Текст книги "Ее бешеные звери (ЛП)"
Автор книги: Э. П. Бали
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)
Я пренебрежительно машу рукой.
– Ты не была заложницей, Мин. Я не связывал тебя, не увозил в глушь на черном фургоне и не снимал на видео, как ты с когтями у горла излагаешь мои требования.
Минни подозрительно прищуривает глаза.
– Как-то слишком много подробностей.
– Просто иногда фантазирую, – быстро говорю я. – Но в любом случае, мне нужно, чтобы ты помогла мне добиться прощения от моей Регины. Ради ее психического здоровья. Я не собирался возвращать подарки, это причинило бы ей очень сильную боль.
Минни прикусывает губу, обдумывая мои слова. Я знаю, что Аурелия многое ей рассказала, если не всю правду.
– Я один из ее суженых. Если кто-то и может вывести ее из этого транса, так это я.
Ее глаза едва не вылезают из орбит.
– Транса? Чувак, она же буквально бешеная.
Теперь моя очередь успокаивать ее «заткни рот» ладонями.
– Да что бы это ни было. Я могу помочь ей выбраться из этого состояния до того, как Лайлу придется прибегнуть к своей терапии и другому странному дерьму, которое он вытворяет с бешеными студентами, чтобы заставить их измениться обратно. Ты же не хочешь, чтобы Лайл оттерапевтировал Лию, правда?
– Нет такого слова «Оттерапевтировал».
– Теперь есть.
Минни драматично вздыхает.
– Ладно, что ты придумал?
Я указываю на кухонную дверь.
– Я собираюсь приготовить ей что-нибудь в качестве извинений. Суженые приносят еду, подарки и другие приятные вещи своим регинам, чтобы поднять им настроение, верно?
– Как та розовая сумочка.
При воспоминании об этой сумке у меня сводит желудок. Из-за того, что случилось, когда я положил её к ногам Аурелии. Как она убежала от нас в том лесу, а мы погнались за ней и невольно заманили прямо в руки Лайла, который схватил её и притащил сюда. Я был так зол в тот день. Если Аурелия рассказала об этом Минни… значит, это что-то для нее значило. Я прочищаю горло.
– Еда, – настаиваю я. – Я не могу искать рецепты
– Посыпки.
– Что?
– Разноцветный сахарный горошек. Она хихикала, когда мы в последний раз видели его в буфете. Думаю… – она замолкает и ее взгляд устремляется куда-то вдаль.
Я наклоняюсь, пытаясь сравняться с ней ростом, но она намного ниже меня.
– Мин-ни, – тяну я нетерпеливо.
– Думаю, посыпка напомнила ей волшебный хлеб из детства. Из того времени, когда еще… все было хорошо. Все дети любят такое.
– Что такое «Волшебный хлеб»?
Она таращится на меня, как рыба-иглобрюх.
– Ты не знаешь, что такое волшебный хлеб?
Мое рычание мягкое, но все же достаточно угрожающее, чтобы дать ей понять, что мне не нравится, когда меня считают идиотом.
Затем происходит нечто чрезвычайно необычное: лицо Минни смягчается, словно от печали. Ее голос похож на мяуканье, когда она заявляет:
– В детстве ты никогда не ел волшебный хлеб.
– Нет, – решительно отвечаю я.
Она делает глубокий вдох и выдыхает, как это делает Коса, когда вот-вот сорвется.
– Тогда давай. Где тот контрабандный телефон, который, я знаю, у тебя есть? Я тебе покажу.
Четыре часа спустя я возвращаюсь к своей Регине, гордый как индюк, с бумажной тарелкой, которую держу на коленях, пока плыву к ней на старой драконьей лодке. На этот раз я взял с собой Юджина в его новеньких, сделанных на заказ очках. Цыпленок знает, в чём его задача, а я не хочу, чтобы Аурелия оставалась одна, пока мы все на занятиях.
Моя Регина и Генри лежат в тех же позах, в каких я их и оставил, что начинает меня беспокоить, поскольку это означает, что она не двигалась весь день?
Как только лодка скользит вверх по склону, Генри бросается прямо ко мне, пища, как добыча, вероятно, возбужденный всеми цветами радуги на тарелке.
Он такой мягкий, с крошечными косточками, что я, наверное, даже не замечу…
Словно зная, о чем я думаю, Аурелия издает резкий рык, и я выныриваю из своих фантазий. Генри левитирует обратно к ней и укоризненно смотрит на меня.
Стараясь на него не смотреть, я улыбаюсь ей и направляюсь к назначенному мне безопасному месту недалеко от ее гнезда, и прошу Юджина сесть рядом со мной.
– Регина, я испек печенье! Смотри, на нём посыпка и маленькие звёздочки, видишь? Минни мне помогла. Она сказала, что ничего страшного, если оно будет похоже на Австралию. У меня не очень хорошо получается круглая форма, но Австралию я сделать могу, если мы не будем обращать внимания на Тасманию. И… – я взволнованно показываю на треугольники хлеба, намазанные маслом и обсыпанные мелкими сахарными шариками. Мне пришлось съесть несколько первых кусков, потому что я слишком сильно надавил ножом для масла и порвал хлеб. – Волшебный хлеб! – объявляю я и опускаюсь на колени, чтобы подвинуть тарелку как можно ближе к ней.
Она моргает, глядя в тарелку, но не двигается с места.
Я снова наклоняюсь вперед, опираясь на колени, на этот раз слегка придвигаясь, чтобы пододвинуть тарелку чуть ближе.
Моя регина недовольно рычит, и я откидываюсь обратно на корточки. Генри издает вопросительный писк, и когда она не отвечает, он осторожно левитирует к тарелке и, не сводя с меня глаз, наклоняется, чтобы подхватить клювом крошечную сахарную звездочку, а затем летит обратно к Аурелии. Он предлагает звездочку, зависая прямо у ее рта, словно хочет скормить ее ей.
Аурелия открывает свой красивый рот, полный клыков, и Генри опускает звездочку ей на язык. Она закрывает пасть и двигает языком, проглатывая сахарную крошку.
Что-то сжимается у меня в груди.
Это должен быть я. Кормить ее, расчесывать шерсть, обнимать.
– Генри, ты грязный ублюдок, – ворчу я, придвигая тарелку обратно к себе. С минуту я смотрю на нее, пытаясь найти решение, а потом отрываю кусочек волшебного хлеба и машу им в воздухе.
– Давай, нимпин. Возьми это и передай моей Регине.
Генри подозрительно смотрит на меня. Его гигантские глаза слишком велики для его головы, а значит, он отлично видит в тусклом свете этой пещеры. Но он не делает ни шагу навстречу.
– Подозрительный маленький говнюк, да? – говорю я. – Ну, тогда ты не такой тупой, каким кажешься. Готов?
Как можно медленнее подбрасываю кусочек в воздухе, и крошечное существо взмывает вверх, хватая хлеб клювом на лету. Он предлагает его моей Регине, и она открывает свой сладкий ротик.
Удовлетворенный, я снова плюхаюсь на задницу, и мы с Генри начинаем нашу игру.
Глава 7
Лайл
– Прошла неделя, Лайл. Тебе нужно с ней увидеться.
Директриса Селеста Агниос криво улыбается мне красными губами, сидя за своим столом. Я сижу в её кабинете на невидимом верхнем этаже центрального здания Академии Анимус. О том, чтобы фениксу доверили охранять особняк дракона, не могло быть и речи, пока предок Селесты не помог семье Дрейкарис в тяжёлой ситуации много поколений назад. Поскольку популяция драконов сокращалась, а род Дрейкарис вымирал, земля перешла во владение рода Агниос. Особняк, построенный драконами, относился к ней как к хозяйке дома, лишь изредка устраивая небольшие истерики. Я полагаю, что принадлежность Селесты к одному из мифических орденов сделала этот переход более плавным. Никто на самом деле не знает, насколько велика сила фениксов, потому что они ведут себя тихо и скрытно, как и драконы. Наблюдение за брачными узами между анималия делает их достаточно могущественными, и неудивительно, что нашлись люди, которые захотели их контролировать. Именно по этой причине Селеста заперлась здесь.
Но теперь в Академии живут три существа из мифических орденов. Интересно, не по этой ли причине особняк позволил Аурелии получить доступ к одной из своих потайных комнат? Вокруг школы и под ней спрятано множество таких проходов и помещений, но дух, который управляет этим местом, редко предоставляет ограниченный доступ ученикам.
Я встречаю игривый золотистый взгляд Селесты и спокойно отвечаю:
– Мы все еще не вышли сухими из воды, Селеста. Мои голосовые сообщения полны угроз и допросов. Первый судебный запрет фениксов за последние десятилетия вызвал у всех крайнее любопытство.
И переполох.
Мне удалось избежать вопросов от других студентов, сказав им, что я поместил Аурелию в одиночную камеру. Истолковали ли они это как наказание или меру безопасности, для меня не имело значения.
СМИ заполняли мой почтовый ящик всю неделю, и хотя мне удавалось избегать публичных заявлений, время поджимало.
Как лицо Академии для потенциальных диких и преступников, я всю свою карьеру поддерживал хорошие отношения со средствами массовой информации. Я рассказывал о своих программах, показывал им мои тщательно собранные данные и показатели успешности. Один любопытный репортер, слишком глубоко копнувший в мое темное прошлое, сможет полностью пустить под откос все, над чем я работал. Все знали, что я попал в тюрьму Блэкуотер десять лет назад, но не более того. Никто не знал всей истории о том, что было до этого. И я собираюсь и дальше хранить ее в тайне.
Ответ Селесты, как всегда, ровный и уверенный.
– Двор Феникса сделал свое заявление. Мы ведем расследование. Это на некоторое время успокоит Совет.
Даже Мейс Нага был вынужден прекратить свои протесты после того, как Селеста разослала сообщение по всему штату с помощью огня феникса. Хотел бы я увидеть выражение лица Змеиного Короля, когда он увидел слова, написанные лижущим красным пламенем, достаточно ярким, чтобы обжечь сетчатку глаза
Древний и благородный суд Феникса настоящим налагает официальный судебный запрет на казнь Аурелии Аквинат, до проведения расследования. Дополнительное уведомление будет направлено позднее.
Своевременно и точно. Но в то же время расплывчато. Это раздражает коварного отца Аурелии. И мы еще считали, что этот зверь пытался улучшить Змеиный Двор для блага своего народа.
– Но как долго продлится запрет? – спрашиваю я.
– Столько, сколько потребуется, чтобы решить, что делать дальше с нашей… ситуацией.
Совет вмешается, как только у них появится такая возможность, и мы оба это знаем.
Селеста смотрит на мою подергивающуюся ногу, и я перестаю ерзать под ее проницательным взглядом. Она всегда умела читать меня лучше, чем кто-либо другой. С того первого дня, как я встретил ее в трудный период своей жизни, она стала для меня наставницей, не совсем матерью, скорее строгой тетушкой. Она дала мне шанс, когда я был готов броситься на эшафот.
– Ты беспокоишься о том, какой эффект она произведет на тебя. Боишься, что она тебя спровоцирует.
Я не отвечаю, гадая, как, черт возьми, мне на это реагировать. Но Селеста слишком хорошо меня знает и продолжает своим неизменно спокойным голосом:
– Думаю, ей пойдет на пользу твое присутствие. Регина она тебе или нет, но ученице нужны ты и твои особые навыки. Ты придешь ей на помощь.
Что-то внутри меня немного успокаивается от её приказа. Аурелия – всего лишь проблемная ученица, которой нужны мои наставления. Коррекционные наставления. Я слежу за ситуацией издалека. Минни и другие анимы почти постоянно находятся рядом с ней, в том числе и ночью. Они её преданные друзья. Дикарь, с другой стороны, решил, что она ему нужна, и стал просто одержим ею. Он достаточно часто ходит на занятия, так что мне не приходится его подгонять, но каждый вечер он спешит к своей Регине. Я должен был догадаться, что его волчьи инстинкты приведут его к ней. Что он первым из нас поддастся. Но у остальных больше здравого ума, и если мы будем осторожны, то он останется единственным.
Я поднимаюсь со своего места, одергивая манжеты пиджака.
– Что ж, хорошо. Я сделаю обход своих бешеных студентов, а потом навещу ее.
Селеста величественно кивает, уголки ее губ подрагивают от обуреваемых мыслей.
– Как долго я ждала, Лайл. Как долго мы ждали.
Академия Анимус наиболее известна своей флагманской программой повышения адаптации и цивилизованности в обществе. Моя команда, отобранная мной собственноручно, состоит из увлеченных и опытных людей, помогающих молодым анималия стать лучшими версиями себя. Я редко провожу занятия, потому что выбрал для школы лучших учителей.
Но с бешеными учениками я разбираюсь напрямую. Не существует структуры, учебника или учебного пособия, которые знали бы, как освободить человеческий разум от звериного гнета. Я считаю это скорее видом искусства, чем наукой.
Рик, мой ветеринар и зоолог, – единственный человек, которому я разрешаю спускаться в подземную систему непроницаемых стеклянных помещений, которые я построил, когда Селеста назначила меня своим заместителем четыре года назад.
– Добрый день, Лайл, – весело говорит Рик, вручая мне блокнот со своими ночными заметками для группы. – Комнаты убраны, ученики накормлены. Титус сегодня в лучшем настроении, мы даже немного поплавали. Ночью Томас нарисовал несколько картин, в основном гигантских монструозных змей. Ничего нового. Все остальные спали.
Я благодарю его, и он отправляется спать, весело помахав Титусу на прощание.
Бешеный тигр, в свою очередь, лежит на кровати в обнаженном человеческом обличье и хмуро смотрит на меня. Спустя недели его кожа наконец-то очистилась от грязи. Вопреки распространенному мнению, большие кошки любят плавать, и я построил соединенный бассейн в надежде на то, что они смогут хоть как-то соблюдать некоторые правила гигиены. В каждой комнате есть разнообразные растения, а также сенсорные предметы, личные вещи из дома и фотографии их семьи, которые помогут им вспомнить, кто они такие.
Подходя к стеклянной стене, отделяющей его комнату от остальной части пещеры, я говорю через переговорные отверстия:
– Как ты себя чувствуешь сегодня, Титус?
Тигр ворчит на меня из-под густой черной бороды и лохматых волос. Он стискивает квадратную челюсть, словно сама мысль о просьбе ему ненавистна.
– Теперь еще еды.
За последние три месяца мне удалось значительно увеличить его словарный запас. В отличие от некоторых других моих студентов, Титус хочет быть человеком. Он также довольно умен, что помогает, но высокомерен, что мешает. После собственного расследования я обнаружил, что его бешенство появилось совсем недавно. Большую часть своей жизни он был просто диким, но мне еще предстоит узнать, что вызвало этот приступ бешенства.
– Еще еды? – я улыбаюсь ему. – Назови мне новое слово, Титус, – я киваю на его ноутбук на столе рядом с телевизором, куда я записал для него слова на неделю. – И я дам тебе целую козу для охоты.
Я прекрасно знаю, что он умеет читать, даже если он притворялся, что это не так, когда впервые попал сюда.
Мы с Титусом немного беседуем, прежде чем я приказываю охранникам доставить козу через кухонный лифт. Убедившись, что Титус будет гоняться за своей добычей по саду, примыкающему к его комнате, я приступаю к занятиям с другими бешеными студентами. Здесь их несколько, все анимусы, последний – Томас Крайт, змей.
Все они добились хорошего прогресса, и, если моя оценка верна, я смогу представить школе по крайней мере двоих из них через несколько недель.
После обхода я возвращаюсь на поверхность и иду прямиком в общежитие «Анима».
Я направляюсь к старому готическому зданию в пять этажей, которое было частью первоначальной постройки, в поисках того, что на прошлой неделе вызвало ажиотаж среди студентов. Пещера Аурелии – не единственное нововведение, которое Академия сочла нужным внедрить.
– Заместитель директора, – раздается хриплое металлическое чириканье над входом в общежитие «Анима».
Я резко останавливаюсь и смотрю на приземистую чугунную горгулью, примостившуюся над стеклянными дверями.
– Будь я проклят, – говорю я, глядя на существо. Оно всегда было здесь, по крайней мере, неодушевленная голова. Постоянный, молчаливый наблюдатель за теми, кто входил или выходил из общежития. Только сейчас это переросло в новую жизнь, в полноценное тело и все с этим связанное.
– С превеликим удовольствием, – не это, а она, судя по набухшим грудям под отсутствующей шеей. У нее круглое, как у херувима, лицо с крючковатым носом и тонкие, как у летучей мыши, крылья.
– Ты новенькая, – медленно замечаю я. Я имею в виду не только создание новой архитектуры, но и тот факт, что школа впервые создала нечто, что может говорить.
– Это было необходимо, – шмыгает она своим большим носом. – После того, как некий психованный волк решил заложить взрывчатку у основания нашего жилища.
Повезло, что Ксандер вовремя поймал Дикаря.
– Ну, мы же не позволим этому случиться впредь, правда? – спрашиваю я, проводя своей карточкой по входу в общежитие. Дверь щелкает, и я открываю ее.
– Так точно, заместитель директора. Абсолютнейше так точно. Вы собираетесь навестить леди Костеплет?
Я замираю.
Темная, первобытная ярость вырывается из глубины моих костей, и я подавляю ее всей мощью десятилетней холодной и жесткой дисциплины. Немного поодаль патрулируют охранники, но, к счастью, все они за пределами слышимости. Медленно и бесшумно я закрываю дверь и делаю шаг назад, чтобы взглянуть на горгулью.
Она заметно сглатывает.
Мой голос мягок, как шепот.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я. Ибо, несомненно, у этой штуки есть имя, и мне внезапно понадобилось его знать.
Она вздрагивает от моего тона, затем начинает болтать, словно это залог спасения ее жизни.
– Кристина, к вашим услугам, сэр. В честь леди Кристины Дрейкарис, драконессы дома из тысяча девятьсот сорок…
Я прерываю ее словами, пропитанными холодной угрозой.
– Я хочу, чтобы ты выслушала меня, Кристина, – ее рот захлопывается, а глаза расширяются, уставившись на меня сверху вниз. – Ни слова о том, что находится в пещере под этим зданием, не сорвется с твоих губ. Никогда. Это ясно?
– Рот на молнии, сэр.
Я пристально смотрю на нее.
– Если ты хоть словом обмолвишься об этом с кем-то, живым или мёртвым, я собственноручно оторву твою голову от этого здания и сотру в порошок. Это понятно. – Не вопрос.
– Порошок, сэр, порошок. Так точно.
Я не осознаю, что мое сердце бешено колотится, пока не оказываюсь в здании с кондиционером и за мной не захлопывается дверь.
Матерясь сквозь зубы, я следую указаниям Селесты и поднимаюсь на третий этаж, где меня пропускает потайная драконья дверь. В драконьих особняках полно таких хитростей и секретов, даже школа разумна. Вполне вероятно, что Академия сама создала этот вход и показала его Аурелии, чтобы та могла им пользоваться. Мои собственные комнаты появились таким же образом, когда школа решила принять меня в первый же день.
Эта непредсказуемость могла бы меня раздражать, если бы не разумность школы, с ней было легко договориться, и, похоже, она вполне довольна моими традиционными манерами. Школа имеет старомодный характер, что мы оба, кажется, ценим. Эти нововведения могут выбивать из колеи, но они полезны. Кристина теперь будет служить мне дополнительной парой глаз. Еще один уровень безопасности поверх уже существующих слоев магии.
Однако то, что школа знает, что собой представляет Аурелия… Мне придется поразмыслить над этим в другой раз.
Я уже плыл по каналу с искрящейся голубой водой, когда увидел ее.
У меня перехватывает дыхание. Каждый волосок на моем теле встает дыбом. Весло застывает в руках, совершенно забытое.
Возможно, дело в том, что она сидит в позе сфинкса, неестественно неподвижная, золотистый мех – зеркальное отражение моего собственного. Возможно, дело в низком гуле силы, которая пульсирует по всей пещере, как ровный бой старого барабана. Он отдается в моих ушах, тяжело и размеренно.
Я ожидал увидеть опустошенную от страха девушку, согнутую под гнетом ужаса перед племенным загоном. Но передо мной сидит королева, пристально взирающая на меня, словно ожидающая. Оценивающая. Осуждающая.
Эти глаза. Эти потрясающие голубые глаза, в которых я раньше видел вспышки гнева, печаль или игривый блеск, теперь превратились в тлеющие угли. Словно перегоревшие от мощного жара угли.
Как будто она привела свое тело в боевую готовность вплоть до скелета.
Аурелия снова скрыла свой брачный знак, что, без сомнения, является частью таинственной силы, которой наделили ее предки из рода Костеплетов. Но эта метка отпечаталась в моей памяти так, словно она сама приложила к моему телу раскаленное добела клеймо. Я знаю, что она там. Я знаю, что она на ее коже, как и на моей, и воспоминание об этом вызывает у моего анимуса дикий рев.
Что-то большее, чем я сам, заставляет меня опуститься перед ней прямо на каменный пол. Что я и делаю. Я выпрыгиваю из лодки и сажусь перед львицей в своем деловом костюме. Смотрю на ее золотистый мех, длинные белые усы, очень царственную позу.
Бессознательно я начинаю говорить с ней мягким, как пух, тоном:
– Некоторые люди считают, что бешенство означает потерю контроля. Что, когда звери доведены до безумия, они… превращаются в тень самих себя.
Я делаю глубокий вдох через нос.
– Это не так, мисс Аквинат, – я внимательно слежу за ее реакцией на то, что использовал официальную фамилию, но ничего не происходит. Называть ее по имени кажется… запретным. Меня пробирает дрожь, но я подавляю ее.
– Я знаю, что это на самом деле. Защита. Самосохранение. Наши звери защищают нас единственным известным им способом. Самым первобытным способом.
Она даже не моргает. И мне приходится выдержать осуждение в этих мерцающих голубых глазах.
Не думаю, что мои слова доходят до нее. Я не вижу узнавания в ее затуманенном взгляде. Но, возможно, где-то внутри львицы человеческая Аурелия слушает. Эта свирепая девчонка, настойчиво бросающая мне вызов на каждом шагу.
Внезапно я замечаю, что происходит в остальной части пещеры. Беспорядочное нагромождение одеял, подушек, мягких игрушек и выброшенных упаковок от еды недельного запаса. Одна из плюшевых игрушек пахнет новизной – без сомнения, это подарок от Дикаря. Маленький розовый волчонок со стеклянными глазами, которые вручную покрасили в голубой цвет. Нимпин Генри сидит у передней лапы Аурелии и сонно моргает на меня большими глазами.
А перед ними стоит поднос с чашкой и блюдцем, которые, наверняка, принесли из столовой ее друзья. Но моё внимание привлекает запах, исходящий от чашки. Майло. Шоколадно-солодовый напиток, который у меня в списке обязательных поставок, потому что он очень популярен, особенно среди младших студентов перед сном.
Воспоминание манит, далекое, но… обжигающее.
Глубоко внутри меня гремят цепи, за которыми следует низкое громовое рычание.
Внезапное желание разбить этот фарфор вдребезги почти переполняет меня. Генри вопросительно пищит, и я вырываюсь из оков памяти.
– Я просто думал о «Майло», – говорю я ему. – Я знал девушку, которая пила его из точно такого же чайного сервиза.
Аурелия моргает, глядя на меня, и я гадаю, понимает ли она, кто я для нее. Кем я должен быть для нее. Интересно, злится ли она из-за того, что ее суженые отдали ее отцу. Поправка: попытались отдать.
Без сомнения, именно это довело Аурелию до такого состояния.
Вздыхая, я вспоминаю шестьдесят два электронных письма в моем почтовом ящике, на которые нужно ответить.
Я уже собираюсь встать, когда Аурелия тихо и низко рычит. Я замираю и смотрю на нее. К моему крайнему удивлению, она поднимается на ноги, делает пять шагов, разделяющих нас, разворачивается и садится рядом со мной. Ее мягкое и теплое тело прижимается к моему бедру, а затем она кладет голову мне на колено.
Все мое существо замирает, озадаченное этим совершенно неожиданным действием.
Я сглатываю при виде того, как она лежит на мне. От тепла, которое распространяется не только по моей ноге, но и по всем остальным частям моего тела. Я снова сглатываю. Затем прочищаю горло.
Она начинает мурлыкать.
Хотя человек может меня ненавидеть, ее анима явно не испытывает того же.
Генри устраивается по другую сторону от нее, комочек голубого пуха среди золота. Меня охватывает странное желание. Аурелия, возможно, ничего из этого не вспомнит, и все сказанное здесь и сейчас вряд ли будет воспроизведено между нами. Это заставляет моего анимуса мурлыкать, несмотря на стальные оковы. У него развязывается язык.
Стараясь не прикасаться к ней, я шепчу слова, которые никогда не думал произносить.
Глава 8
Лайл
Одно из моих самых ранних детских воспоминаний – как мы с братьями и сестрами пили по вечерам «Майло».
Там была человеческая девочка, дочь мужчины, который владел нелегальным парком дикой природы, где я родился. Мама Скай давала ей перед сном горячий Майло, а она прокрадывалась к клеткам с детенышами и выливала половину своей кружки в нашу кормушку.
Четверо моих братьев и сестер и я сбивались вокруг блюдца и лакали так быстро, как только могли. Скай хихикала и называла нас «глупыми малышами», а еще часто рассказывала о том, как прошел ее день. Казалось, ей совсем не с кем было поговорить.
Это хорошее воспоминание, несмотря на ад, который там творился.
«Заповедник дикой природы Ульмана», так называлось это место. У них были «Всевозможные коалы, вомбаты, тасманские дьяволы и уникальный прайд львов, которые проявляют удивительные интеллектуальные способности семь дней в неделю с девяти до трех».
Я так и не узнал, как моя мать, ее жена и двое мужей оказались в клетках Ульмана. Нам не разрешали общаться с нашими родителями, и я даже не знал, как они выглядят в человеческом обличье, потому что нам было запрещено превращаться.
Моя мать родила три помета в своей звериной форме. Такое было немыслимо до того, как Фредрик Ульман, известный биолог, исследователь и фанат львов, заставил это произойти.
Его любимым инструментом был электрошокер для крупного рогатого скота, настроенный на высокое напряжение для взрослых львов и на низкое для новорожденных львят. Его методы работали настолько хорошо, что мы вообще больше не принимали человеческий облик. Но вместо того, чтобы полностью превращать нас в животных, Ульман сохранял наш человеческий разум с помощью своего стиля дрессировки. Электричество в качестве наказания и еда в качестве поощрения.
Нас держали в вольерах на открытом воздухе: родителей – во взрослой клетке, а детей – в клетках для детенышей. Когда мы перестали кормиться из бутылочки, он перевел нас в клетки для подростков.
Ульманы учили детенышей читать, писать и рисовать. Это было частью трюков, которые он заставлял нас показывать туристам, посещавшим «заповедник» дикой природы каждый день. Это был один из последних сохранившихся парков такого рода, остальные расформировало правительство в 80-х годах. Но Ульману с его связями и расположением в регионе каким-то образом удалось сохранить своих «питомцев», как он нас называл.
В отличие от других анималия, мы все родились львятами и сразу же были отняты у матери для искусственного вскармливания и дрессировки.
Каждый раз, когда мы перекидывались в наши человеческие формы, нас били током, чтобы заставить перекинуться обратно. Каждый раз, когда мы засыпали и перевоплощались, нас снова били током.
Такого рода тренировки лучше всего действуют на детенышей, но мы взрослели медленнее, чем люди. Большинству из нас потребовалось около четырех лет, чтобы привыкнуть оставаться в кошачьей форме во время сна.
Если бы мы не научились, недостаток сна свел бы нас всех с ума. Те, кто не научился, исчезли.
Всё потому, что Ульман хотел, чтобы мы сохраняли свои человеческие когнитивные функции для представлений, которые он устраивал для туристов. Нам было сложно, но дети легко адаптируются, и мы научились читать, писать и думать, даже находясь в звериной форме.
Двое детей и жена Ульмана помогали нас воспитывать, но его младшая, Скай, питала особую симпатию к детенышам, как это часто бывает у маленьких девочек. Она помогала тренировать нас, используя электронные кнопки, которые при нажатии произносили слова. Мы, детеныши, бегали по арене и обращались к аудитории с помощью этих кнопок. Публика задавала нам глупые вопросы, иногда простые математические уравнения, и мы отвечали.
Они смеялись, они хлопали. Мы возвращались в нашу клетку и делали то же самое на следующий день. Наши родители выполняли другие, более опасные трюки, чтобы привлечь толпу. Раз в неделю Ульман устраивал «Убийственное сафари», во время которого люди разъезжали на грузовиках для сафари и охотились на них с пейнтбольными ружьями. Если в наших родителей попадали, они должны были упасть и притвориться мёртвыми. Тогда мне это казалось забавным. По крайней мере, они могли бегать, в то время как нас, детенышей, держали в маленьких клетках.
Однажды, когда мне было восемь, кто-то из зрителей задал странный вопрос.
– Тебе нравится здесь жить?
К тому возрасту я немного осмелел и сразу же нажал лапой кнопку «нет».
Вся аудитория замолчала.
Той ночью Ульман забрал меня от моих братьев и сестер и заставил спать в одиночку.
– В следующий раз соври, – сказал он, приставляя электрошокер к моему лицу.
Можно подумать, что после многих лет применения электрошока можно привыкнуть к нему, но от этого боль не становится меньше. Он пронзил мое маленькое тело, и меня швырнуло на пол клетки.
Когда отец Скай ушел, я задал ей вопрос с помощью кнопок.
– Разве лгать не плохо?
– Ты животное, – упрекнула она. – Откуда ты знаешь, что хорошо, а что плохо? Все, что люди вам говорят – правильно, иначе и быть не может.
Но я ей не совсем поверил. Не знаю, что отличало меня от моих братьев и сестер, но я несколько раз задавал Ульману вопросы. Я даже использовал кнопки, чтобы обращаться к толпе способами, которые были запрещены. Возможно, мои гормоны должны были вот-вот взыграть. Не знаю.
В конце концов Ульману надоели мои расспросы. Я был любимцем публики, и он не хотел от меня избавляться, потому что я никогда не был агрессивен по отношению к нему. Поэтому он сделал то, что, как он знал, заставит меня прислушаться.
Он забрал меня от семьи.
Я был накачан успокоительными, но не спал и чувствовал страх на каждом шагу. Поездка в аэропорт. Погрузка в странное транспортное средство, от которого болели уши и которое издавало громкие звуки, пока скользило по небу. У Ульмана были какие-то дела на нелегальной бойцовской арене для детенышей, где он заставил меня смотреть, как дети в человеческой форме когтями и клыками избивают и разрывают друг друга до крови.
Он наклонился и сказал мне в маленькое львиное ухо:
– Вот что случается с детенышами, которые плохо себя ведут, Лайл. Вот что случится с твоими младшими братьями и сестрами, если ты не будешь делать то, что тебе говорят.
Так я и сделал. Я был идеальным маленьким львенком долгое, долгое время.
Дыхание Аурелии становится глубоким и тяжелым ото сна. Я пристально смотрю на нее какое-то время, ожидая, что она снова примет свой человеческий облик. Все мои чувства обострены до предела.
Но она остается львицей.
Из меня вырывается низкий и протяжный вздох.
– Но это история для другого раза, – осторожно снимаю ее голову со своего колена и кладу на каменный пол.
Поднимаясь на ноги, я вдруг чувствую странную легкость, словно с моих плеч свалилось какое-то старое закоренелое бремя.
