Текст книги "Татуиро (Daemones)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

45. В СТЕПИ

«Трахает, хозяин, хозяин ведь, трахает…», говорил песок, продавливаясь под ногами. Смеялись чайки, визгливо, как телки на дискотеке. А с одинокой, порченым зубом торчащей скалы гоготали бакланы, кривили шеи и крылья на разукрашенных белыми потеками камнях. Генка пошел быстрее, прицепившись взглядом к крайнему дому, который огибала рыжая тропка. За пухлым углом она уткнется в широкую улицу, будто ее раздавили, а по той стороне вынырнет снова, на сохлую траву склонов. Хотелось уйти скорее, от следов на песке и криков птиц, туда, где ветер и пустота.

Миновав дома, Генка полез вверх, приминая сухую траву на обочине тропки, чтоб не скользить по влажной глине. В траве у самой земли, тихонько сверкал снег, прятался от яркого света и тепла. Похрустывал под подошвами.

На первой пологой верхушке Генка остановился, хватая жарким ртом плотный ветреный воздух. Оглянулся. Море стояло зеленой стеной и камни казались не больше спичечных коробков, а фигурки друзей, уходящих к мысу, виднелись темными черточками. Следующий холм был выше, сбоку на краю вершины торчал из широкой его головы крупный камень, как мятое, сплющенное в драке ухо. Туда, надо туда, на самый верх, а за камнем в затишке, передохнет. И подумает, куда идти дальше. Если по дуге верхами обходить поселок, то выйдет на ту сторону мыса, прямиком к «Эдему». Можно и дальше, чтоб не спускаться к стеклянным окнам и красным шиферным крышам отельчика, но там бухты со ставниками и все равно наткнется на рыбаков. Вон, сколько бакланья налетело, теперь у каждого ставника дежурят мужики с ружьями, иногда стреляют холостыми, согнать проглотов с жердей у сети.

Шел наверх, распахнув куртку у горла, но не расстегивался, еще не хватало простыть и проваляться в кровати неделю, сейчас ему того нельзя. Думал о том, что по нескольку раз в день бабахают с берега выстрелы, а все уж привыкли и вроде не слышат. Спроси у любого – кто стрелял и сколько раз, плечами пожмут. Было бы ружье, вот и решил проблему. Но ружье надо где-то брать, а потом думать, где выкинуть, и все равно хватятся. А было бы хорошо. Подстеречь борова, когда он один на своем джипе, в степи. И все дела.

Крики птиц остались у моря, но в голове, в висках и горле все равно стучало «хозяин, а как же, хозяин…»

Он шел и думал. О том, как в спортзале Рита сидела в маленьких трусиках, прилипая к горячему кожаному сиденью, и на бедре набухали мышцы, уводя глаз под кромку трусов. А все стояли вокруг и смотрели. Ей-то все равно, она старалась поднять-опустить груз, а все – смотрели. И как она, с боровом? Он ее раздевает и?..

Закрыл глаза и оскользнулся на краю тропинки, взмахнув рукой. Нога подвернулась и он со всего маха сел боком на траву. Поднялся. Штанина джинсов блестела глиной от самого края куртки донизу. Ругнулся шепотом и полез дальше. Склон не крутой и потому длинный. Пологий подъем, но каждый шаг труднее и спине все жарче. Наверх выйдет совсем мокрый.

Остановился, переводя дыхание, успокоил сердце. И пошел медленно, ровно, слушая в голове каждый шаг. Так ровно, что снова отвлекся, но уже на себя, и, радуясь, что не о Рите думается, стал подробно вспоминать, как этим летом был у него секс. Три раза. Потому и видит с Ритой картинки.

…Она у него вяленую рыбу покупала, каждый день. Жила у тетки Веры, в крошечном домике на одну комнатку. Вера сдавала летом все, что за ее забором, даже в саду отгородила три угла, навесив на стволы вишен старый хамсарос и гамаки внутри. И не просто гамаки, а рядом тумбочка кривенькая, от сырости разбухшая, зеркало на веревочной петельке и навесик на ветках из полосатой тряпки. Бывало и спать уходила к куме, в Верхнее, когда в огороде шагу не сделаешь, чтоб на дитенка в панамке не наступить.

А домик был хорош, стоял в самом конце огорода и дверью смотрел на пляж. Сбоку у него еще маленькая дверца была, чтоб к туалету, умывальничек на стене. Зашел с пляжа к себе и нет дела до остальной толпы.

Вот она, Оля, выходила утром, неся подмышкой соломенный коврик с нарисованными цветами и укладывалась ровно посередине пляжа. Ничего с собой не брала, кроме книги и очков. Ну, полотенце еще. Купаться шла медленно, не боялась за вещи, стащить с коврика нечего. А потом, вернувшись и вытирая мокрые волосы, поднимала руку в кожаных браслетах, подзывая Генку. Покупала всегда полдесятка бычков и бутылку пива. Очками все лицо закрыто, кроме рта, и непонятно, какая она. Пока Генка сидел на корточках, поставив на горячий песок клетчатый баул, вставала и шла в домик за деньгами. А он смотрел. Красиво очень шла. Волосы от морской воды вились кольцами, путались по загару и когда шла, подпрыгивали по спине, хотя сама ровно шла, красиво. Мимо лежащих мужиков проходила и те аж головы вывертывали, снизу на нее глядя.

Генка брал деньги и уходил, улыбнувшись в ответ на улыбку. Оглядывался, как бы невзначай, и видел, сидит, сгорбившись, ноги по-турецки, чистит рыбу и запивает пивом, сверкая на солнце зеленым стеклом бутылки. Волосы свешены до самого песка. Читает книжку, положенную между ног.

Неделю он так ее кормил. Пару слов иногда говорили друг другу. У нее, когда улыбалась, видно, клычки острые, а все прочие зубы, как напильником подровнены – один в один. А как-то вечером нырял и на мелководье, как раз напротив ее домика, уколол ногу, нащупал рукой и достал серьгу. Солнце уже садилось, но камушек сверкнул ярко в серебре. Генка ее повертел и в сумку сунул. Дома нашел старую цепочку в столе, повесил сережку на шею. На следующий день ходил, сверкал, сам поглядывал на грудь, опуская подбородок, – нравилось. Девчонки, что всегда втроем загорали, все исчирикались, ах, красотища какая, Генуля, ты просто Тарзан. Он с этими тремя не любил разговаривать, глаза у них будто жиром смазаны, написано в них, вот кивну и пойдешь. Если б еще одна кивнула, ну, пошел бы, да. Надоело по ночам просыпаться от дурных снов. Но – трое. Когда с сумкой уходил, чувствовал, как взглядами по спине ползают. И хихикают. Злился.

В-общем, когда до Оли дошел, она издалека уже руку держала над головой, браслеты к самому локтю съехали. Присел и стал в сумке ей отдельный пакетик доставать, в нем уже бычки, как любит, непотрошеные, и пиво. И тут она очки сняла. Пальцем зацепила сережку на цепочке, немножко царапнув ногтем кожу. Спросила, где взял. А он увидел, что глаза светлые, с крапинками зелеными и под загаром на переносице тоже крапинки – веснушки. Нос, оказывается с горбинкой, серьезной такой, без очков она сразу старше, похожа на училку в школе. Ну, рассказал, как нырял и нашел. Она тогда встала и пошла в домик. И снова все мужики смотрели, как вокруг стрингов красных на попе солнце мелькает. Оля не худая была и если наверное, в одежде, то немножко, может, и толстая даже. Но в стрингах и в красном лифчике на круглых грудях, да так шла еще…

Вернулась и показала на ладони такую же серьгу. Купалась ночью и уронила, а заметила только в домике.

– Вот, один раз всего и надела, – сказала сокрушенно-весело, держа руку ладонью вверх. И смотрела на него, близко-близко. На пляже-то летом, оно все близко. Генка зимой иногда думал, в школе или в магазине, если так, как летом, подойти и сунуться к самому лицу или встать рядом, чтоб всем телом касаться. Ох, крику будет. А летом на песке – нормально. Все так. А потом все – снова далеко.

Так она смотрела, прямо в глаза, в двадцати сантиметрах, а ему вдруг стало жалко сережку эту, до слез. Полдня своей считал, вроде море ему подарило. И ведь не зажилишь, вот она вторая – лежит. Расстегнул цепочку, стряхнул ей в руку серьгу. Лежали две рядышком, старинные такие, с завитушками остренькими и посередке длинные камушки, лапками схвачены, граненые и потому зайчиками стреляли, когда ладошка шевелилась. Молча отдал, не смог даже улыбнуться и сказать пустяков. Она руку закрыла. Велела подождать и пошла снова в домик.

Он ждал, сидя на корточках. А когда шла обратно, подумал, вдруг деньги несет, за сережку? И стало противно, что он сидит, а надо было, наверное, уйти. А потом что? Ходить и делать вид, что не видит руки над головой?

Но она хорошо, денег не принесла. Только за пиво, как всегда. А ему в руку сунула кольцо. Круглое такое, толстое, большой загогулиной серебряной. Красивое и вроде мужское. Не говорить же ей, что нет в кольце веселого камушка. Сказал спасибо, надел при ней на цепку и повесил на шею. Встал уходить.

Вот тут она и попросила, чтоб вечером пришел к домику. Сказала, хочет ночью выкупаться.

Пришел. Открыла дверь. Он зашел и купаться не пошли. Вернее, к утру пошли, когда было зябко, но очень красиво – тихо-тихо, будто все вокруг шепотом. И далеко, у мыса, рыбаки торчат на камнях с самоловами. Ушли подальше по холодному песку, она вся пупырышками покрылась. Генка как увидел пупырышки эти, вспомнил Ритку и стал бояться, вдруг начнет его уговаривать, чтоб весь день вместе. Оно, конечно, с Риткой почти и не разговаривают, только привет-какдела, но все равно не хочется, чтоб знала, что он – с другой. Но Оля вытерлась полотенцем как следует, и даже к домику попросила не идти с ней. Ушла сама, по тихой воде, с полотенцем на плечах.

А днем уже сам спросил, можно ли прийти и она разрешила. И еще раз. Все было очень хорошо, и, оказывается, резинку надевать не так уж сложно, и все у него получалось, как надо. Она так сказала, что получается. И удивлялась, смеясь, что в первый раз, не верила. Ну, правильно не верила, была же еще Светочка-Сеточка, из параллельного, но это же было один раз, вместе с Масейкой и Саньком и давно, еще в тринадцать, Генка после и забыл. Тем более, что как-то все было не по-настоящему. С Олей – совсем по-другому. Так что почти не соврал ей. Но после третьего раза, когда днем с сумкой шел, искал ее глазами, а руки и нету поднятой. Подошел, вместо коврика с цветами – большущее покрывало, видно тетка Вера дала, и на покрывале Оля спиной вверх, рядом с ней мужик, взрослый, большой, по лопаткам черные волосы кучерявятся. И девочка, года три, рот в песке, панамка в песке, совком под собой ковыряется, яму копает.

Он постоял-постоял над ними, так чтоб тень на спины не падала, и ушел. Цепку с кольцом на ходу снял, бросил в сумку. Дома сунул снова в ящик стола и уже не доставал.

С Олей он потом говорил еще. Один раз. Она у забора стояла, вешала на веревку всякие трусы и купальники. Сама позвала. Сказала только:

– Геночка, вот ко мне муж приехал. И дочка.

Генка плечами пожал. Не знал, что сказать. Она в руках держала плавки, в которых волосатый днем лежал на покрывале. Спросила:

– Тебе ничего не нужно?

– Нет.

– Может, тебе привезти чего, на следующий год? Или передать поездом, ты встретишь? Не нужно?

– Не знаю.

– Ну, давай я телефон оставлю, хочешь? – из кармана халатика вынула карточку, красивую, с золотыми краешками, – ты только днем звони, по рабочему, хорошо?

– Хорошо.

Генка взял карточку и пошел. Но как-то стало ему смутно. Оглянулся, она стоит, руки опустила, в одной – мокрые плавки комком, на другой браслеты съехали до самых почти пальцев и на руке от них бледные полоски без загара. Генка улыбнулся и помахал ей. Хорошо помахал, старательно. И она улыбнулась, почти засмеялась, волосы закинула назад, сунула, наконец, на веревку этот дурацкий синий трусняк и тоже помахала, хорошо, от души.

Так что еще дней десять, пока они там семейно жарились и плескались, Генка приходил и так же приносил ей бычки, а волосатому мужу таранку, и три пива для них.

А карточку дома прочитал. Юрист, консультант по вопросам недвижимости, решение спорных ситуаций, Лемус Ольга Эдвардовна.

Сунул ее туда, где цепка с кольцом. Там и лежит.

Вышел на вершину, по незаметно пологому боку холма и встал, захватив у горла края куртки. Ветер кинулся на волосы, затрепал, поднял вокруг головы, стал лепить в глаза. Генка натянул капюшон, но сразу скинул, потому что в ушах стало шуршать от жесткого нейлона и было это не нужно, будто он улитка какая в домике, а зачем тогда шел так долго?

Поворачиваясь медленно, смотрел на места, где его родили, не спросив, и где он рос, зная все, особенно, когда маленьким был совсем. Маленькие, наверное, пока ростом чуток повыше травы, поэтому всё видят и знают. А когда он последний раз видел скорлупки от птичьих яиц в траве? Уж и забыл. А стеклянные дорожки улиток, от которых на солнце больно глазам? И еще вот были такие жучки, совсем черные, но на солнце отливали жесткие крылышки зеленым и фиолетовым. Они и сейчас, наверное, есть, но он стал высокий, а они так и остались, в траве, под ногами.

Там, далеко влево, за мысом Огелин – Закатная бухта. Если идти от нее по берегу, то через пару часов – маяк. Днем не виден. Ночью надо смотреть на море и тогда по воде ходит его свет. Левее маяка – только степь. За ее холмами – райцентр, туда идет из поселка дорога, старая и корявая, узкая. А оттуда уже бетонка до города. Но её не видать, далеко. Только вот еще левее насыпаны в степи домики Верхнего Прибрежного. Когда маленький был, очень радовался, что живет у моря и боялся вечерами, засыпая, а вдруг переедут, мать все время причитает, что там школа близко и зимой не надо по грязи и снегу ему пешком таскаться с тяжелой сумкой. Но как же без моря? Рядом и без него? Жалел пацанов из Верхнего, а они всегда завидовали Нижним. Потому в школе дрались.

На полдороге от Верхнего к берегу «Эдема» макушки холмов покрыты щетками сосновых посадок. Темные такие сосны. Кое-где даже белки там есть. И снова степь, степь. Ираида Васильевна говорит, что все холмы здесь – скифские курганы. И может быть, в них – золото. Потому на холмах появляются свежие ямы, но пока что ничего золотого археологи не нашли. Только вот на мысу Прибрежном каждый год летом экспедиция, но там только черепки, пустые могилы и редко-редко – черные от древности монеты, кривые все.

«Эдем» отсюда почти и не виден. Крыши краснеют, но каменюка на склоне их закрывает от глаз. Только мыс Прибрежный виден отовсюду. Огромный, весь в скалах, будто динозавр на лапах поднялся и смотрит в воду, напружив толстую шею.

На поселок и море за спиной Генка не стал оборачиваться. Прошел по низкой траве вершины, стриженой постоянными ветрами и стал спускаться в сторону камня-уха, за которым, в низине, вросшие в землю камни поменьше окружали черное кострище. Там всегда тихо, ветер не долетает. Можно достать из расщелины плоскую деревяшку от рыбного бочонка, посидеть на камне, у черного пятна спаленной земли. И идти дальше, замыкая свой большой круг.

Он съехал по скользкой в тени глине и, обжигая руку, ухватился за каменный выступ над закрытой площадкой. Внизу у кострища, подложив под светлое пальтишко деревянную плашку, спиной к нему сидела Рита. Подтянула чуть сбоку ноги в старых стоптанных сапожках без каблуков, уперла их в углубление в скале и обняла руками коленки. Темные волосы, забранные в хвост, стекали по сгорбленной спине и блестели на зимнем солнце.

46. В ГОСТЯХ У РИТЫ

Посреди степи, на широкой спине древнего холма прилепился камень, вырвался из рыжей степной глины, как лезет из десны зуб мудрости, – не острой макушкой, а неровной площадкой в буграх и впадинах. Оттого, что окружают его торчащие из земли камни поменьше, кажется: еще растет, и со временем стряхнет с себя остатки глины, прошитой для крепости травяными корнями. Кость земли, покрытая сверху шкурой травы, и, если бы время свистело так же быстро, как ветер над холмами, то видно было бы, как ворочается камень, освобождаясь. Но время камней – медленно. Для тех, кто приходит укрыться от ветра, развести костер – они не шевелятся. А для камней, наверное, жизнь тех, кто сидит у костра, подобна капле дождя, упавшей в пламя – мелькнула и нет ее.

Генка стоял, держа руку на плече камня, и острые крошки кололи ладонь. Ветер гудел над головой, не трогая волосы, пролетал выше, только шум от движений забирал с собой, и Рита не слышала ничего. Сидела неподвижно, собравшись в комок, казалось, прижимает себя к себе – сильнее и сильнее. И плечи под светлым пальто казались такими же твердыми, как камень вокруг.

Генка пошевелился, рядом с рукой оторвался от скалы обломочек, скакнул, запрыгав по выступам, ниже, ниже, – и упал на краю черного пятна, перед Ритой. Она ухватилась за деревяшку, быстро повернулась, запрокидывая голову и одновременно подаваясь назад.

– Не качайся, – крикнул Генка, – свалишься ведь!

Рита вытянула ноги и уперлась в землю подошвами сапожек, снова опустив голову. Ноги в черных джинсах были, как две полоски – ровные ровные, длинные.

Он съехал чуть ниже и пошел по неровным ступенькам с торчащими пучками травы. Горела кожа на ладони. Прижал ее к штанине чуть ниже куртки и цыкнул с досадой, выпачкав руку свежей глиной. Пройдя по мягкой черной земле бывшего костра, встал напротив, смотрел сверху вниз на гладкую макушку.

– Ты что тут?

– Не свалюсь.

– Что? – ему был виден только лоб и ровные дуги бровей, спинка носа. На вопрос подняла голову, посмотрела блестящими глазами. Ответила дальше, по порядку:

– Гуляла просто. Хотела от всех. Уйти. И тебя искала.

– Здесь?

– Нет, я просто ушла, оттуда, – чуть дернула подбородком в ту сторону, где, если взойти на холм и вытянуть шею, будут видны красные крыши Эдема. И закончила, снова опуская лицо:

– Хотела далеко идти, а потом хотела – к тебе, домой, позвать.

Генка потоптался. Под ногами хрустели старые головешки. Не знал, что делать, о чем говорить.

– Ну, видишь, нашла здесь. Теперь чего?

Рита снова вздернула лицо, глаза сузились:

– Слушай, а что ты, как сыч, все бубу и бубу? Ты нормально можешь – со мной?

Из краешка глаза выкатилась слеза, сверкнула, как маленький длинный камушек.

Генка присел на корточки и взялся за ее руки:

– Ты чего, Рит? Чего бубу, какие бубу? А то ты не знаешь, как я к тебе… Ну, растерялся… Ты вставай, холодно ведь, застудишься. Что, поругалась там? Убежала? Что случилось? Надо было сразу – ко мне.

– А я вот, сразу к тебе. Видишь?

– Вижу…

Поднявшись, постояла чуть и качнулась к его груди. Генка обхватил ее плечи и прижал губы к волосам. Волосы были холодные, пахли ветром и немножко шампунем. Он уже не хотел ничего спрашивать, только стоять бы так. Но вдруг что-то случилось? Стал отодвигаться, но Рита прижалась теснее. Дышала глубоко и он чувствовал, как прижимается к куртке ее грудь.

– Давай немножко постоим, – сказала невнятно, – и пойдем. Я к тебе пришла – рассказать. Потом расскажу, хорошо?

– Конечно. Хорошо. Когда захочешь.

Ветер над головами подсвистывал, он был быстрее их, людей, соразмерен не им, а медленным камням, но люди, стоявшие плотно и неподвижно, сейчас, наверное, казались ему такими же, как старые камни, медленными и неуклюжими. Но ветер-южак не умеет злиться, ко всему – с добротой. Терпеливо ждал, когда двое, одна, подняв лицо, другой – склонив, нацелуются до жара. И, когда они медленно вышли, держась за руки, потому что обнявшись идти вниз по склону неловко, – мягко подул навстречу, остужая лица.

Шли по короткой траве, не по тропинкам, потому что тропинки – узки для двоих. Южак не давал говорить, заглядывал в лица, трогал за уши, путал волосы, откидывая их со лба. Генка накинул на голову Риты капюшон, поправил.

– Мне тебя так не слышно, – сказала. Он улыбнулся и нахлобучил свой.

Так и шли, молча.

Обходя в низинах тайные заплатки снега, двигались вглубь степи. И вышли на крученый проселок среди холмов. Ветер остался наверху, загудел далекими весенними пчелами, не мешая. Рита скинула капюшон. Солнце глядело им в спины.

– Если мы по ней, то обратно, к Эдему, – полуспрашивая, сказала.

– А свернем на последнем холме, спустимся в поселок. Знаешь, ко мне… у меня там батя, дома. Мать сегодня еду всякую готовит, на праздник. Я бы и ничего, но пристанет, чтоб помогал.

– А у меня никого. Бабка Настя только с телевизором. Ей папка поставил в комнату прямо.

– А..

Тени, еще не слишком длинные, вырастали из-под ног и шли по дороге, а когда она виляла, взбирались на рыжую траву. Потом возвращались. Генка не знал, что говорить. Вот этими губами, на которых еще поцелуи. Твердые и сухие Риткины губы пахли степной травой. Или это запах ветра кругом?

– Ген, а ты как сюда шел? От мыса?

– Из дома. На берег вышел и вдоль воды, далеко. А потом уж поднялся. И не думал, что ты тут.

– Значит, сейчас ты круг делаешь, полный.

– Да? Наверное.

– А я… Видишь, я не делаю. Возвращаюсь. Откуда пришла.

Он покачал ее руку.

– А ты не возвращайся, а? Мы же не туда, а раньше свернем и…

Он замялся, не зная, позовет ли Рита к себе. Тени становились длиннее и светлая дорога стала желтеть. Скоро придут, ну пусть не очень скоро, но придут и все кончится? Но ведь еще обещала рассказать. Вспомнил, когда был маленьким, любил в ванной смотреть, как убегает в слив вода. Кажется, медленно убегает, но если представить, что вокруг пустыня и вода последняя, то сразу видно, как быстро она уходит. Медленно и – быстро. Со временем то же самое. А еще бабка Настя. И если не позовет Ритка, то может надо ее позвать, а куда? Разве только в старый лодочный сарай на берегу, тот, что почти развалился и дверь просто приперта железным штырем. Но там щелястые стены и нет света, даже если запалить свечку, то сквозняки и она вовсе простынет. Передернул плечами – со Светочкой-Сеточкой в том сарае и были.

…Не хотел о других думать, но почему-то все лезли в голову мысли – о Светочке, а еще об Оле из Москвы. А по-за этими мыслями уже поднимали головы, карабкались другие – о страшных снимках Риты в компе и о словах Санька на берегу. И окно желтое замаячило перед глазами, за которым стояла она, завернувшись в край шторы…

– Больно, руку!

– Извини. Нечаянно.

Но посмотрела сбоку, как выстрелила темным глазом, и он покраснел. Поняла, не так уж и нечаянно.

– Знаешь, Ген. Я вот часто думала, мы с тобой – похожи. Думала, а вдруг ты мой брат.

– Как это?

– Ну, как. Ты худой и у меня фигура даже на твою похожа. И волосы. Рот. Носы у нас почти одинаковые. Вот я и подумала, вдруг брат и сестра. Но потом перестала.

– Почему?

Теперь она стиснула его пальцы. Рука теплая уже, разогрелась от ходьбы, а пальцы – холодные. Сказала холодным голосом:

– А ты посмотри на своих родителей и на моих. Если брат, то значит, или мои тебе родные, или твои мне. А я не хочу. Мать как выйдет во двор, в этом своем халате с грязными боками и курей зовет «ципа-ци-ипа-ци-ипа»… Ну, про своих ты сам понимаешь.

Генкина тень пожала плечами. Это было неожиданно, и мысли никак не хотели думаться в эту сторону. А надо же что-то сказать, наверное. Не дурак ведь. Она ждет чего значительного. А у него в голове только чужие сиськи… И кружится голова. Не только от того, что вот рядом она и, наконец-то, целовались, а еще потому что он так настроился, почти умереть, убив двоих. И жаркой волной кинулось в голову – а может и не надо ничего теперь? Она идет рядом, махровое синее колечко сползло по волосам на самых кончик хвоста, упадет сейчас, – он провел рукой по пальтишку, подхватил резиночку и показал Рите. Она улыбнулась, тряхнула головой, рассыпая по плечам темные пряди. Так хорошо улыбнулась. Может, она больше не пойдет туда? И будут – вместе. Летом уедут. И никого не надо будет… убивать…

– Ген, пойдем ко мне, хочешь? Мои сегодня не приедут, батя на вахте, а мать у тетки, они там будут праздновать.

– А ты где будешь? Праздновать?

Тени стали еще длиннее. Молчали. И Рита молчала тоже, потом снова спросила:

– Ну что? Пойдем сегодня ко мне?

– Да, пойдем.

Было еще много света, зимний короткий день и не думал кончаться, просто показывал, что время за полдень, но темнота – далеко. И можно долго-долго идти, слушать ветер над головами, смотреть, как он треплет короткие травки на волнах курганов, и тени на желтой дороге машут руками, смыкаясь в одну и расходясь, чтоб снова слиться. Здесь, чуть ниже ветра, капюшоны не нужны и все так, как надо – ничего не болит и нет еще усталости, нет холода и жары, слышны голоса и видны глаза друг друга. Ну и что, если он идет завершать круг, а она возвращается на ту дорогу, с которой хотела сойти. Ведь еще идут, вместе, и можно все изменить. Пока идут…

В большом доме, крытом песочного цвета шубой, с аккуратно выведенными вокруг окон лепными квадратами, с новенькими зелеными воротами, поставленными крепко и широко, чтоб нормально въезжала во двор машина, было жарко натоплено. С самой веранды уже стояла жара, которую добавляло солнце, царапаясь сквозь ромбики цветных стекол.

Разулись и Рита подвинула ему большие мохнатые тапки. Посмотрела на рыжую полосу глины по штанине джинсов и повела в комнаты. В прямых коридорах как-то вдруг несколько раз попалась им по пути бабка Настя, похожая на механического медленного жука. Генка кивнул и пробормотал что-то, но Рита сказала, не понижая голоса:

– Да не слышит она, глухая. Старенькая совсем. Пока дойдет, забудет, зачем шла и идет себе обратно.

За дальней дверью бормотал телевизор.

– И тебя она не запомнит, не бойся. Иди сюда, снимай штаны и садись вот в кресло, я пойду замою грязь и повешу на веранде.

– Снимать? – он застыл посреди солнечной комнаты на мохнатом ковре, щуря глаза от зайчиков в хрустале и полировках.

Рита, стоя напротив, смотрела очень спокойно.

– А ты зачем пришел-то? Снимай, говорю. Ну, отвернусь, ладно.

Он стащил джинсы, стараясь, чтоб глина не сыпалась на ковер, но это же глина, вцепилась мертво, ее теперь только водой. И бухнулся, утонул в кресле, протягивая Ритиной спине скомканные штаны. Взяла, не оборачиваясь, и ушла из комнаты, тонкая, в черных джинсиках и черном свитерке с высоким горлом. Генка схватил со столика газету, положил на живот, стараясь не смотреть на свои колени, торчащие нелепыми кулаками. А там еще и носки… Он втянул носом воздух. Пахло полиролью, какой-то косметикой и – солнцем от широкого окна, за которым желтел склон холма. Чуть-чуть успокоился.

Рита просунула в комнату голову и в Генку полетел огромный мягкий халат:

– Надень, если стесняешься. Я скоро.

Покрутил халат в руках. Представил, как напяливает его поверх военного свитера с погончиками и торчат из-под халата ноги в носках. Вздохнув, свитер снял. Снова сел, закутавшись. Издалека слышался шум воды и старческий голос, Рита отвечала отрывисто. Напрягся, услышав медленные заводные шаги близко в коридоре, но – пошли дальше, сильнее зашумел телевизор и притих, видно закрылась дверь.

Генка смотрел вокруг. Маясь неловкостью, что становилась все сильнее, видел собором вознесшуюся стенку, сверкающую гладкими панелями и большими стеклами. Из-за стекол блестели рядочками фужеры, стаканы и рюмочки, что-то золоченое мелькало. В нишах – стопки журналов и газет и только в одной рядочком стоят книги. Правда, есть еще застекленные стеллажи у стены и оттуда тесный золотой блеск корешков. На полированном столике, полукруглом, – хрустальная лодейка размером со шляпу и в ней с горой конфеты в цветных фантиках. …Телевизор. Огромный, Генка и не видел таких раньше. Прозрачные шторы и поверх них тяжелые парчовые, вишневого цвета, забранные по бокам огромными бантами.

Поежился, вспомнив занозистый короб, на котором стояла его кровать с продавленной сеткой, старый исчирканный кульман, кухню, где по углам обои отклеились и свисали замусоленными кончиками. Хорошо, что не пошли к нему. Хоть там и щеколда на двери.

Ковер лез в глаза черными и красными узорами. Генка запахнулся в халат и, оглядываясь на двери, пошел к стенке, наклонился к одной нише, в которой вместо глянцевых журналов углами торчала беспорядочная стопа бумаг и книжек. Потянул верхнюю тетрадь, открыл. И засмеялся от неожиданности. На клетчатых листах сидели, валялись на животе, стояли на цыпочках и бежали девочки, тонкие, с чуть намеченными лицами, и глаза то нарисованы, а то просто черточкой показано – где и куда смотрит. Держали в кулаках подолы смешных хулиганских платьишек, ели черешню из горсти, дергали за уши щенков и шептались, поглядывая на него из-под растрепанных челок. Сильные штрихи цветных фломастеров иногда процарапывали бумагу и казалось, что так и надо, будто это внезапные строчки стихов или просто фразы, оборванные, без начала и конца. Генка стоял, забыв о халате, и уже не оглядывался на дверь, а вместо шума воды слышал звуки большого города, где машины сигналят и визжат тормозами, издалека лай пса на поводке и звон колокольчика над входом в магазин. Шаги, смех, движение, обрывки музыки: покачивается ковер, сплетенный из множества звуков человеческого присутствия. Не такой, как на полу. Легкий, прозрачный, из разноцветных ниток-штрихов смешных и трогательных рисунков. Не сладких, какие любят рисовать на уроках девочки, а немножко грустных и совсем настоящих.

Стукнула дверь и он обернулся, опуская руку с тетрадью.

– Помоги, – Рита удерживала дверь ногой, а в руках громоздился поднос с чашечками и блюдечками, с нарезанными какими-то вкусностями.

– По-хорошему потом поедим, ладно? Я тебе курицу пожарю, она в маринаде уже. А это пока так, согреться.

Оставив поднос на столике, подошла к сверкающим стеклам, дернула дверцу. Внутри тонко зазвенело.

– Мы не рюмочки возьмем, а как положено, большие круглые фужеры, вот смотри, какие.

– Зачем положено?

– Не зачем, а подо что, глупый. У меня тут в секретном ящике бутылка замечательного коньяка, и папка не знает.

– У него, что ль, тиснула?

Рита повернулась с бутылкой. Подошла и поставила, утвердила в центре, среди ветчины и розеточек с салатиками. Она тоже надела халат и по плечам волосы лежали мокрыми колечками.

– Нет, Геночка. Сама купила, давно уже. Для нас с тобой.

Генка промолчал. Все вокруг, от ковра до помпезно уложенных пурпурных штор, казалось, придвинулось, окружило и стало дышать множеством ртов, в которых чистят полиролью и после поливают дезодорантом и дорогими духами. И хотелось спрятать под толстый халат единственное, что тинькало живым сердцем – тетрадку с девочками в прозрачных смешных юбках.

– Ген, я там ванну набрала тебе. Сама я уже. Пойдем, покажу и полотенце дам.

– Ага.

– Да положи пока на кресло, что ты там держишь?

Он медленно выставил перед собой тетрадь, будто защищаясь. Рита глянула, дрогнула тонкой бровью. Сказала скучным голосом:

– А-а… – повернулась и ушла в коридор. Генка положил тетрадь в кресло и пошел следом.