Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)

Посторонившись, в ошеломлении смотрел на картинку, обычную, казавшуюся сейчас бредом. Прошли, посматривая на него зазывно, мокрые от танца девчонки, втроем, и за ними, протягивая на ходу зажигалку, посмеиваясь темным лицом – шофер Олега Саныча. В руке он тащил куртку, на ходу влезая в рукав.

Из зала крикнула Людмила Львовна голосом, привыкшим командовать:

– Вот вы где, ма-астер! Ну развлеките нас, скорее! Мы ждем!

Войдя, быстро осмотрелся. Людмила Львовна призывно махала рукой, откидываясь на спинку стула. Отбеленные волосы все так же, как и час назад, были уложены затейливой башенкой, лишь несколько прядей выбившись, свисали на шею. Прямо и скромно сидела рядом Сирена, вертя в пальцах полупустой бокал. Двое мужчин за соседним столом вели жаркий спор, наседая друг на друга, размахивали рюмками и даже уронили на паркет вилку. Кивая дамам, Витька зацепил взглядом охранника: тот стоял у диджейского пульта и что-то рассказывал, тыча пальцем в стопку дисков.

За его столом сидела Ноа. Одна. По-дикарски поджав под себя ноги, блестела круглыми коленями. Держала большую гроздь винограда и, отрывая по ягоде, раскусывала крепкими зубами. Кивнула ему, показывая виноградом на пустой стул, его стул. Витька сел, растерянный и злой, глядя на свою зажигалку. Но и рад был, что Ноа тут, не исчезла. Карпатого нет и ладно.

– Я тебе ужасно рад, правда.

– Я твоя Ноа, – она раскусила ягоду. Мелькнул кончик языка, слизывая с губы черный сок, – хочешь этих ягод? Вкусные.

– Погоди, – отвел ее руку, ухватив сильное запястье, – Ноа, где все?

– Все там, где им должно быть. Ты – здесь, со мной.

Он держал руку, сжимая все крепче.

– А Наташа? Хозяин? И Карпатый – где?

– Пусти.

– Где?

– Карпатый ушел туда, откуда он. В тебя.

Свет мигал и музыка стала громче, на золоте подиума задвигалась в такт ударным женская фигура, затянутая в черную кожу. Людмила Львовна захлопала, пьяно смеясь.

– Мне больно! – зашипев, Ноа вырвала руку, потемнели суженные глаза. Растрепанная гроздь упала на скатерь, рассыпая шарики ягод.

– Мир пришел в равновесие. Ты здесь. Глупые, у которых, кроме горячей крови, ничего нет – убежали. А его женщина, она взяла на себя то, от чего ты их спас.

– Что?

Ноа пожала плечами и положила подбородок на колено.

– Жертву. Она и есть жертва. Все идет согласно времени и ждать осталось недолго. Видишь?

Зеленые цифры над подиумом показывали последнюю четверть часа до наступления нового года.

– Она ушла, – Ноа внимательно следила за танцем девушки, – и он ушел следом за ней. Надеюсь там все произойдет, как надо вам, людям. Вы интересные. Девушка в черных одеждах танцует хорошо, по-настоящему. Надо отметить ее. Попозже.

Витька вскочил. Карман отвисал, фигурка билась о сердце.

– Куда они ушли? Змея ты холодная, бессердечная, куда?

– На скалу, она побежала на скалу, – дева-змея смотрела на него снизу глазами ребенка, не ведающего зла.

Рванувшись из-за стола, он пронесся мимо столика с женщинами и, задев локоть Олега Саныча, выскочил в тихий коридор. Фигуры в зале проводили его пустыми взглядами. И продолжили праздник, механически смеясь, бездумно вскрикивая, ворочая стеклом глаз и растягивая губы в улыбках.

Ветер завыл радостно, трепля волосы, полез в распахнутый воротник рубашки. Витька мчался наискось, без дорожки, перепрыгивая через темные камни в песке. Вздрогнул на ходу от прикосновения к локтю и увидел Ноа, бежавшую рядом. Две луны светили на гладкий лоб и раскрытый рот, блестели глаза, мерно работали круглые колени.

Он улыбнулся. Побежали вдвоем, метя к началу извилистой тропки у подножия каменного лабиринта на старой горе.

69. СХВАТКА

Двое стояли перед темным входом. Белели наклонившиеся скалы, смыкаясь поверх черного рта. Рот-пещера дышал ветром, толкал в лицо теплой лапой и слышался изнутри его нудный однообразный вой. Время тикало в витькином сердце, но войти, не помедлив, не мог. Ноа тихо стояла рядом, касаясь локтя.

Он хотел спросить. Что-нибудь. Чтоб стало легче. Но все вопросы получали мысленные ответы или знание о своей сейчас ненужности. Посмотрел на спутницу сбоку. Четкий профиль на фоне белесого камня, сверкающий глаз. Остальное потеряно в темноте. Вздохнул и пошел в лабиринт, держа в памяти крик из сна о пещере.

– Не сейчас, – сказала она за спиной.

Он собрался немножко обрадоваться, но добавила:

– Будет, потом.

И память пришлось отогнать, зажать в кулаке воли. Потом, так потом.

Шел, трогая неровную, почти не видимую стену. Присутствие Ноа за спиной успокаивало. Слышать бы ее шаги, но ветер уносил звуки, притаскивая на их место вой, нудит и нудит, скорее бы уже выйти на воздух и все закончить.

Сверху скалы то сходились, то размыкались, и тогда, если вовремя подымал голову, видел несколько звезд. Постепенно глаза привыкли, шел уже быстрее, чуть касаясь стены. И задохся от неожиданности, когда жесткая рука вдруг перехватила запястье и дернула на себя. Провалился в боковой проход, обдирая на плече рубашку.

– Не ссы, братуха, на то и я, чтоб ты не дрейфил.

В темноте сверкнули узкие глаза. Витька оглянулся назад, выдирая руку из цепкой лапы.

– Что, бабу свою звать будешь? Не надо, не придет, – Карпатый дышал вольно, хорошим табачком и коньячным духом, – не понял еще? Подставит тебя не за собачий чих, ты ей – мяса кусок. Не человек она.

– Слушай, время идет. Мне надо…

– Погодь, сказал.

Крутанувшись, собеседник отрезал ему выход в главный коридор и толкнул в черную щель.

– Тут проскочим, сбоку. У меня все просчитано. Пока ты там турусы разводил, я все высмотрел. Короче, телка бухая дернула первая. За ней твой босс-качок рванул. Иди-иди, не споткнешься.

Он тяжело дышал, толкая Витьку все дальше.

– Вы двое, как меня грохнули, лана, не дергайся, я уже пообтерся, привык… Вы с нечистью такой связались, что просто держись. Ну ладно, телка твоя нарисованная, тебе от нее не деться, разве что кожу снять. Но ты? Тебя ваще занесло, ты хоть понял, куда? Тихо там, потолок низкий!

Витька машинально пригнул голову под белеющий камень.

– Босс твой, ты ж видел, дым всякий и чуть ли не сера. Ты в бога-то веришь?

– Не твое дело.

– Да и хрен. Главное, я, пока вы соплями умывались, сам себе понял вещь. Тут – сила. Он видишь, целый район подмял. Уважаю. Но нечисть – не люблю.

Впереди по темноте засветили точками низкие звезды. Витька почти побежал. Карпатый ухватил его за рубашку:

– Стой!

Дернул к себе и сунул под нос запястье со светящимися зеленью циферками:

– Стрелки видишь? Еще пяток минут есть, пока они там воют. Покурим?

– Что ты хочешь от меня? – спросил Витька с отчаянием, чувствуя, как ходит по горлу стрелка, тик тик тикк, укалывая острым кончиком.

– Да блядь, тормози! Сказал – успеем.

Щелкнула в темноте зажигалка, метнулся в сторону выхода слабый огонек. Карпатый затянулся, освещая ухмылку и приплюснутые ноздри, нависшие тенью над узкими глазами брови, потный лоб. С удовольствием выпустил дым и ткнул Витьке сигарету:

– На. Нервы успокой. Порядки лучше плавно наводить, с расстановочкой. Пять минут и двинем.

Витька бросил под ноги горящую сигарету. Карпатый хмыкнул, прислонился к нависающей стене, сутуля плечи, чтоб удобнее стоять. Засветил огонек второй раз.

– Значит так… – кончик сигареты разгорался и тускнел, – знаю я, что ты собрался делать. Сейчас за телкой идешь. Она тебе – никто. Жалеешь. Добрый. Ну да хрен с тобой. Но еще вопрос – получится ли? Ты ведь, Витяй, слабак. Помнишь, бабу свою спасти не смог, помнишь?

– Заткнись…

– Это почему? – Карпатый удивился весело, – я ведь теперь вроде как ты. Значит и ты ее, того, вместе со мной, – он загоготал и со стенки сорвалась летучая мышь, замельтешила легкими крыльями. Отмахнул ее рукой, метя сигаретой по крылу. И, оборвав смех, продолжил:

– Чмо это местное – сила. Потому не выйдет у тебя, Витек, без Карпатого не выйдет. А со мной – ништяк. И кобру твою подключим. Понял? Ты главное, не мешайся. У нас с ней контакт налажен хорошо, еще с того мочилова, во дворе у тебя. Ты главное, кивни. И делай, что скажем. Минута в минуту уложимся. Будет нам Витек, малиновый раёк. «Эдем», то есть. И клубничка со сливочками.

Под ногами на камнях догорала сигарета. Витька наступил на огонек. Спросил:

– А что хочешь? За это?

– Я? Чудак ты, паря. Я при чем? Себя спроси, чего хочешь? Был ты мальчиком на побегушках, Сеницкий тебе нос натянул на жопу, а потом его братки кашу из тебя делали. И, если бы не я, а? А?

– Я другое спросил.

– Да не дурак я! Две минуты у тебя. Ты заглянь, поглубже. Если заместо дымного урода, который бля рыбу жрет с кишками, – мы с тобой? Все готовенько, бери да трудись. Ты добро будешь разводить, школы, детки, искусство, то да се.

– А ты?

Белое лицо Карпатого дернулось и, приближаясь по-змеиному к самым глазам, пахнуло едой и перегаром:

– А ещще глубже глянь… Туда, где телки на привязи скачут… Где сладенько тебе…

Щелк. Щелк-щелк-щелк – медным звоном, дребезжа рваным краем, резануло воспоминание, как снимал и что чувствовал… Прижал камеру локтем и стало больно, будто тюкнула твердым клювом кожу.

– Чего для урода стараться? Слышал я, что он тебе болтал, славы ему захотелось, ага. Под свой мозоль чмошный греб все. И тебя сгреб. А ты и раскис, ходил там, зыркал в свою дырку. А всего-то надо – для себя постараться. Пока случай. И будь потом хорошим, кто мешает?

Отступил от стены, выпрямляясь, глянул на часы. Сказал:

– А промеж собой – договоримся. Люди ведь, Витяй. Не твари какие. По-человечески. Ну? Пора! Время!

Тик, тик, тикк, колола горло стрелка, таща на острие секунды – одну, вторую, третью.

– Дай пройти.

– Так я не понял…

– Нет.

Витька протиснулся мимо твердой фигуры и шагнул к звездам. Ветер обдувал горячее лицо, а в спину кидались слова, дергали тонкую рубаху:

– Придурок. Да все вы придурки, с добротой своей. Ну, кто? Бляденыш мелкий, недоносок патлатый и ведьма старая? Собрались силу победить? Иди-иди, убогенький, но помни, когда юшкой тебя умоют и фарша по скалам не соберешь, Карпатый один тебе предлагал, по-человечески!

Слова клубились, твердели и снова становились мягкими, застревали в дырах среди камней и оставались там, затихая. А Витька, выскочив из лабиринта, уже встал, оглушенный светами, и смотрел во все глаза. Камера больно давила под рукой.

Покатая к пропасти площадка сверкала темной белизной истертого камня. Над головой, в чаше ночного неба пересыпались, медленно кружась, крупные звезды. Впереди, над горизонтом, висела полная луна, набухшая молоком, и вторая, будто налитая кровью – выше. А над краем пропасти мягким веером поднималось зеленоватое свечение бешеной воды. Зеленый свет очерчивал рваные клубы черного столба – демон, в полной силе своей, утвердившись на самом краю, вился толстым древом мощного тела, расправлял в полнеба огромные плечи, и тянулись, охватывая небосвод, длинные руки, сплетая и расплетая отростки пальцев. Демон гудел, мерно, ноющим низким воем, исходящим из круглого рта, казалось, звук сбегал по черному дыму, ползал по его завиткам, добавляя темноты, пуча их, играя дымными мышцами. И на фоне витого столба – маленьким светлым побегом – женская фигура с опущенной головой, облитая серым светом длинного платья.

– Смотришь? Ш-шь… – толкнулся сбоку голос. Ноа стояла и смотрела, вытянув вперед шею, напряженно и с увлечением. Витька повел плечами, как от холодка. Будто в театре смотрит, или в цирке. Шагнул, но она схватила его руку.

– С-стой, с-смотри… Она смелая женщина, знаешь почему? От страданий. Устала страдать. Но и его лишила сил, видиш-шь?

Витька задрал голову и не достал взглядом макушки чудовища, упиравшейся в небо.

– Не вижу. Вон он… какой.

– В нем уже нет человека. Слабеет. Понимаешь? Ш-ш-шь…

– Нет!

– Неважно… Сейчас она прыгнет и он…

– Как прыгнет?

Ветер носился по воле, мешал свет звезд с запахами джунглей, раскачивал края столба, вытягивая завитки дыма. Наташа сделала шаг, прямо в черную массу. Спина ее белела чертой, край подола пластался по светлым камням. Висели тонкие руки. Витька подумал – она сейчас лицом там, внутри, в черной каше, которая воет. И вырвал руку из пальцев Ноа. Пошел вперед, наступая на разноцветные блики.

– Она умрет, – сказала позади Ноа, – ей незачем жить, слишком много страданий. Это разумно. Жертва удержит мир в равновесии.

– Разумно, говоришь, – рванул карман и вытащил фигурку, цепляя за оторванный край ткани. Сжал в кулаке.

– Тогда и я!

– Ты глуп. Горяч. С-стой!

Он побежал, закричав ее по имени, и после вдруг, сморщив лицо, чтоб скорее стекла слеза, наверное от ветра набежала, крикнул другое:

– Наташа! Лада! Стой! Стойте!

И остановился, дернутый сильным телом, обвитый сверкающими расписными кольцами. Узкая голова мелькнула перед лицом и тронул горло трепещуший язык.

– Не мешшай равновессию…

Но, стягивая его тело жесткими кольцами, вдруг застыла, сама спеленутая пронзительным криком из темного лабиринта:

– На-та-шка!

Вася бежал, спотыкаясь и протягивая вперед руку с полузадавленной светилявкой, а за его спиной из черной дыры клубились, выкатывая кольца прозрачных тел, серые жемчугом, коричневые палой листвой, синие срезом металла, черные пером ночным птиц – змеи. И одна, впереди всех – лентой светлого песка под утренним солнцем.

Топча мельтешащие под ногами блики, промчался мимо Витьки и, схватив сестру за платье, обнял, вцепившись руками, потащил из черного варева. Нагнулась сверху бесформенная голова, разглядывая его дырой круглого рта с зубами-пилами.

И Витьку затошнило от булькающих звуков, донесшихся оттуда. Демон смеялся.

Протянулась, вырастая на ходу, толстая, перевитая мышцами рука и мальчик повис вниз головой, дергаясь, размахивая руками, в одной – толстая сказочная зверушка, в другой – обрывок жемчужного платья.

– На сто лет вперед – мяса, – слышались в бульканье и прерывистом вое жирные слова, – удачный год.

Наташа взмахнула руками, подняла голову:

– Я! Не его! Только я!

– Поззздно, оба! – и скалы, все подножия которых были скрыты под цветными телами змей, усеяны холодными глазами и мелькающими в пастях раздвоенными языками, повторяли глухим эхом:

– О-о-о… З-з-з… о-о-о… ба…

Блеснула низкая звезда ухмылкой Карпатого и голос его догнал, наконец, Витьку, шепнув «по-человечески не захотел, да?»

В бликах и реве бешеной воды, в сверкании и вспышках зеленого света, Витька обеими руками прижал змеиную голову к груди. Ноа дернулась, заскользила по телу под распахнутой рубашкой, и, укладываясь рисунком, прирастая, затихла. Подошел и встал рядом с Наташей. Потянул с плеча футляр с камерой.

Размахнулся, швырнул ее камнем, метя в живот бывшему Яше. Закричал беспомощно и зло:

– Подавись ты!

Демон пророкотал животом, проглатывая внезапный подарок, вытянулся и, раззявив пасть, потянул в себя ночной ветер. Закачались луны, плеская вниз кровь с молоком. Перед Витькиным лицом качнулась рука мальчика и на ней – дешевые часы с рожей пирата. Блестящая стрелка почти уткнулась в полночь. Он вцепился в руку и потянул, стискивая зубы, желая изо всех сил, лишь бы тот не закричал, раненым зайцем, как там, во сне. Дернул сильнее и мальчик упал, свалился неловко, подвернув ногу. Пала к нему Наташа, взмахнув руками, прижала к себе, целуя грязное лицо:

– Васенька, иди, иди… Малыш. Там… Манюня моя. К ней. Я скоро. Уйди сейчас.

– Нет!

Демон рос, закрывая небо, нагибался, чтоб поместиться в нем. Дым твердел и свет звезд разбивался о черные бугры. Все шире раскрывалась пасть и вода под скалами ревела, разрывая уши.

«Вот и все», Витька глядел на разверстую черную дыру, окруженную буграми тверди, «вот пещера, шел и шел к смерти каждую ночь, а думал-то…»

Наташа отшвырнула брата Витьке в руки. Поднялась и кинулась в черный дым, там, где в стволе еще клубились не затвердевшие дыры. Мелькнул край платья, исчезая. Демон завыл, в голосе его слышалась злоба и недоумение, изогнулся, треща и осыпая куски черного камня с блестящими изломами. Взмахнул руками над зеленой водой.

– Дай! – крикнул Вася, колотя Витьку руками по груди.

– Что? – гул и рев становились сильнее, ветер крутился, не покидая площадки, и над краем бухты поднимался столб зеленой воды, закручиваясь, подхватывая краями звезды.

Витька сунул мальчику фигурку и пополз, оттаскивая его от края.

Вася вырвался, откатившись, вскочил. Зеленый свет бешеной воды очертил щетку коротких волос на круглой голове.

– Степь да трава, рыбы да вода, люди и звери, идите в райские воротА! Дышите, гуляйте, горя не знайте! – закричал, мешая крик с плачем. Стоял маленький, протянув вперед дрожащую руку.

– Степь! Да трава! Рыбы! Вода! Закройте черные воротА, не… – он заплакал, горько, сильно и снова закричал, глядя, как летит в столб зеленой воды длинная серая рыба с жемчужным хвостом. Размахнулся – бросить фигурку сестре.

– Уб… Уббб, – рокотал демон, врастая каменными ногами в обрыв, ширясь и закрывая от глаз падающую Наташу.

– Степь да трава, рыбы да вода! – заорал Витька, подхватывая стоящего на самом краю у подножия черной шевелящейся скалы мальчика. Посмотрел с ненавистью на черную пещеру рта, окаймленную по краям ломаными зубьями, сверкающими в лунном молоке. И замолчал на вдохе, почуяв, – из-за спины идет волной свежий, теплый запах.

…Как мягкая рука по волосам, когда в детстве пил молоко, прибежав с улицы, и мама… Летний запах трав смешивался, ложился на лица, втекал в ноздри и в горло, гладил щеки и шею.

– Степь да трава, маки, полынь, чабрец, череда, мелкие звери, птицы и небо, – пришел с летним ветром сильный и спокойный голос, – рыбы в морях, люди в домах, живы-мертвы, из времени в небо, из неба на землю, через миры, снизу и сверху, все прорастает, стебли сплетает, семя кидает, зреет и кормит и вновь умирает…

Лариса стояла, держала в руках раскрытую на умных древних словах книгу. Книга дышала, шевелила листами и капал из корешка светлый млечный сок на спины молчащих змей. А женщина в сбившемся на плечи платке, с распустившейся косой и в расстегнутой старой куртке, стояла, и в свете мельтешащего времени лицо ее было старым и молодым одновременно. Стояла и, не глядя в книгу, повторяла за мальчиком неловкие детские слова. Слова любви и заботы – обо всем, что живет, жалости ко всему – чему суждено умереть.

– Уббб, – рыкнуло в глотке демона. Трещины зазмеились по черному камню, обваливая из нутра блестящие, как уголь, куски.

– Сейчас! Бросай сейчас! – крикнул Витька, показывая на высыпающееся дупло в центре черного ствола, и остановился, когда сердце толкнуло его изнутри:

– Нет, подожди!..

На узенькой тропинке, прислушавшись, Генка подтолкнул Риту вперед:

– Видишь? Вон светит. Это дома уже. Быстрее.

– А ты?

Но он уже бежал обратно, закрывая лицо рукой от низких ветвей, и бормотал на ходу, вскрикивая громче, когда нога натыкалась на гнутые из земли корни:

– Степь… трава… море и рыбы… Да скорее же!

Под самой скалой упал, подвернув ногу в расшнурованном кроссовке, застонал и ударил кулаком по широким зубчатым листьям. Посмотрел на часы на руке. Задрал голову к дыре лабиринта и, глядя на радужное марево, что пульсировало над мысом в такт последним секундам уходящего года, зашептал, закричал, скручивая сердце, изо всех сил кидая себя туда, куда не успел, словами и желанием – не убивать, не у-би-вать, а спасти!

– Идите в райские воротА… живите!.. дышите!!.

С грохочущим треском из брюха демона вывалился огромный обломок и через дыру, вместо неба, засверкала зеленая плоть воды.

– Давай!

Вася размахнулся и изо всех сил бросил в дыру фигурку.

70. РАВНОВЕСИЕ МИРА

– А помнишь! – закричал кто-то за столом и уставшие уже гости зашикали, застучали ногами, наваливаясь друг на друга.

– Цыть! Пропустим Новый год-то! – Ленчик был растрепан и красен. Он успел поплясать c молодой Светкой, порвать ей коробкой диска колготки и был застукан женой в спальне, где пытался хохочущей Светке колготки снять.

Маша кричала и плакала, сверкая глазами, Даша с трудом ее успокоила и увела в маленький закут за кухней. Там было холодно, стуча зубами по краю пахнущего валерьянкой стакана, сестра поненавидела мужа, что топтался в коридоре, и ушла мириться. Сказав напоследок искренне:

– Счастливая ты, Дашка, мужик у тебя спокойный и наплевать тебе на него.

И Даша понесла эти слова булыжником в сердце, пробираясь к последним в уходящем году посиделкам за разоренным столом. Было в зале жарко, душно и беспорядочно, кто еще держался – клонился за столом, вертелся, разыскивая тарелку почище и наваливая себе подряд, к последнему тосту.

Прощенный Ленчик встал, маша рукой и показывая в гуле голосов на мелькающий телевизор, где, отговорив, исчезла голова главного человека и уже вот сейчас тишина перед мерным боем часов.

Тут и вклинился в пустоту ожидания чей-то резкий голос:

– А помнишь?..

И отозвался в Дашиной голове другим, неизвестным, тихим и светлым, как песок, протекающий меж нагретых пальцев «а помнишь… помнишь… пом-ни-шь…»

Она встала и пошла, кивая и цепляя руками спинки стульев, отрывая от себя пьяные руки сидящих, – выйти, куда-нибудь, уйти от света, что режет глаза, от голосов, что высверливают мозг, остаться с тем, что снова пришло, как приходит всю жизнь и она, увидев и помня, падает в эту память и каждый раз умирает.

– Дашенька!..

Она не слышала, шла быстрее голоса мужа и еще быстрее, неровно ставя подошвы красивых сапожек с пряжечками, цепляя сбитые половики в коридоре, спотыкаясь о коврик на входе, подламывая ногу на каменных ступеньках крыльца, попадая каблуком мимо плиток дорожки. Воздух входил в легкие ударами, не просясь обратно, у, у, ух, хх, и, задохнувшись им, схватилась рукой за железо калитки, рванула и почти выпала в желтую ночь пустынной улицы, привалилась к каменному глухому забору. Фонарь, нагнувшись, рассматривал ее сверху. Дома напротив смотрели тоже, кто черными стеклами, кто яркими, с мелькавшими тенями.

Закрыла глаза, не видеть, как вместо фонаря приблизилось к ее лицу бледное лицо мужа. Держал за локти, пока она оседала, задирая и пачкая бархат платья неровной побелкой стены.

А перед ее закрытыми глазами вытянулась смуглой, длинной змеей мужская спина. …Как, отклеиваясь от нее, потянулся за сигаретой и после повернулся, так что по ребрам собралась складочка кожи и увидела – книзу по животу темную полоску волос. Снова, прижимаясь, улегся, засветил огоньком, показывая ей красивый лоб, четкую линию носа и резкие губы…

– А помнишь… – шелестел голос, смеется, что ли, да разве она когда забывала. Жила от одного «помнишь» до другого и умирала всякий раз, когда из сжатого кулака терпения вырывалось воспоминание. Нет больше сил.

– Даша, потерпи. Я сейчас, в машине все. Сядь тут, я сейчас. Шприц. Успею!

Держал ее локти, не давая свалиться набок, придерживал, усаживая на корточки, и – глаза его… Закрыла свои, чтоб не видеть. Поймала утекающую руку:

– Подожди, Коля.

– Да?

Чтоб не ушел, взяла за вторую, ледяными пальцами, крепко. Сердце подъехало к горлу, распухло, и закупорило нутро. Сжалось и громко, вместе с курантами из всех окон, сказало «бомм».

– Не ходи, пройдет, – соврала, воткнув слова в промежуток меж ударов.

– Сядь. (бомм) Рядом…

Его дыхание приблизилось и его сердце она услышала тоже, частыми, дикими ударами оно боялось. И пришла жалость, не та, что в постели, когда она ему себя, как подарила. А огромная жалость, небом с мягкими облаками – над ним и над всеми.

– Спросил, что поже-лала там (бомм)…

– Молчи, Дашенька (бомм)…

– Нет… (бомм)

Открыла глаза и жалостью этой, новой, спокойной, посмотрела на него, уже издалека, из того далека, от которого он так долго оттягивал ее, не давая уйти, а то бы уже давно, еще в ту ночь, на берегу…

– Никто не умрет (бомм)… Больше никто…

– Родная… (бомм)…

– Пусть ныряют, просят. (бомм) И не боятся. Ник-то не ум-рет…

…

– Ура-а-а! – закричали в доме, и по улице изо всех ярких окон долбилось и растекалось под желтыми фонарями:

– Ура-а-а! – затукали, затрещали ракеты и петарды, побежали цветные и черные силуэты через свет фонарей, перемалывая локтями чистый ветер, пришедший с моря.

Николай молчал, сидя на корточках перед женой, привалившейся к холодной стене. Смотрел на белое, покойное лицо и увидел впервые, за всю их жизнь не виденное, какие полные, красивые губы у нее – цветком. Без горьких складочек в уголках.

– А помнишь… – шептал ветер и ворошил его волосы, забирая усталость, напряжение, вечное ожидание страха. Приносил из степи покой, настоянный на зимних травах, политых долгими осенними дождями. И печаль. Ему теперь это, понял он, размываясь в невыразимом горьком облегчении, – покой и печаль…

Над пропастью, грохоча с ударами часов и сердец, обламывая с себя черные куски, разваливался стоящий скалой демон. Открывалась за ним зеленая круговерть воды, что уже не столбом, а ниже, куполом, и просто – большой волной через всю бухту, катилась на пески с рассыпанными белыми огнями «Эдема».

– А помниш-шь… – светлая змея стояла дымным завитком, обернувшись вокруг мальчика, державшего в опущенной руке толстого светлячка.

Он подошел ближе, к появлявшемуся из прозрачных обломков Яше. Лежа на покатом краю, тот медленно поднял голову.

– Пойдем, – сказал Вася и потянул Яшу за руку. Свечение, прихотливым завитком вокруг его фигуры, повторило движения.

Они шли вниз, по белой тропе. Мальчик в ореоле серого дыма и темноволосый мужчина с неверной походкой и не помнящим ничего взглядом. Витька и Лариса, окруженные спокойными телами степных змей, смотрели им вслед.

Менялся свет. Багровое зарево отступало под светлым холодным светом зимней луны, а та разгоралась все ярче и ярче, освещая скалы, бухту, вогнутую линию песка и черные в бледном свете крыши «Эдема»

Далеко внизу, на просторном пляже, двое, облитые светом белой луны, нашли место, где волны вздымались выше всего, и встали в ожидании. Витька смотрел, будто на себя со стороны, помня, как стоял перед такими же волнами, только просвеченными красным вином заката, а в волнах неслись к берегу и, вильнув мощными хвостами, исчезали рыбы-серебро, и летела с ними девушка с белым лицом и неподвижными глазами, в которых – свое море.

Фигурки стояли и ждали. Волна поднялась, светя зеленью, пронизанной длинными бликами. Фигурка побольше побежала навстречу, протягивая руки и, окунаясь в бешеную вертящуюся пену, пропала из виду и снова появилась, сбитая с ног уходящей волной. Мужчина сидел на мокром песке, держа на коленях женское тело. Сверху было плохо видно, но – встал и понес туда, куда не долетала вода. И женские руки обнимали его шею.

Маленькая фигурка в серой дымке присела на корточки у самой воды, протягивая руку. Блеснул огонек, исчезая в уходящей воде.

Размывалась, погасла, пропадая среди настоящих звезд, красная луна древнего мира. Уходило зеленое свечение воды и пляж потемнел. Лишь светлая дымка показывала, как Вася подошел к Яше и сестре и вместе они двинулись к огням «Эдема»

Витька передернул плечами, замерзая на зимнем ветерке.

– Пойдем, – сказала Лариса и, сунув ему книгу, поправила на голове платок, – кажется, все тут. А внизу у скалы Генка, ждет нас, замерзнет еще.

– Пойдем, – согласился Витька, страшно вдруг заскучав по теплой захламленной кухне, горячей кружке в руках и по мурлыканию Марфы.

– О камере своей не жалеешь ли? – в лабиринте голос Ларисы звучал глухо, толкался в стены, и возвращался маленьким эхом, показывая – никого, пусто.

– О камере? Ах да… – засмеялся, прижимая руку к порванной рубашке, где под локтем на боку – пустота. Но под рубашкой шевельнулась Ноа. И Витька сказал:

– Нет. Не жалею. Я только иду, начинаю только.

Подумал о Ладе. Хотел сказать «мне бы найти ее», но остановился внутри, продолжая идти за Ларисой. И пожелал по-другому, тихо, боясь смотреть в будущее, но – Новый год ведь!

– Пусть у Лады, пусть все хорошо у нее сложится.

– С-сложится, – прошелестела у сердца змея, – у вас вс-се сложится.