. А бросит, думаешь?

Наташа поставила на стол пустую чашку, потянулась, полосатя тонкие руки солнцем. Глянула в сторону спальни, где полупустая бутылка притулилась у ножки кровати.

– Не-а, не бросит. Любит. Я ж вижу.

– Как у вас тут.

– Как везде, наверное. Давай коньяку, а? Еще кофе и с коньячком?

– Не хватит?

– А что, надоела уже?

Витька посмотрел на голые локти, смявшие край скатерти, на прикрытую с одной стороны спутанным хвостом волос грудь. И снова свирепо захотел к мужчинам, в мужское, без женщин и того страшного, что за этой нежной кожей, которую мучила жизнь, вон растяжки через живот и шрам в уголке губ, а над запястьем еще один.

– Не надоела. Просто…

– Тащи коньяк. И расскажешь, как обещал.

В буфете нашлась початая пачка старого печенья и джем в пузатой баночке. Наташа разложила на блюдце кругляши с кровавыми нашлепками. Витька смотрел. Вспомнил снег, на котором – красные пятна ночной драки. Думал, а что говорить ей? И рассказал коротко, неохотно. О том, как работал себе и работал. И вдруг стал снимать странные фотографии. Как на выставке, украденной у него Сеницким, побывал и как после подрались, и он бежал, уехал. Думать, что дальше. Про змею, которая оживает и говорит с ним, не стал рассказывать.

– И что, так сильно снимаешь теперь? Мне-то еще ничего не показал. Даже меня.

– Понимаешь, мне кажется, ушло это все. Подразнило и ушло. Снимаю и нет того, что там чувствовал. Страшно мне. Даже смотреть страшно, что получилось.

– Ну, чего бояться. Если твои картинки в метро висят, сам говоришь, то ты крутой фотограф.

– Пойми, не в метро дело и не в картинках. Дело в том, что оно, все это – большое оказалось. Такое большое, огромное, бля! Рот раскрыл, а откусить боюсь, чтоб не подавиться! И назад уже не могу. Болтаюсь между небом и землей, не знаю, что дальше-то.

– Угу, типа, кризис. Не дура, книжки читала.

– А я дурак. Потому что запутался.

– Тогда наливай по последней и пьем. А оно все само по местам встанет.

– Думаешь встанет?

Наташа выпила, кинула в рот печенье. Стряхнула с колена крошки. Медленно повернулась вдоль диванчика, укладываясь, вытягивая на спинку длинную ногу. Волосы свесились на домотканый половичок.

– А хер знает. Вон у тебя же встало…

– Тьфу ты… Я с тобой по-серьезному. Сама же просила!

– Ты иди сюда, а потом дорасскажешь. Я после одеваться буду, а ты рассказывать. О кризисах своих. Иди…

…У черного зева пещеры Витька остановился, тяжело дыша, вытирал в углу рта слюну, размазывая по пальцам рыжую пыль. Боялся идти, один. Помнил, как оглянулась быстро, так быстро, что не увидел, чье лицо у нее, – и канула во влажную темноту. Из которой тяжко бились вздохи, огромные, широкие, будто заполняющие все пространство. Доходили до края, где свет, и мягко толкали в грудь, заставляя оступаться на острых камнях. Камни впивались в босые ноги и боль отдавалась в голове и в локтях.

Между вздохами из пещеры – шорох ссыпаемой шагами земли, иногда плеск и редко, уколом в висок и ухо – тонкий вскрик, как из страшного детского сна о раненом степном зайце, – сосед взял на охоту и долго Витьке снились плотные заячьи лапы в мужском кулаке и живые еще черные глаза, упертые в глину тропинки. Вскрики держали его на пороге, кололи в грудь, где сердце. И ему было страшно, что пришел страх оттуда, из глубины, пришел и держит, не давая войти. И правильно! Не надо туда, где кричат так, в черной живой глубине, нельзя туда. Наверное, не надо…

Поднял измазанную в глине руку, и под следующий вскрик прижал к лицу, прикусил больно, до кислого запаха крови. Чтоб защитить нос от такого же, что поднимался из черноты навстречу, обволакивая потное лицо. Надо – туда. Куда нельзя, куда – не ходят. Из-за таких криков и этого запаха… Надо!

И понял – не сможет. Мысли, маленькие ласковые, гладили голову, затыкая мягкими пальчиками уши – потом сможет, не сейчас, не готов, потом-потом, когда-нибудь…

Внутри все рвалось, будто растаскивая его надвое, – страх кричащий о том, что нельзя туда, надо уйти! И страх, что никогда больше не попадет сюда, – потому надо туда, в глубину! Один шаг, один только! Сделать его, перейти границу, оставить свет и в темноту. Во влажное, дышащее…

Нагибаясь медленно, схватился рукой за будто мертвое колено, – поднять и переставить, вялую, как чужую ногу, из света в темноту, сделать шаг, один всего и качнуться вперед, чтоб уж второй шаг… Не упасть бы, нельзя падать…

Но снова пришел крик, не тонкий, а в голос, на все широкое небо, обрушился на голову, и толкнул сверху, заставляя покачнуться. Витька, взмахивая руками по воздуху, отталкиваясь от черного рта пещеры, падал на спину, сжавшись в ожидании острых каменных зубов в позвоночник, скользил в собственном, выступившем мгновенно поту, падал, падал…

Проснулся… Сел рывком, нашаривая край одеяла, зажмурился от лунного света. Заскользил и свалился с узкого дивана, стукнувшись локтем и плечом о ножки стола. Дзынькнула на столе упавшая рюмка, тенькнул по полу отлетевший осколок и заблестел, цепляя глаз, рассказывая о том, где, что, как…

Ворочаясь, толкнулся руками об пол, и сел, оглядываясь. Вот оно что… Заснул – на диване, в столовой, где сидели с Наташей. Вытер с лица пот. Рука тряслась. Медленно встал, нащупывая мебель, пошел было к выключателю, но вспомнив о тонком ажуре прозрачных занавесок, передумал. Двинулся в спальню, шаркая босыми ногами. Рефлектор светил навстречу, насыщая сумрак красноватым светом.

Медленные шаги, каждый – кусочек памяти. Шаг – Наташа с опущенной головой, волосы по груди длинным хвостом. Шаг – тарелка с печеньем и пятна джема на скатерти, шаг – сизый дым сигарет вокруг белого плафона с кучкой мертвых мошек… Поморщился. Надо бы прибраться со стола, а то утром хозяйка…

В окно снова ударился крик. Витька замер. Не крик, вопль, стукнулся в камни, забился в окно так, что показалось – взорвется стекло и разлетится по полу, где уже осколки от рюмки. И стихая, крик перешел в вой, в однотонное, нечеловеческое гудение, рвущее бесконечностью. Из-за гудения этого хотелось убить того, кто кричал, прихлопнуть головой о камни, лишь бы порвать звук.

Пробежали шаги, что-то стукнуло, упало, проехав по стене, где стояли прислоненные старые весла вперемешку с лопатами, загремело ведро. Мужской голос пропел с ласковой мертвой жалостью, поверх ноющего стона:

– Дашенька, Даша моя, ну-ну-ну…

И Витька, на ходу натягивая штаны, спотыкаясь и придерживая их рукой, измазанной рыжей глиной и красной кровью, кинулся к двери, поняв окончательно – не спит.

9. ПРИПАДОК

Побледневшая уже луна разглядывала просторный двор, смотрясь, как в зеркало, в запрокинутое белое лицо. И раскрытый черной пещерой рот. Николай Григорьич стоял на коленях, поддерживал жену под голову и ловил руки, не давая им биться по плоским камням. Поодаль валялся ботинок темным зверьком. Обернув к Витьке такое же белое, как у жены лицо, прохрипел:

– Ноги, ноги придержи!

Витька упал на колени, заныла ударенная кость, неловко взялся за холодную голень и вцепился, когда женщину выгнуло и ноги беспорядочно забились о камни.

– Сейчас, сейчас, Дашенька…

Николай обхватил жену и, надсадно выдохнув, приподнял подмышки, прижимая к себе, потащил, покачиваясь, к распахнутой двери, откуда мерцал синий свет телевизора.

– Ноги держи, тяжело мне!..

Витька поспевал следом, поддерживая свисающие ноги. Стукнулся оземь второй ботинок. Под рукой полз змеиной шкуркой тонкий чулок.

Миновав крошечную прихожую, внесли стонущую женщину в комнату, увешанную коврами по стенам. Положили на широкий диван. Николай аккуратно уложил, чтоб не свисала, ногу в свернувшемся чулке и, неотрывно следя за движениями жены, попросил:

– Там, наверх… побеги, второй этаж, где дверь – тумбочка. Коробка железная, неси… ах, черт!

И навалился на жену, не давая скатиться с дивана. Витька отвернулся от распахнутого черного рта, из которого рвался вой, и побежал по деревянным ступенькам. Вернулся, таща в руках громыхающую коробку, медицинскую, старенькую, с двумя проволочными ручками по бокам.

– Раскрой, там шприцы. Один дай. Да скорее! Там готовое уже! Руку! Держи руку ей!

Лунный свет облизал вытянутую струной руку, запрыгали по белой коже голубые и розовые блики из телевизора. На экране скакали рядами девицы в блестящих купальниках и махал микрофоном огромный мужчина в золотом пиджаке.

Черная в голубоватом свете игла вошла под кожу. Витька тянул руку на себя, молясь, чтоб не вырвалась, а то сломается еще чего доброго иголка, и Дарья Вадимовна убежит снова в открытую дверь, разбивая локти и лоб о все, что по дороге…

Засевший, казалось, навечно, под череп однообразный вой стал стихать, обращаясь в прерывистый плач, вздохи, всхлипы. И снова вздохи, уже более тихие. Рука обмякла, поползла из каменных Витькиных пальцев. Дрогнула коленка, согнувшись, повернулась нога, показав дыру на ступне – по камням бежала… ботинок там, остался, раскидав шнурки.

Николай отвел руку, сунул шприц рядом с криво стоящей коробкой. Стоял на коленях, смотрел в лицо жены. Провел по щеке, приподнял привычным жестом веко, проверяя – спит ли. Поправил волосы, убирая с неподвижного лица Даши, и, тяжело разгибаясь, встал рядом. На Витьку не смотрел. За их спинами мяукали дансерши и подвывал бодро золотой верзила. Зрители смеялись, хлопая в такт песне.

– Я… пойду? Или помочь еще? Одеяло, может, надо?

– Иди. Дверь прикрой, тепло уходит.

Витька пошел к двери. Одной рукой пытался застегнуть пуговицу штанов.

– Погодь… Витек…

Остановился с готовностью. Николай продолжал стоять, опустив голову над спящей женой, как над покойницей в гробу. Сказал, не поворачиваясь:

– Одеяло там, у двери на сундуке. Дай.

Витька схватил в охапку большое одеяло, но бросил на место, чтобы притворить дверь, из которой лился зябкий свет луны, снова загреб руками скользкий атлас и потащил к дивану. Вместе укрыли, подоткнув со всех сторон. В лицо спящей старался не смотреть, но резкая складка меж нахмуренных бровей маячила перед глазами. Рот стиснут и опущены углы губ, будто похоронила кого. Себя, мельком подумал Витька. Стоял неловко, не зная, прощаться снова или молчать дальше.

Николай Григорьич наконец оторвал взгляд от лица жены, не глядя на Витьку, обвел глазами большую комнату в коврах и полированной мебели, с японским телевизором на старой тумбочке, прикрытой домодельной вязаной салфеткой. Прошел к стенке, открыл застекленную полочку. Снова, в который раз за день и за ночь, зазвенело стекло. Витька сглотнул пересохшим ртом.

– Тебе не предлагаю, – сказал хозяин, достав начатую бутылку водки, – ты уж норму свою на неделю вперед выхлестал. А мне – надо. Пойдем в кабинет. Телевизор работает пусть, ей так спокойнее. И дверь не закрывай.

Оглядел Витьку в мельтешении телевизора и передумал:

– В кухне будем. Даша сегодня борщ варила, да ты занят был. Как только держишься, не жрамши, не спамши, с Натахой целый день…

В кухне Витька сидел, откинувшись к теплой от печки стене, и смотрел по сторонам, восхищаясь. Подумал, что вот, упивался жалостью к себе и снами своими, а тут такое! И заглянуть сюда повода не было – Дарья Вадимовна все сама приносила. Знал бы, не вылезал отсюда с камерой, думал, разглядывая стены из дикого камня с вбитыми в них железными костылями, старую утварь, развешанную и расставленную по массивным полкам и буфетам, чьи поверхности так стары, что казалось, пили свет и он утихал, становясь полумраком. Лишь над столом в углу, за которым они устроились, медом наливался матовый плафон. А дальние углы огромной кухни терялись в темноте, поблескивая начищенными медными боками тазов и казанков. Остро пахли увязанные в пучки травы, подвешенные к потолочной балке. И будто ворочалась у стены, выступая из темноты мощными боками, огромная черная плита.

Но борщ Витьке был разогрет в микроволновке, прямо в тарелке. Ставя перед ним огненное озеро с фазаньим хвостом мельхиоровой ложки, Николай сказал, усмехаясь:

– Вижу, нравится. Не дурак. Это Дашенька все тут устроила. Сама. А я что? Если ей хорошо, пусть. Сделала себе сказку, давно уже. У ней и наверху, на втором этаже, знаешь как? Не знаешь. Ешь, щас чеснока оторву, почисть. А я выпью.

Он сел напротив, отгородив темную сказку старой кухни худыми вздернутыми плечами, налил полстакана волки и махнул в два глотка. Посмотрел на Витьку глазами, выцветшими голубыми, со слезой. Прямые волосы, обычно гладко зачесанные со лба, растрепались и свалились крыльями на уши. Медовый свет желтил седину в них.

– Ты ешь. Горячий пока. А я еще выпью, – положил горло бутылки на край стакана, звякая стеклом. Руки в темном загаре мелко тряслись.

Витька поспешно взял ложку и проглотил порцию жидкого огня, закашлялся.

– Остро, да? Это как я люблю. Даша знает и так специально делает. Тебе вон в кастрюльку отдельно отливает, а потом уж для меня – перцу побольше и чеснок. Травы всякие. Она все их знает, от бабки еще.

Покрутил в руках стакан, выдохнул и снова выпил.

– Вы бы закусывали, – стесненно сказал Витька, возя в тарелке ложкой.

– Закушу. Щас вот чеснока почищу. Гостей не принимать.

Подтолкнул по гладкой столешнице костяной крупный зубчик:

– И ты сгрызи. Убежала твоя девка, дышать не на кого. И поспи, надо, а то загулял сильно.

Замолчал, глядя перед собой на стол. Пальцем шевелил легкие чесночные чешуины, раскладывал вокруг стакана. Витька ел. Борщ обжигал нутро, укладывался там по-хозяйски, грел и успокаивал. Уходило напряжение из рук и спины, будто выпил вместе с хозяином, размяк. Ловя ложкой розовые куски картошки, подумал, – Николай, верно, рассказывать начнет. Про Дашу свою. Ну и пусть расскажет. Витьке что, он скоро уедет и увезет с собой. Уже, наверное, надо ехать. Не получилось одиночества, робинзон затрюханный, спрятаться хотел, а попал в чужую жизнь. Насквозь больную, как всегда и везде. Так что, пусть говорит, пусть. Завтра Витька пойдет в деревню, сядет в автобус, и в райцентре возьмет билет. И уедет, куда-нибудь, да хоть на пролив, посмотреть, где детство.

– …И ее увези.

– Что?

– Наташку, говорю, увези отсюда. Пропадет она здесь. А к тебе вон прилипла.

– Николай Григорьич… Так я же. Не знаю я… я ведь сам…

– Понятно, понятно, – Николай закивал, запустил руку в волосы, забрал со лба, – я же так. Дай, думаю, скажу. Вдруг. Ну, нет, так нет. И суда нет. Только ты пойми, парень, второго маяка нету ей. И меня ей не будет. А будет ей, дуре, только Яша-бригадир. Слабая она. А у нее дочка. Хорошая девочка, лепит хорошо из пластилина. Воспитательница хвалит. Мать у Наташки дура. Так хоть эта, думал, пусть вырастет…

Из-за плеча его сверчок завел свою шепотную песенку. Хозяйничал тихонько в темном углу, притворялся, что – лето. А борщ – кончился.

– Смотри-ка, певун не спит еще! Зима теплая, неровная. За воротами ежевика, веришь, опять зацвела. Листьев почти нет, а цвет выбила, – редкий, но есть. Плохая зима, беспокойная. Да тут других и не бывает. Еще положить? Или картошки? С мясом?

– Спасибо, наелся я. Вкусно…

Помолчали, слушая сверчка. Витька неловко ждал, но, поняв, что рассказывать Николай не будет, засобирался:

– Пойду я. Наверное. А вы, если что вдруг.

– Да, конечно. Дашенька до утра проспит. Ты уж завтрак не жди, чай там сделай, кофе. Вот возьми булок, а хочешь, картошки… Или утром придешь. Я на маяке буду, так ты сам.

– Конечно. Приду утром. Вы ложитесь, Николай Григорьич.

– Мне еще наверх. Журнал потом заполнить. Лягу, да.

Витька прошел мимо открытой в комнату двери, глянул на макушку, видневшуюся из-под атласного синего одеяла. Открыл дверь во двор и поежился от укусов ночного ветра.

– Спасибо тебе, Витек. Иди. И я скоро…