Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 40 страниц)

Магги почти конвульсивно сплеснула руками. Она вся дрожала от страха, как будто ее окружала со всех сторон темнота и только блеск молнии показывал ей, где она стояла.

– Нет, я вами не жертвую, не могла бы вами жертвовать, начала она, как только собралась с силами. – Но я не могу верить, чтоб то было добром для вас, что я, что мы оба чувствуем, есть зло в отношении других. Мы не можем выбирать счастья себе, или другим, не можем сказать, где находится счастье. Мы можем только выбирать, станем ли мы наслаждаться в настоящую минуту, или отречемся от этого, повинуясь божественному голосу нашей, совести, ради того, чтоб остаться верным тем началам, которые освящают нашу жизнь. Я знаю, это трудно; я часто не следовала этому правилу, но я чувствую, если я на веки от него откажусь, то жизнь моя будет темна, без малейших проблесков света.

– Но, Магги, – сказал Стивен, садясь опять около нее: – вы, быть может, не пони маете, что то, что случилось вчера, изменило все дело? Какое-то пробуждение вас ослепляет и вы не видите дела в его настоящем свете. Теперь поздно говорить, что мы могли, или должны были сделать. Взглянув с самой худшей точки зрение на все дело, оно уже факт и мы должны основывать наши действия на нем. Наше положение совершилось и долг наш изменился. Мы должны признать наши действия и начать новую жизнь. Положим, что мы были бы вчера обвенчаны? Наше положение почти не изменилось бы. Для других это не составило, бы никакой перемены. Оно только сделало бы ту разницу для нас, прибавил Стивен: – что вы признали бы тогда, что вы связаны со мною сильнейшими узами, чем со всеми другими.

Опять Магги покраснела и молчала. Стивен опять подумал, что начинает брать верх над ней; до сих пор мысль, что он может не восторжествовать, не приходила ему в голову. Есть вещи, в возможности которых ум наш так сильно сомневается, что становится невозможным страшиться их.

– Дорогая моя! – сказал он, самым нежным голосом, наклоняясь к ней и обвивая ее только рукою: – вы теперь моя… весь свет это думает… долг наш основывается теперь на этом. Чрез несколько часов вы будете законным образом моею и они увидят, что была сила, восставшая против их прав и поборовшая их.

Магги бросила испуганный взгляд на лицо, которое было совсем близко к ней, она вздрогнула, и снова побледнела…

– Нет, я этого не могу сделать! – сказала она, почти с отчаянием. – Стивен, не спрашивайте у меня этого, не принуждайте меня… Я не в состоянии теперь ни думать, ни рассуждать; я не знаю, как мне поступать, но сердце мое возмущается против этого. Я вижу, я чувствую их беспокойство, их страдание: мысль об этом как будто выжгла след в моем уме. Я страдала, и никто не сожалел обо мне; а теперь я заставляю других страдать. Эта мысль никогда не покинет меня; она будет отравлять нашу любовь. Я чувствую привязанность к Филиппу, своего рода привязанность. Я помню, что было сказано между нами; я знаю, что он смотрит на меня, как на единственное благо в жизни. Мне суждено было встретиться с ним, чтоб облегчить его тяжелую участь, а я покинула его! А Люси, она также обманута, она, которая так доверяла мне. Я не могу выйти за вас замуж. Я не могу схватить чужое счастье и повернуть их в бедствия. Нет, не то чувство должно управлять нами, не то, которое мы питаем друг к другу: оно оторвало бы меня от всего, что было мне дорого и свято. Я не могу начать новую жизнь и забыть прошлую; нет, я должна возвратиться к ней, прильнуть к ней, иначе мне будет казаться, что все под моими ногами шатко.

– Боже милостивый! Магги! – сказал Стивен, вставая и схватывая ее за руку: – вы бредите. Как можете вы возвратиться, не выйдя замуж за меня? Вы не знаете, что будут говорить. Вы ничего не видите в настоящем свете.

– Да, я все знаю. Но они мне поверят. Я во всем покаюсь. Люси поверит мне, она простит вас, и тогда… тогда… о! какое-нибудь добро да выйдет, если мы исполним свой долг. Милый, милый Стивен, пустите меня! не доводите меня до более глубокого раскаяние. Я никогда не была согласна на это всею душою, я и теперь не согласна.

Стивен пустил ее руку и опустился в кресло, пораженный отчаянием и бессильною яростью. Он несколько времени сидел, не глядя на нее, между тем ее взоры были устремлены на него в испуге от быстрой в нем перемены. Наконец, все еще отворачиваясь от нее, он произнес:

– Ступайте, оставьте меня, не мучьте меня долее, я не в силах более терпеть.

Не давая сама себе отчета в том, что делала, она наклонилась к нему и дотронулась рукою до его руки, он отдернул ее, как от раскаленного железа и снова сказал:

– Оставьте меня!

Магги не сознавала в себе никакой решимости, когда, отвернувшись от этого мрачного и отвращенного от нее лица, она вышла из комнаты. Что последовало за этим – она едва могла отдать себе отчет; в воспоминаниях ее остались только лестница, с которой она сошла как бы во сне. Мостовая, коляска уже запряженная по дорожному, там улица, а за нею поворот в другую улицу, в которой стоял дилижанс, принимавший седоков, далее, яркая мысль, родившаяся в ее голове, что эта карета увезет ее куда-нибудь, быть может, домой. Но она не была в состоянии что-нибудь спросить, она только молча села в экипаж.

Дом, где были ее мать и брат, Филипп, Люси, театр ее трудов и испытаний был гаванью, к которой она стремилась всею душою, святилищем, вмещавшим ее святыню, где она была безопасна от нового падение. Мысль о Стивене причиняла ей страшные терзания, но, как и всякая боль, она возбуждала деятельность других мыслей. Но мысль о том, что будут говорить и думать о ее поведении, и не приходила ей в голову. Любовь, глубокое сострадание, мучительное раскаяние не оставляли места для других чувств.

Дилижанс увез ее в Йорк, еще далее от дома, но она не узнала этого прежде, чем ее высадили в полночь в этом старинном городе. Что до того? она может переночевать здесь, а завтра поедет домой. При ней был кошелек со всеми ее деньгами, банковым билетом и совереном; она забыла его в кармане, когда ходила третьего дня за покупками.

Но легла ли она спать в ту ночь в мрачной спальне гостиницы с твердою решимостью идти по стезе раскаяние и самопожертвование? – нет; подобная жизненная борьба не так легка; великие жизненные задачи не так легко разрешаются. Во мраке ночи она видела лицо Стивена, обращенное к ней с выражением страдание и страшного укора, она снова чувствовала всю раздражительную прелесть его присутствия, с которым жизнь уже не казалась тяжелым подвигом, а каким-то легким плаванием в потоке радости и блаженства. Любовь, от которой она отреклась, возвращалась к ней с новою, жестокою, чарующею силою. Она чувствовала, что готова была снова броситься в ее объятия, и в это мгновение видение ускользало от ее взоров и как бы исчезало в тумане, оставляя за собою только замиравший звук какого-то глухого и пронзительного голоса, говорившего: «оно прошло, прошло навеки».

Книга седьмая
Последнее убежище

ГЛАВА I
Возвращение на мельницу

После обеда, между четырех и пяти часов, Том Теливер стоял в аллее, ведущей к старому дому дорнкотской мельницы. Пять дней прошло с тех пор, как Стивен и Магги покинули Сент-Оггс. Он был теперь хозяин дома и наполовину уже исполнил завещание покойного отца. В продолжение нескольких лет, стараясь постоянно обуздывать свой характер и работая, что есть силы, Том достиг всеобщего уважение, с искони века бывшего наследственным достоянием Додсонов и Теливеров.

Но на лице Тома, освещенном жаркими лучами летнего, вечернего солнца, не видно было ни удовольствия, ни торжества; губы его были сжаты и выражали неудовольствие; суровая, глубокая морщина рисовалась над его строгими бровями; надвинув фуражку на лоб, с целью защитить себя от лучей, и заложив руки глубоко в карманы, он начал ходить взад и вперед по дороге. Никаких известий не было от сестры с тех пор, как Боб Джекин возвратился на пароходе из Медпорта, и положил конец всем невероятным предположением о несчастии, случившемся на воде, объявив, что он видел, как она сходила на берег с корабля вместе с мистером Стивеном Гест. Каких вестей можно было ожидать теперь: что она вышла замуж, или что? Вероятнее, что она не вышла замуж. Том приготовился ожидать последнего, то есть худшего, что могло случиться – не смерть, но бесчестие.

Когда он шел, поворотясь спиной к воротам и глядел на сток воды из мельницы, хорошо нам знакомая женщина, высокого роста, с черными, блестящими глазами, подошла к калитке и остановилась, глядя на него с сильным биением сердца.

Брата она в детстве боялась больше всего на свете, и страх этот она сохранила с летами. Она боялась его так, как мы всегда боимся тех людей, которых любим, несмотря на их неуступчивость, непреклонность и неизменчивость. Не отдавая себе в этом отчета и не имея возможности устранить себя от этого влияние, глубокое чувство страха наполняло всю душу Магги в эту минуту, но она была твердо намерена возвратиться к брату, как в единственное убежище, назначенное ей судьбою. Припоминая прежние свои ошибки и слабости, она чувствовала угрызение совести за оскорбление, нанесенное ею теперь семейству, и готова была на глубочайшее унижение. Она почти желала выслушать от Тома строгий упрек и готова была молча и терпеливо покориться резкому, порицающему суждению брата, против которого она так часто восставала. Теперь оно казалось ей более, нежели справедливым. Кто мог быть более кротким, нежели она в эту минуту? Ей необходима была эта внешняя помощь, чтоб облегчить свою вину, свое несчастье полным, смиренным признанием перед людьми, взгляды и слова которых были бы отражением ее собственной совести.

Магги пролежала в постели целый день в Йорке с страшною головною болью, происшедшею, вероятно, от ужасного напряжение и истощение в предшествующий день и ночь. В глазах ее все еще видны были следы физических страданий, и вся ее фигура в этом платье, которое она так долго не переменяла, придавала ей вид изнуренный и несчастный. Она приподняла защелку калитки и, потихоньку вошла. Том не слыхал, как отворилась калитка, он в эту минуту был у самой плотины, близь которой с шумом ревел поток; но он скоро повернулся; взглянув в эту сторону, он увидел Магги. Лицо ее, истощенный вид и одиночество показались ему подтверждением худших его предположений. Он остановился, дрожа всем телом и бледнее от отвращения и негодования.

Магги тоже приостановилась шагах в трех от него; она чувствовала ненависть в его взгляде: но ей надо же было говорить.

– Том, начала она слабым голосом: – я пришла назад к тебе; я возвратилась домой искать убежища… я тебе все расскажу.

– Нет тебе больше дому у меня, – отвечал он, дрожа от злобы. – Ты нас всех осрамила, ты замарала имя моего отца. Ты сделалась проклятием для лучших друзей твоих. Ты сделала подлость… ты обманула… никакие причины недовольно сильны, чтоб удержать тебя от зла. Я навсегда умываю руки: ты мне больше не сестра.

В это время мать их подошла к дверям; она стояла, как громом пораженная, видя Магги в таком положении и слыша слова Тома.

– Том, – сказала Магги с большою решимостью: – я, может быть, не так виновна, как ты подозреваешь. Я никогда не хотела поддаваться своим чувствам; я боролась против них. Я слишком далеко заехала на лодке, и не могла возвратиться во вторник. Я приехала, как только могла.

– Я не могу тебе более верить, – сказал Том, понемногу переходя от лихорадочного раздражение первой минуты к холодной неумолимости. – Ты была в тайных отношениях с Стивеном Гест, как прежде с Филиппом. Он ездил к тетке Мосс, чтоб с тобою видеться; ты с ним одна гуляла по полям. Если б ты вела себя не так, как ни одна скромная девушка не повела бы себя с женихом своей кузины, то этого не могло бы случиться. Все люди в Лю-Кресте видели, как вы проезжали – вы проезжали мимо всех других местечек и деревень. Ты знала, что делала. Филипп Уоким тебе служил только ширмой, чтоб обмануть Люси, добрейшего друга, которого ты когда-либо имела. Ступай, взгляни, что ты с ней сделала: она больна, не может говорить, и мать не может подойти к ней близко, чтоб не напомнить ей о тебе.

Магги была оглушена; слишком удрученная, подавленная своею грустью, она не в состоянии была различить разницу между ее настоящей виною и братниным осуждением, тем менее оправдываться и защищаться.

– Том, – сказала она, ломая руки от отчаяние и делая сверхъестественное усилие, чтоб говорить. – Что бы я ни сделала, я горько в том раскаиваюсь; я хочу загладить свою вину, я готова переносить какие угодно унижение; я хочу, чтоб меня удержали от дурного впредь…

– Что тебя может удержать? – сказал Том с жестокою горечью: – ни религия, ни природные чувства благодарности и чести. А он… его бы следовало пристрелить, как собаку. Впрочем, ты в десять раз хуже его: я презираю твой характер и твое поведение. Ты уверяешь, что ты боролась с своими чувствами. Да! Вот я так боролся с своими чувствами; но я их победил, я их одолел. Моя жизнь потрудней, потяжелей была твоей, но я нашел себе утешение, исполняя свои обязанности; но я не намерен потворствовать таким характерам, как твой: пускай свет узнает, что я пони маю разницу между добром и злом. Если ты будешь в нужде – я тебе помогу, дай знать об этом матери: но ты не войдешь под мою крышу. Довольно мне переносить одну мысль о твоем бесчестии: тебя видеть – для меня ненавистно.

Тихо отвернулась Магги, собираясь уходить, с отчаянием на сердце, но бедная, запуганная материнская любовь сильнее всякого страха, не замедлила обнаружиться.

– Дитя мое! я пойду с тобою: у тебя есть еще мать.

О! как сладок был этот поцелуй для бедной Магги! Одна капля обыкновенного человеческого сострадания в безнадежную минуту гораздо сильнее помогает, нежели все премудрости.

Том повернулся и пошел в дом.

– Войди, мое дитя, – шепнула мистрис Теливер: – он позволит тебе остаться и переночевать в моей постели, он мне это не откажет, если я его попрошу.

– Нет, матушка, – сказала Магги тихим голосом, будто вздох вырвался из ее груди. – Я никогда не войду туда.

– Так подожди меня снаружи: я оденусь и пойду с тобою.

Когда его мать появилась одетая и со шляпою на голове, Том вышел к ней в коридор и сунул ей в руки денег.

– Мой дом всегда будет вашим, матушка, – сказал он: – вы будете ко мне приходить и извещать меня обо всем, что вам будет нужно: вы, ведь, возвратитесь ко мне?

Бедная мистрис Теливер взяла деньги, слишком запуганная, чтоб отвечать что-нибудь. Одно только, что она сознавала, и то по инстинкту матери, что она пойдет со своим несчастным ребенком.

Магги дожидалась за калиткою; она взяла мать свою под-руку и они шли некоторое время в молчании.

– Матушка, – сказала Магги наконец: – мы пойдем в избушку Луки: Лука меня примет; он был очень добр до меня, когда я была еще маленькой девочкой.

– У него теперь недовольно места для нас, моя милая; у его жены столько детей. Я, право, не знаю, куда идти, разве к одной из твоих теток; но я едва ли это посмею, – сказала бедная мистрис Теливер, потерявшая всякую способность рассуждать здраво в этом крайнем положении.

Магги помолчала немного и потом – отвечала:

– Пойдемте к Бобу Джекину, матушка: у его жены найдется место для нас, если у них нет жильца.

Решившись на последнее, они пошли по дороге, ведущей в Сент-Оггс, к старому дому, стоявшему на берегу реки.

Боб был в это время сам дома. Какая-то тяжелая грусть давила его сердце, несмотря на радость и гордость, которые он чувствовал при виде двухмесячного своего малютки, веселого и прелестнейшего существа, когда-либо, родившегося у принца или рабочего человека. Он, может быть, не смекнул бы так скоро и не понял бы двусмысленного положения Магги и мистера Стивена Геста на пристани в Медпорте, если б он не был свидетелем впечатление, произведенного на Тома его рассказом, когда он счел за нужное пойти объявить о том, что он видел. С тех пор каждое обстоятельство, каждая малейшая подробность, сколько-нибудь касавшаяся до побега Магги или бросавшая на него подозрительную тень, пересуженная и перетолкованная в порядочном обществе Сент-Оггса, переходила в нижние слои обитателей и становилась достоянием и предметом обыденных толков кучеров и уличных мальчишек, так что, когда он отворил двери своей хижины и увидел стоявшую перед ним Магги, изнемогавшую от горя и усталости, первый вопрос, который пришел ему на ум и который, впрочем, он посмел сделать только самому себе, был: «где же мистер Стивен Гест?» Боб, с своей стороны, надеялся, что он не избегнет самого жаркого уголка того убежища, подразумеваемого и существующего на том свете для людей, которые, по всей вероятности, не на хорошем счету там.

Квартира была порожняя; обе, мистрис Джекин-старшая и мистрис Джекин-младшая, получили приказание приготовить все как можно поспокойнее для «старой мистрис и для молодой мисс» – увы! она все еще была «мисс». Изобретательному Бобу казалось трудно разрешить, каким образом произошел такой исход, каким образом мистер Стивен Гест мог от нее уехать, или позволить ей его оставить, когда он имел способы удержать ее при себе? Но он был молчалив, держал это про себя и даже не позволял жене своей делать ему вопросы насчет этого обстоятельства, питая к Магги те же рыцарские чувства, как в те дни, когда он подарил ей столь памятные книги.

Однако ж, через день-другой мистрис Теливер отправилась опять на мельницу на несколько часов, чтоб присмотреть за домашним хозяйством Тома. Это было желание Магги. После первого, сильного порыва чувств, бывшего следствием того, что она уже не нуждалась в деятельной поддержке своих расстроенных нервов, ей не так необходимо становилось присутствие матери; она даже желала оставаться наедине с своим горем; но она осталась в одиночестве недолго в старой гостиной, которой окошки выходили на реку: скоро кто-то постучал в дверь; повернувшись своим грустным лицом в ту сторону, она проговорила: «войдите!» Боб вошел в комнату, неся на руках ребенка; Мумис следовал за ним.

– Мы уйдем, если мы вам помешали, мисс, – сказал Боб.

– Нет, – сказала Магги тихим голосом, желая улыбнуться.

Боб притворил за собой дверь и, сделав несколько шагов, стал перед ней.

– Вы видите, у нас есть маленький, мисс, и я желал бы, чтоб вы на него взглянули и взяли его немного на руки, если будет на то ваша милость. Потому мы осмелились назвать его вашим именем. Обратите на него немного внимание.

Магги была не в состоянии говорить; она молча протянула руки, чтоб взять ребенка в то время, как Мумис громко обнюхал ее, желая удостовериться, будет ли такое перемещение безопасно. Сердце Магги приятно забилось при этом предложении и при этих простосердечных словах: она очень хорошо поняла, что все это было сделано для того, чтоб показать ей сострадание и уважение.

– Сядьте, Боб, – сказала она сейчас же.

Он молча сел, находя, что язык его был как-то необыкновенно неповоротлив, и отказывался вовсе выразить то, что он бы желал сказать.

– Боб, – продолжала она после нескольких минут, не спуская глаз с ребенка и тщательно поддерживая его, как будто боясь, чтоб он не выскользнул из ее рук: – у меня до вас есть просьба.

– Не говорите такие вещи, мисс, – сказал Боб, тормоша Мумиса за шерсть: – если я в состоянии для вас что-нибудь сделать, это будет для меня награждением за дневные труды.

– Я бы желала, чтоб вы сходили к пастору Кенну, повидались с ним и переговорили, сказали бы ему, что я здесь, что я ему буду очень благодарна, если он придет ко мне, пока мать моя еще не возвратилась; она не придет домой прежде вечера.

– О, мисс! я бы это в одну минуту сделал, отсюда два шага; но у пастора Кенна жена лежит мертвая: ее должны завтра хоронить; умерла-то она в тот самый день, как я воротился из Медпорта. Какая досада, что она именно теперь умерла, когда вам его нужно! Едва ли я могу идти к нему сегодня.

– О, нет, Боб! – отвечала Магги: – мы должны это отложить на несколько дней еще, до-тех-пор, пока вы не услышите, что он уж выезжает. Но, пожалуй, он совсем из города уедет, далеко отсюда, прибавила она с выражением нового уныние и печали при этой мысли.

– Нет, он не уедет, мисс, – сказал Боб: – он не уедет отсюда. Он не из тех изнеженных людей, которые ездят оплакивать своих жен на воды, когда они умирают; у него есть другие, получше, занятия: он хорошо присматривает за своим приходом – в этом я могу вас уверить. Он у меня крестил малютку и приходил ко мне, чтоб узнать, что я делаю по воскресеньям, что меня не видно в церкви; но я ему – отвечал, что я на работе в продолжение трех четвертей дня, и потом я так привык постоянно торчать на ногах, что не в состоянии просидеть так долго; и потом, сэр, говорю, рабочий человек, с маленьким жалованьем не может ходить в церковь: дорого будет, говорю; много времени потеряешь. Ах, мисс! посмотрите, как малютка у вас покоен на руках, точно будто он вас знает; да и знает вас немного – я за это поручусь, так точно, как птички знают утро.

Язык Боба, по-видимому, развязался от стеснявшей его обузы и находился даже в опасности наговорить больше, нежели от него, требовалось. Но сюжеты, которых Бобу хотелось коснуться и разъяснить, были так неприступны и неудобно подходяще, что язык его, кажется, был обречен держаться не большой дороги, а околицы, и не в состоянии был попасть на эту неположенную еще дорогу. Он почувствовал это и снова замолчал, обдумывая всевозможные способы и формы приличного вопроса. Наконец он – сказал голосом, более сконфуженным, нежели обыкновенным:

– Позволите ли мне у вас спросить одну вещь, мисс?

Магги была немного поражена, но она отвечала:

– Да, Боб, если это касается меня, но никого другого.

– Хорошо, мисс. Вот в чем дело: имеете вы против кого-нибудь злобу, ненависть?

– Нет, ни против кого, – сказала Магги, смотря на него вопросительно. – А вам зачем это знать?

– О! потому, мисс, – сказал Боб, муча еще больше Мумиса: – я бы желал, чтоб вы имели и сказали мне… Я бы его вздул, пока у меня в глазах зарябило… я бы это сделал; а потом пускай меня судят и делают, что хотят со мною.

– О, Боб! – сказала Магги, слабо улыбаясь: – вы мне большой друг; но я бы не желала никого наказывать, даже если б мне сделали зло; я сама слишком часто делала дурное.

Этот взгляд на вещи изумил Боба и бросил новую непроницаемую тень на обстоятельства, касавшиеся приключение Стивена и Магги. Но дальнейшие расспросы были бы слишком нескромны, даже если б он их облек в приличнейшую форму, и он был принужден взять ребенка от Магги и понести к ожидавшей его матери.

– Если вам будет приятно общество Мумиса, мисс, – сказал он, когда опят взял на руки ребенка: – он редкий собеседник; Мумис все знает и никогда не надоедает. Если я ему прикажу, он ляжет возле вас и будет охранять вас так же смирно, как стережет мой мешок. Вы бы лучше, право, мне позволили его у вас оставить: он к вам привяжется. Я вам доложу: это очень приятно иметь безгласную скотину, которая вас любит; она будет ходить за вами и не будет огрызаться.

– Да, пожалуйста, оставьте его, – сказала Магги: – я думаю, мне было бы приятно иметь Мумиса другом.

– Мумис, куш тут! – сказал Боб, указывая ему место против Магги: – и не смей трогаться с места, покуда не прикажут.

Мумис в ту же минуту прилег и не показал знака беспокойства, когда хозяин вышел из комнаты.