Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 40 страниц)

Том также подошел к Люси, но он не намерен был целовать ее – нет; он подошел к ней с Магги, потому что это было как-то легче, нежели сказать: «как поживаете вы?» всем этим теткам и дядям; он стоял, не глядя ни на кого особенно, краснее и улыбаясь, как это обыкновенно бывает с застенчивыми мальчиками, когда они в гостях, как будто они попали в свет по ошибке, в очень неприятном неглиже.

– Каково! – сказала тетка Глег с особенным выражением: – маленькие мальчики и девочки входят в комнату и не обращают внимание на своих дядей и теток! Этого прежде не водилось, когда я была маленькая девочка, – Подойдите, милые, к вашим теткам и дядям, – сказала мистрис Теливер с заботливым и печальным видом. Ей хотелось шепнуть Магги, чтоб она вышла и причесала свои волосы.

– Ну, как вы поживаете? Надеюсь, вы добрые дети – не так ли? – сказала тетка Глег, прежним выразительным тоном, пожимая их руки и целуя их в щеку, очень против их желания. – Гляди вверх, Том, гляди вверх. Мальчики в пансионах всегда держат голову прямо. Посмотрите теперь на меня.

Том очевидно отказывался от этого удовольствия, потому что он старался скорее высвободить свою руку.

– Заложи волосы за уши, Магги, да не спускай платьица с плеч.

Тетка Глег всегда говорила с ними очень выразительно и громко, как будто они были глухи или идиоты; она думала таким образом дать им почувствовать, что они были создание, одаренные смыслом, и остановить в них развитие дурных наклонностей. Дети Бесси были так избалованы; кто-нибудь да должен указать им их долг.

– Ну, мои милые, – сказала тетка Пулет сострадательным голосом: – вы удивительно быстро растете. Так вы всю свою силу вытянете, прибавила она, печально поглядывая из-за их голов на их мать. – Я думаю, у девочки слишком много волос. Я бы их простригла или остригла покороче, если б я была на вашем месте, сестра: это нехорошо для ее здоровья: от этого кожа у ней кажется такая смуглая, я полагаю. Как вы думаете, сестра Дин?

– Не знаю, право, как сказать сестра, – отвечала мистрис Дин, сжимая снова свои губы и посматривая на Магги критическим глазом.

– Нет, нет, – сказал мистер, Теливер: – ребенок здоров; болезни у ней нет никакой. Пшеница родится и красная и белая; есть люди, которые еще предпочитают пшеничное зерно. Но не мешало бы, Бесси, остричь волосы ребенку, чтоб они лежали поаккуратнее.

В сердце Магги готовилось страшное намерение, но его еще останавливало желание узнать от тетки Дин, оставит ли она гостить Люси. Тетка Дин редко отпускала к ним Люси. Приведя несколько причин для отказа, мистрис Дин обратилась к самой Люси.

– Люси, ведь вы сами не захотите остаться одни, без вашей матери?

– Да, маменька, пожалуйста! – сказала Люси застенчиво и краснее вся, как маргаритка.

– Прекрасно, Люси! Оставьте ее, мистрис Дин, оставьте! – сказал мистер Дин, широкоплечий, бородатый мужчина, представлявший собою тип, которого можно встретить во всех слоях общества; плешивый, с рыжими бакенбардами, широким лбом, соединяющий все признаки солидности, но не тяжелой. Вы можете встретить аристократов, подобных мистеру Дину, и также овощных торговцев и поденщиков, похожих на него; но проницательность его темных глаз была менее обыкновенна нежели его черты. Он держал крепко в своих руках серебряную табакерку и по временам потчевал из нее табаком мистера Теливера, у которого табакерка была только оправлена в серебре. Эта табакерка была подарена мистеру Дину одним из старших компаньонов фирмы, к которой он принадлежал, и в то же время он был сделан дольщиком в ней, в благодарность за его услуги, как управляющего. Ни о ком не имели такого высокого мнение в Сент-Огсе, как о мистере Дине; и многие даже полагали, что мисс Сюзан Додсон, которая прежде, все считали, сделала худшую партию, нежели другие сестры, будет разъезжать в лучшей карете и жить в лучшем доме, нежели сестра Пулет. Невозможно было сказать, как далеко пойдет человек, который запустил свою руку в такое обширное дело, каков был дом Геста и К^о. И мистрис Дин, как замечали ее короткие друзья, была довольно горда и не дала б мужу остановиться на порядочном состоянии, а будет его понукать идти все далее и далее.

– Магги, – сказала мистрис Теливер, поманив ее к себе, шепотом ей на ухо, когда вопрос о гощеньи Люси был порешен: – поди и пригладь свои волосы; ведь право стыдно. Я вам – сказала, чтоб вы не приходили сюда, не зайдя прежде к Марфе; вы это очень хорошо знали.

– Том, пойдем со мною, шепнула Магги, дернув его за рукав, когда она проходила мимо, и Том охотно последовал за нею.

– Том пойдем со мною наверх, она шепнула, когда они были за дверью: – сделай мне одну вещь перед обедом.

– Теперь нет времени играть ни в какую игру, – сказал Том, которого воображение было исключительно сосредоточено на обеде.

– О! да на это есть время. Пойдем, Том, прошу тебя.

Том последовал за Магги наверх, в комнату ее матери, и увидел, как она подошла к комоду и вынула из него большие ножницы.

– Зачем они, Магги? – сказал Том, которого любопытство теперь пробудилось.

Магги, в ответ, схватила передние локоны и отрезала их поперек лба.

– Ай, мои пуговочки! Магги, достанется тебе ужо! – воскликнул Том: – лучше не стриги более.

Большие ножницы между тем работали, пока Том говорил; он сам чувствовал, что это была такая славная кокетка: Магги выглядела уморительно.

– Том, стриги сзади, – сказала Магги, возбужденная своею собственною отважностью и желая поскорее докончить дело.

– Достанется тебе! уж я тебе говорю, – сказал Том, покачивая головою и медля приняться за работу.

– Ничего; торопись! – сказала Магги, топая ногою. Щеки ее горели румянцем.

Черные кудри были так густы! какой соблазн это был для мальчика, который испытал уже запрещенное удовольствие стричь гриву коня. Я говорю это тем, кто знает, как приятно сводить половинки ножниц чрез угрюмую массу волос. Щелк и еще щелк – и локоны падали тяжелыми косьмами на пол, и Магги стояла обстриженная, как попало, с совершенным сознанием свободы, как будто она, вышла из густого леса на открытую равнину.

– О, Магги! – сказал Том, прыгая вокруг нее и хлопая по коленям со смехом: – ай мои пуговочки! как ты чудно выглядишь! Посмотри на себя в зеркало. Ну, ты вылитый дурачок, в которого мы в школе бросали скорлупою и орехами.

Магги почувствовала неожиданное горе; она думала прежде только о своем освобождении от этих несносных волос, несносных толков про эти волосы, о торжестве над матерью и тетками; о красоте она и не заботилась; ей хотелось только одного: чтоб люди считали ее умною девочкою и не находили в ней недостатков. Но теперь, когда Том начал смеяться над нею и говорил, что она похожа на дурачка, эта проблема представилась ей в другом свете. Она посмотрела в зеркало. Том продолжал смеяться и хлопать в ладони; раскрасневшиеся щеки Магги побледнели и губы ее задрожали.

– О Магги! тебе надобно идти сейчас же к обеду, – сказал Том. – Ай-да мои пуговочки!

– Не смейся надо мною, Том, – сказала Магги с сердцем и залилась слезами от злости, топая ногами и толкая его.

– Ну, загорелась теперь! – сказан Том. – Зачем же ты окарнала себя? Я пойду вниз: я слышу, уже кушанье подают.

Он поспешил вниз и оставил бедную Магги в горьком сознании непоправимой беды, которое почти каждый день испытывала ее ребяческая душа. Она теперь видела довольно ясно, когда дело было уже сделано, что это было очень глупо, что теперь ей придется и думать и слышать про свои волосы более, чем когда-нибудь. Магги бросалась на все с побуждением скорости, и потом уже ее деятельное воображение рисовало подробно и обстоятельно не только одни последствия, но также и то, что случилось бы, если б дело не было сделано. Том никогда не делал таких глупостей, как Магги; он с удивительным инстинктом умел различать, что обращалось ему в пользу или во вред, и хотя он был гораздо упрямее и своенравнее Магги, но мать никогда не бранила его. Если б Том сделал подобную ошибку, то он остался бы верен ей, не изменил бы себе, говоря, что ему все равно. Если он сломал бич своего отца, стегая им по калитке, то это была не его вина: зачем бич захлестнул в петлях. Том Теливер был убежден, что он поступал совершенно благоразумно в этом случае, хотя и не признавал, чтобы стеганье калиток другими мальчиками было вообще делом похвальным, и никак не сожалел о своем действии. Но Магги, стоя и плача теперь перед зеркалом, чувствовала, что она была не в силах идти вниз, к обеду, и выдерживать строгие взгляды и строгие упреки своих теток, между тем, как Том, Люси, Марфа, которая служила за столом и, может быть, ее отец и дядя станут смеяться над нею. Если Том смеялся над нею, то, Конечно, все будут смеяться. Ах, кабы она не трогала своих волос, она могла б спокойно сидеть с Томом и Люси и наслаждаться абрикосовым пудингом и кремом! Что оставалось ей делать, как не плакать? Она сидела беспомощная, в отчаяние, посреди своих черных локонов, как Аякс между зарезанными им баранами. Это горе, может быть, покажется слишком ничтожным для испытанных смертных, которым предстоит думать о платеже счетов к Рождеству, об охлаждавшейся любви, разорванной дружбе; но для Магги она была также мучительна, мучительнее, может быть, нежели так называемые действительные огорчение зрелого возраста. «Ах мое дитя! позже будет у вас настоящее горе» нам говорили обыкновенно в утешение в нашем детстве; и мы повторяли это другим детям, когда выросли. Все мы так жалобно рыдали, стоя с голенькими ножками, когда мы потеряли из виду, в чужом месте, нашу мать или няньку; но мы не можем снова представить себе всю горечь этой минуты и плакать о ней, как припоминаем мы наши страдание пять или десять лет назад. Каждая из этих горьких минут оставила свои следы и живет еще в нас; но эти следы сокрылись совершенно незаметно под твердою тканью жизни нашей юности и мужества, и мы можем смотреть на горе наших детей с улыбкою неверия в его действительность. Может ли кто-нибудь воспроизвести в своем воображении все свое детство не в одних только воспоминаниях, что он делал, что с ним случилось, что он любил и не любил, когда ходил он еще в детском платьице, но с совершенным пони манием и оживленным сознанием всего, что он чувствовал, когда время между вакациями ему казалось бесконечным? Что он чувствовал, когда товарищи не принимали его в свои игры, потому что он из одного упрямства бросал не так мячик? Что он чувствовал в дождливый день в праздники, когда он не знал, как занять себя, и шалил от одной праздности, или когда мать решительно отказывала ему сшить фрак, хотя все его сверстники вышли из курточек? Конечно, если б мы могли припомнить это раннее горе и неопределенное сознание, странное, поверхностное пони мание жизни, придававшее особенную резкость тому горю, то мы не шутили бы так печалями наших детей.

– Мисс Магги, пожалуйте вниз сию же минуту! – сказала Кассия, входя поспешно в комнату. – Бог мой! что вы наделали? В жизнь мою не видала я такого пугала.

– Молчи, Кассия, – сказала Магги сердито. – Поди прочь!

– Я вам говорю, пожалуйте вниз сию же минуту: ваша маменька приказала, – сказала Кассия, подойдя к Магги и, взяв ее за руку, чтоб приподнять ее с полу.

– Поди прочь, Кассия! Не хочу я обедать, – сказала Магги, упираясь. – Не пойду я вниз.

– Пожалуй, я не могу ждать. Я должна служить за столом, – сказала Кассия, уходя.

– Магги, дурочка, – сказал Том, заглядывая в комнату минут десять спустя: – зачем ты не идешь обедать? Такие там сласти, и мать говорит, чтоб ты пришла. Чего тут плакать? Экая ты нюня.

О, это было ужасно! Том был так жесток и равнодушен. Если б он плакал, то и Магги плакала бы вместе с ним. А тут еще был такой праздничный обед, и она была так голодна. Это было очень горько.

Том был не совсем жесток. Он не имел особенного желания плакать, и печаль Магги нисколько не портила его аппетита; но он вошел, наклонил к ней голову и сказал тихим, утешительным тоном:

– Что же, придешь, Магги? или принести тебе кусочек пудинга, когда я поем?… и крема и разных разностей?

– Да-а-а-а! – сказала Магги, начинавшая чувствовать приятности жизни.

– Хорошо, – сказал Том, уходя. Но опять вернулся к двери и сказал:

– Знаешь, лучше приходи. Десерт будет – орехи и водянка.

Слезы Магги унялись, и она посмотрела в раздумье, когда Том оставил ее. Его ласка притупила самое злое острие ее страданий: и орехи и водянка оказывали теперь свое законное влияние.

Приподнялась она посреди разбросанных локонов, тихо спустилась она по лестнице; потом она остановилась, прислонясь плечом к косяку двери в столовую и поглядывая в нее. Она видела Тома и Люси и пустой стул между ними, а на боковом столе были стаканчики с кремом – о, это было слишком! Она проскользнула в залу и подошла к пустому стулу. Но только она села, как и начала раскаиваться от всего сердца, желая, чтоб ее тут не было.

Мистрис Теливер, увидя ее, взвизгнула, голова у ней закружилась и она уронила на блюдо большую соусную ложку, с явною опасностью залить скатерть. Кассия не ведала, почему Магги отказывалась придти вниз. Не желая расстроить свою госпожу посреди важного дела разрезывание ростбифа, мистрис Теливер думала, что это было только упрямство, за которое Магги сама себя наказывала, лишая себя половины обеда.

Крик мистрис Теливер заставил всех обратиться в ту же сторону, куда она смотрела; а щеки и уши Магги загорелись, между тем, как дядя Глег, благовидный, седой джентльмен, говорил:

– Это откуда девочка? я ее не знаю. Кассия верно нашла ее где-нибудь на улице.

– Каково! она сама обстригла себе волосы, – сказал мистер Теливер шепотом мистеру Дину, надрываясь от хохота. – Ну, уж что за девка!

– Ну, миленькая мисс, уморительно вы себя отделали! – сказал дядя Пулет, и, может быть, в свою жизнь он сделал еще первое замечание, которое действовало так язвительно.

– Фи, какой стыд! – сказала тетка Глег, с строгим тоном упрека – Девчонок, которые сами стригут свои волосы, стоит высечь да посадить на хлеб и на воду, а не сажать их за стол вместе с тетками и дядями.

– Знаете ли что? – сказал дядя Глег, желая придать шутливый оборот такому осуждению: – послать ее в тюрьму: там они достригут ее и подровняют.

– Теперь она еще более похожа на цыганку, – сказала тетка Пулет с сожалением. – Право это не к добру, сестра, что девочка такая смуглая. Мальчик-то довольно бел. Такая смуглота будет ее несчастьем – я уверена.

– Она дурная девочка, растет только на горе, – сказала мистрис Теливер, со слезами на глазах.

Магги, казалось, внимала этому хору упреков и насмешек. Первая краска загорелась у ней от гнева, который вылился пренебрежением, и Том думал, что она вынесет все с гордостью, подкрепляемая теперь появлением пудинга и крема. С такими мыслями он шепнул ей: «Магги, я говорил, достанется тебе». Он – сказал это с добрым намерением; но Магги была убеждена, что он также наслаждается ее позором. Слабое чувство гордости толкнуло ее в ту же минуту; сердце ее облилось кровью, и, вскочив со стула, она побежала к отцу, припала лицом ему на шею и громко зарыдала.

– Успокойся, успокойся, моя девочка! – сказал мистрис Теливер утешительным тоном, обнимая ее: – ничего; хорошо и сделала, что обрезала волосы, которые только надоедали тебе. Перестань плакать; отец не даст тебя в обиду.

О сладкие выражение нежности! Магги не забывала этих разов, когда отец брал ее сторону; она хранила их в своем сердце и вспоминала про них много лет спустя, когда каждый говорил, что отец ее наделал только зла своим детям.

– Как только ваш муж балует этого ребенка! – сказала мистрис Глег вслух, обращаясь к мистрис Теливер. – Ведь это будет ее гибелью, если вы не позаботитесь. Мой отец никогда не воспитывал так своих детей, иначе вышло бы из нас совершенно другое семейство.

Домашние огорчение мистрис Теливер, казалось, достигли в эту минуту высшего градуса, за которым уже следует совершенная нечувствительность. Она не обратила внимание на замечание своей сестры, но только откинула назад завязки своего чепчика и принялась раздавать пудинг с немою покорностью своей судьбе.

С десертом явилась минута окончательного освобождения для Магги, детям было объявлено, что они могут наслаждаться им в беседке, потому что погода была теплая, и они поскакали между зеленеющимися кустами в саду, подобно насекомым, торопящимся убраться из-под зажигательного стекла.

Мистрис Теливер имела свои причины для такого позволение: обед был теперь кончен, умы всех были свободны, и наступила именно минута, чтобы сообщить намерение мистера Теливера в отношении Тома, а это лучше всего сделать в отсутствие Тома, хотя дети привыкли, чтоб про них говорили в их же присутствии, как будто они были птицы и ничего не могли понять, как ни вытягивай они своих шей; но при этом случае мистрис Теливер обнаружила особенную скромность; она имела очевидное доказательство, что поступление в школу к священнику было очень неприятною перспективою для Тома, для которого это было все равно, что идти в ученье к полицейскому. Мистрис Теливер имела грустное убеждение, что муж ее сделает, как ему угодно, что бы ни говорила сестра Глег или сестра Пулет, но по крайней мере им невозможно будет сказать, если дело обернется худо, что Бесси наглупила вместе с мужем, не сказав ни слова об этом своим родным.

– Мистрис Теливер, – заметила она, прерывая разговор своего мужа с мистером Дином: – теперь, кажется, самое лучшее время объявить теткам и дядям наших детей, что намерены вы сделать с Томом – не так ли?

– Пожалуй, – сказал мистер Теливер довольно резко: – я не прочь объявить каждому, что я думаю сделать с ним. Я порешил, – прибавил он, смотря на мистера Глега и мистера Дина: – я порешил отдать его к мистеру Стеллингу, священнику в Кингс-Лортон, необыкновенно-способному малому, сколько я пони маю, пусть он там всему научится.

Слабый ропот удивление послышался в обществе, какой вы заметите в деревенской приходской церкви, когда проповедник делает намек на вседневные занятия прихожан. Для теток и дядей было точно так же удивительно это появление священника в домашних распоряжениях мистера Теливера. Что касается дяди Пулета, то он был столько же поражен этим, как если б мистер Теливер сказал, что он отдает Тома в ученье лорду-канцлеру. Дядя Пулет принадлежал к этому исчезнувшему классу британских Иеменов, которые одевались в тонкое сукно, платили высокие налоги, ходили в церковь, ели особенно-жирный обед по воскресеньям, воображая себе, что английская конституция была таким же первозданным делом, как солнечная система, или неподвижные звезды. Горько, но справедливо, что мистер Пулет имел самое неопределенное понятие о епископе, который представлялся ему баронетом и который, по его мнению, мог быть и не быть духовным лицом; самый ректор его прихода был человек знатной фамилии и богатый; и мистеру Пулету никак не приходило в голову, чтоб священник мог сделаться школьным учителем. Я знаю, для многих трудно в наш просвещенный век поверить невежеству дяди Пулета; но пусть они подумают только о замечательном развитии природной способности, при благоприятных обстоятельствах. Дядя Пулет имел удивительную способность к невежеству. Он первый выразил свое удивление.

– Как, отчего же это непременно отдавать его священнику? – сказал он, смотря блиставшими от удивление глазами и на мистера Глега, и мистера Дина, чтоб подметить, обнаруживают ли они какие-нибудь признаки пони мание.

– Да оттого, что священники лучшие учителя, сколько я могу понять, – сказал бедный мистер Теливер, ухватывавшийся с необыкновенною готовностью и упрямством за первый довод, ему попадавшийся в лабиринте этого курьезного света. Якобс, содержатель академии, не священник, и он мальчику пользы никакой не сделал; я решился если отдать его в школу, так отдать в такую, которая не была бы похожа на академию Якобса. А этот мистер Стеллинг, сколько я могу понять, именно такой человек, какого мне надобно. И я отправлю к нему моего мальчика к Иванову дню, заключил он решительным тоном, щелкнув но табакерке и понюхав табаку.

– Ну, вам придется платить залихватский счет каждые полгода. Э, Теливер! священники вообще имеют очень обширные идеи, – сказал мистер Дин, набивая себе нос табаком, что он обыкновенно делал, желая сохранить нейтральное положение.

– Как вы думаете, сосед Теливер, выучит его священник отличить по виду хорошую пшеницу? – сказал мистер Глег, любивший пошутить, и который, оставив дела, чувствовал, что ему было не только позволительно, но и прилично смотреть на дело с забавной стороны.

– Видите, я уже составил свой план в голове насчет Тома, – сказал мистер Теливер, остановившись после этого объявление и подняв свою рюмку.

– Если дадут мне сказать слово, а это бывает редко, – сказала мистрис Глег, с тоном горького упрека: – то я – спросила бы: какого ожидать добра от ребенка, когда воспитывают его не по состоянию?

– Видите, – сказал мистер Теливер, несмотря на мистрис Глег, а обращаюсь к мужской компании; я решился пустить Тома по другой дороге. Я об этом давно думал и решился твердо, после всего, что я видел у Гарлета с сыном. Я хочу пустить его по такой дороге, где ему капитала ненужно, и дам ему такое воспитание, с которым он был бы даже под стать адвокатам и меня надоумил бы при случае.

Мистрис Глег испустила продолжительный горловый звук, который выражал жалость и презрение.

– Гораздо было бы лучше для некоторых людей, – сказала она после этого введение: – если б они оставили адвокатов в покое.

– Что же этот священник, начальник гимназии, как в Моркенс-Бюли? – сказал мистер Дин.

– Вовсе нет, – сказал мистер Теливер: – он не берет более двух или трех воспитанников, так что, знаете, у него более времени смотреть за ними.

– А! И покончит воспитание скорее: многому они не научатся, когда их бездна, – сказал дядя Пулет, чувствовавший, что, наконец, он проникает этот трудный вопрос.

– Но ведь за то он потребует более платы – я уверен, – сказал мистер Глег.

– Да, да, сотнягу фунтов в год – вот каково! – сказал мистер Теливер с гордостью. – Но, ведь, знаете, это своего рода помещение капитала; воспитание Тома будет для него капитал.

– Это похоже на дело, – сказал мистер Глег. Пожалуй, пожалуй, сосед Теливер, вы, может быть, и правы, может быть, правы. А вот нам, неучам, так лучше приберечь деньгу – не так ли, сосед Пулет?

Мистер Глег потирал колено и поглядывал очень довольно.

– Мистер Глег, дивлюсь я на вас, – сказала его жена: – это очень неприлично для человека ваших лет и вашего положение.

– Что такое неприлично, мистрис Г.? – сказал мистер Глег, приятно подмигивая целой компании: – мой новый синий фрак, который надет на мне?

– Жалею о вашей слабости, мистрис Глег. Я говорю: неприлично шутить, когда, вы видите, ваш родственник лезет в петлю.

– Если вы разумеете меня, – сказал мистер Теливер, заметно-раздраженный, то вам нечего беспокоиться обо мне: я сумею справиться с моими делами, не тревожа других людей.

– Господа! – сказал мистер Дин, благоразумно вводя в разговор новую идею: – теперь я начинаю припоминать: мне кто-то сказал, что Уоким хочет отдать своего сына-горбуна священнику – не так ли, Сюзан? (обращаясь к своей жене).

– Право я этого не знаю, – сказала мистрис Дин, снова сжимая свои губы. Мистрис Дин была не таковская, чтобы принять участие в сцене, где как раз попадешься под камень.

– Что ж, – сказал мистер Теливер, говоря теперь более шутливым тоном, чтобы показать мистрис Глег, что он не обращает на них никакого внимание: – если Уоким думает послать к священнику, так уж, будьте уверены, что я не даю здесь промаха. Уоким такая продувная каналья; он до мизинца знает каждого человека, с кем только имеет дело. Скажите мне только кто мясник Уокима, и я вам скажу, где вам покупать вашу говядину.

– Да ведь у сына адвоката Уокима горб, – сказала мистрис Пулет, которой все дело представлялось в похоронном виде: – естественно, что он отдает его священнику.

– Да, – сказал мистер Глег, перетолковывая с необыкновенною легкостью замечание мистрис Пулет: – вы это должны рассудить, сосед Теливер: сын Уокима не станет заниматься делом. Уоким сделает джентльмена из бедного малого.

– Мистер Глег, – сказала мистрис Г. тоном, который доказывал, что негодование ее выльется, как ни желала бы она его закупорить: – держите-ка лучше ваш язык за зубами. Мистер Теливер знать не хочет ни вашего, ни моего мнение. Есть люди на свете, которые все знают лучше всех.

– Да это, должно быть, вы, если полагаться на ваши слова, – сказал Теливер, снова расходясь.

– Я ничего не говорю, – сказала мистрис Глег саркастически – моего совета никогда не спрашивают; я и не даю его.

– Так это в первый еще раз, – сказал мистер Теливер: – вы на советы только и щедры.

– Я была щедра на ссуды, если не на подарки, – сказала мистрис Глег. – Есть люди, которым я дала деньги в займы и которые, пожалуй, заставят меня еще раскаиваться, что я одолжила родственников.

– Перестаньте, перестаньте, перестаньте! – сказал мистер Глегь миролюбно; но это не удержало мистера Теливера от ответа.

– Ведь дали вы деньги под закладную, почитай, – сказал он, да и получаете с родственника вашего пять процентов.

– Сестра! – сказал мистрис Теливер убедительно: – выпейте-ка вина и позвольте мне вам положить миндалю и изюму.

– Бесси, жалею я вас, – сказала мистрис Глег, с выражением шавки, пользующейся случаем тявкнуть на человека, у которого нет палки: – ну что тут толковать про миндаль с изюмом.

– Помилуй Господи вас, сестра Глег! не будьте так задорны, – сказала мистрис Пулет, начиная слегка прихныкивать: – у вас еще сделается удар – так вы покраснели в лице, и еще после обеда, а мы все только что сняли траур и уложили платья с крепом – право так это нехорошо между сестрами.

– Надеюсь, нехорошо, – сказала мистрис Глег. – Вот до чего мы дожили: сестра приглашает вас нарочно к себе, чтобы с вами ссориться и всячески вас порочить!

– Тише, тише Джен! будьте рассудительны, будьте рассудительны! – сказал мистер Глег.

Но, пока он говорил, мистер Теливер, который далеко не вылил своего сердца, снова расходился:

– Кто с вами ссорится? – сказал он: – это вы не оставляете людей в покое, а вечно гложете их. Никогда не стал бы я ссориться с женщиною, помни она только свое место.

– Свое место, право! завизжала мистрис Глег. – Были люди получше вас, мистер Теливер, которые лежат теперь в могиле и которые обращались со мною с большим уважением, нежели вы. Хоть и есть у меня муж, да он сидит себе и равнодушно слушает, как оскорбляет меня, кто не посмел бы этого сделать, если б одно лицо в нашем семействе не унизило себя такою партиею.

– Уж коли на то пошло, – сказал мистер Теливер, – так моя семья никак не хуже вашей, а еще получше: в ней нет по крайней мере бабы с таким проклятым характером.

– Ну! – сказала мистрис Глег, подымаясь со стула: – я не знаю, вам, может быть, приятно, мистер Глег, сидеть и слушать, как проклинают меня; но я минуты не останусь долее в этом доме. Вы можете оставаться и приехать домой в кабриолете, а я пойду пешком.

– Боже мой, Боже мой!.. – сказал мистер Глег, меланхолическим тоном, уходя за женою из комнаты.

– Мистер Теливер, как это вы можете так говорить? – сказала мистрис Теливер с слезами на глазах.

– Пусть ее идет, – сказал мистер Теливер, до того разгорячившийся, что никакие слезы уже не действовали на него: – пусть ее уходит, и чем скорее, тем лучше: в другой раз она не станет так много командовать.

– Сестра Пулет, – сказала мистрис Теливер в отчаянии: – как вы думаете: не лучше ли вам пойти за нею и уговорить ее?

– Нет, лучше уж оставьте, – сказал мистер Дин. – В другой раз вы помиритесь.

– Так пойдемте, сестры, к детям, – сказала мистрис Теливер, осушая слезы.

Это предложение было совершенно кстати. Когда женщины ушли, мистер Теливер почувствовал, как будто атмосфера очистилась от несносных мух. Ничто не было ему так к сердцу, как беседа с мистером Дином, который, по природе своих занятий, очень редко мог доставлять ему это удовольствие. Он считал мистера Дина самым сведущим человеком между своими знакомыми к тому же, язык у него был очень острый, и это было не последним достоинством в глазах, мистера Теливера, который также имел наклонность, хотя неразвитую, к остроте. И теперь, с уходом женщин, они могли приняться за свой серьезный разговор, который не станут прерывать пустяками. Они могли обменяться своими мыслями о герцоге Веллингтоне, которого поведение, в отношении католического вопроса, бросало совершенно новый свет на его характер, и говорить с пренебрежением о его ватерлооской победе; никогда он бы ее не выиграл, не будь с ним столько храбрых англичан и не подоспей во время Блюхер с пруссаками. Здесь, однако, было между ними разногласие; мистер Дин нерасположен был отдать полной справедливости пруссакам: постройка их кораблей и невыгодная операция с данцигским пивом не возвышали особенно его мнение о характере их вообще. Побитый здесь, мистер Теливер выражал свои опасение, что никогда Англия не будет опять такою великою страною, как прежде; но мистер Дин принадлежал к фирме, которой обороту постоянно возражали и, естественно, веселее смотрел на настоящее время. Он мог сообщить интересные подробности о привозе товаров, преимущественно цинку и сырых кож, которые успокаивали воображение мистера Теливера, отодвигая в более отдаленную будущность тяжелое время, когда Англия попадет в руки радикалов и папистов, и достойному человеку невозможно будет жить.

Дядя Пулет сидел и слушал, моргая, как разбирались эти важные вопросы. Он сам не пони мал политики, считая это особенным даром. По его мнению, герцог Веллингтон был человек как все люди.