Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА VI
Дорогостоющее торжество

Недели три спустя, в один вечер Том возвращался домой ранее обыкновенного. Огромные каштановые деревья были в полном цвету; поля были покрыты густою травою: это был лучший сезон дорнкотской мельницы. Переходя мост, он взглянул с глубоко-укоренившеюся привязанностью на почтенный дом, выложенный из красного кирпича, который весело и приветливо выглядывал из зелени, несмотря на пустоту своих комнат и грусть обитателей. Много приятности в блеске серо-голубых глаз Тома, когда он устремляет их в окошки родительского дома. Маленькая морщина над бровями никогда не изглаживается; она ему к лицу; она свидетельствует о силе воли, но теряет свое резкое выражение, когда на устах Тома блуждает улыбка. Его мерная походка ускоряется и на губах едва приметно обнаруживается сдержанная улыбка.

В гостиной в эту минуту ни чьи глаза не были обращены на мост и сидевшие в ней, ничего не ожидая, молчали. Мистер Теливер сидел в своем кресле, усталый от длинной прогулки верхом и задумавшись, лениво глядел на Магги, которая, нагнувшись, что-то работала, покуда мать разливала чай.

Они все с удивлением взглянули друг на друга, когда послышались знакомые шаги.

– Что случилось, Том? – сказал отец его. – Ты ранее обыкновенного пришел домой.

– Да мне там нечего было делать, я и ушел. Здравствуйте, матушка!

Том подошел к матери и поцеловал ее – признак необыкновенно-хорошего расположение. Во все эти три недели он почти не смотрел и не говорил с Магги; но это прошло незаметно для родителей, которые привыкли к тому, что он вообще мало говорил дома.

– Батюшка, – сказал Том, когда они кончали пить чай: – знаете ли вы наверно, сколько денег лежит в жестяном ящике?

– Только сто-девяносто-три фунта, – сказал мистер Теливер. – Ты меньше приносил это последнее время; но молодые люди любят делать все по-своему, хотя я никогда не делал, что мне вздумалось бы, не быв еще в летах.

Он говорил не совсем решительным голосом.

– Уверены ли вы, что там столько, батюшка? – сказал Том: – я бы желал, чтоб вы потрудились принести жестяной ящик вниз. Я все думаю не ошиблись ли вы.

Мистер Теливер любил открывать жестяной ящик и пересчитывать деньги; это всегда было событием в его скучной жизни.

– Не уходите из комнаты, матушка, – сказал Том, заметив что она собиралась тоже удалиться.

– А Магги может идти, – сказала мистрис Теливер: – потому что надо кому-нибудь убрать вещи.

– Как она хочет, – отвечал Том равнодушно.

Это был острый нож для Магги. Ей вдруг сердце шепнуло, будто Том объявит отцу, что можно заплатить долги и он готов объявить эту новость без нее! Однако ж она вынесла поднос и сейчас же вернулась назад. Она была сильно обижена, но в эту минуту она заглушила свои чувства.

Том придвинулся к углу стола поближе к отцу, когда принесли жестяной ящик, поставили его на стол и открыли. Красные лучи заходившего солнца осветили в одно время и старый пасмурный взгляд черноглазого отца, и сдержанную радость на лице красивого юноши. Мать и Магги сидели за другим концом стола, одна терпеливо ожидая конца, а другая горя нетерпением.

Мистер Теливер считал деньги, вынимая и раскладывая их в порядке на столе. Бросив беглый взгляд на Тома он сказал:

– Вот, теперь, ты видишь, я был прав.

Он приостановился, глядя на деньги с горьким унынием.

– Еще слишком триста недостает. Нескоро я соберу столько денег. Потерять эти сорок-два фунта на хлебе была плохая шутка. Четыре года мне стоило собрать эти деньги. Не знаю, хватит ли меня на земле еще на столько… Надо надеяться, что ты за меня выплатишь, продолжал старик дрожащим голосом: – если ты с годами не переменишь мнение… Да, кажется, тебе скоро придется меня хоронить.

Он жалобно взглянул в лицо Тому, как будто желая с его стороны опровержение.

– Нет, батюшка, – сказал Том, энергически опровергая отцовские слова, хотя в голосе его слышалось маленькое колебание: – вы проживете еще, чтоб видеть все долги уплаченными. Вы сами уплатите их своими руками.

Тон его голоса выражал нечто более, чем решимость или надежду. Легкое электрическое сотрясение пробежало но жилам мистера Теливера; он вопросительно устремил глаза на Тома, покуда Магги, не в силах удержать свой порыв, бросилась к отцу и опустилась возле него на колени. Том помолчал немного и продолжал:

– Несколько времени назад, дядя Глег мне одолжил немного денег; я пустил их в оборот, который удался. У меня теперь в банке триста-двадцать фунтов.

При последних словах он был уже в объятиях матери, которая, со слезами на глазах, говорила:

– О! сын мой, я была уверена, что когда ты вырастешь, ты все устроишь.

Но отец его молчал; полнота чувств отняла у него способность говорить.

Оба, Том и Магги, на минуту сильно испугались, чтоб потрясение, причиненное радостью, не имело пагубных последствий. Однако ж вскоре слезы облегчили расстроенного старика. Широкая грудь его начала судорожно подыматься, мускулы лица пришли в движение и он громко зарыдал. Слезы понемногу совсем его успокоили. Он присел; свободное дыхание мало-помалу восстановилось и наконец, приподняв глаза, он взглянул на жену и – сказал тихим голосом:

– Бесси, приди, поцелуй меня; наш молодец сделал хорошее дело. Ты теперь опять можешь зажить спокойнее.

Когда он поцеловал ее и подержал с минуту ее руку, его мысли опять возвратились к деньгам.

– Я бы очень желал взглянуть на деньги, Том, – сказал он, вертя пальцами на столе лежавшие монеты. – Я, кажется, был бы покойнее.

– Вы их завтра увидите, батюшка, – сказал Том. – Мой дядя Дин назначил завтрашний день кредиторам собраться у «Золотого Льва» и он для них заказал обед к двум часам. Дядя Глег вместе с ним будут там. Об этом объявляли в субботу в «Вестнике».

– Так Уоким об этом знает! – сказал мистер Теливер, с блиставшими торжеством глазами. – А! продолжал он, протяжным горловым голосом, вынимая свою табакерку – единственную роскошь, которую он сохранил, и, по-старому, прихлопнув по ней с прежним недоверчивым видом: – я отделаюсь от него теперь, хотя придется оставить старую мельницу. Я думал, что здесь придется и умирать, но я не могу… Есть у нас стакан водки в доме, или нет ничего, Бесси?

– Да, – отвечала мистрис Теливер, доставая свою весьма уменьшенную связку ключей: – есть немного: сестра Дин мне принесла, когда я была больна.

– Достань ее мне, давай сюда. Я чувствую Маленькую слабость. Том, мой друг, – сказал он, голосом громче прежнего, когда он выпил немного водки с водой: – ты им речь скажешь. Я скажу им, что это ты выработал большую часть денег. Они увидят, наконец, что я честный человек и что у меня сын честный. А! Уоким был бы немало рад иметь такого сына, как мой, прекрасного, прямого молодца, вместо того, несчастного, кривого существа! Ты сделаешь дорогу на свете, мой друг; ты, может быть, доживешь до того дня, что увидишь Уокима с сыном ступенькой, или двумя ниже тебя. Очень может быть, что тебя возьмут в долю, так как твой дядя был прежде тебя – ты на хорошей дороге; а тогда ничто не помешает тебе разбогатеть… А если ты когда-нибудь будешь богат довольно, постарайся достать назад старую мельницу.

Мистер Теливер опрокинулся на спинку своего кресла; его рассудок, так долго бывший под гнетом горьких неудач и лишений, вдруг преисполнился великой радостью и рисовал перед ним картины довольства и благополучия. Однако ж, какое-то предчувствие шептало ему, что этим благополучием не придется ему пользоваться.

– Дай мне руку, мой друг! – сказал он, вдруг протягивая свою руку. – Великое счастье, когда человек может гордиться добрым сыном. Мне это выпало на долю.

Эта минута была счастливейшая в жизни Тома; даже Магги позабыла на время свои несчастья. Том был очень добр и Магги, в минуту справедливого уважение и благодарности, простила ему вину, которую он загладил своим великодушием, между тем, как от него она не имела права ждать того же. Она не завидовала Тому в этот вечер, хотя, казалось, у отца она уже была на втором плане.

Было много толков и перетолков перед тем, что легли спать. Мистер Теливер, очень натурально, захотел слышать все подробности ромовых коммерческих спекуляций, и слушал с напряженным вниманием и удовольствием. Ему любопытно было знать, что было говорено при каждом случае, если возможно, даже что было думано; и Боба Джекинса участье в деле вызвали в нем особенные излияние приязни. История юности Боба, по мнению мистера Теливера, обещала огромную будущность, которую всегда можно угадать в молодости великих людей.

По счастью, интерес рассказа и всех подробностей мог слегка скрыть торжество, одержанное над Уокимом, которое, вероятно, было бы причиной новой вспышки со стороны старика. Несмотря на это, от времени до времени, чувство его неприязни выражалось словами и неожиданными восклицаниями.

В тот вечер мистер Теливер лег очень поздно спать и во сне еще видел различные вещи. В половине шестого утра, когда мистрис Теливер начинала уже вставать, он вдруг вскочил с постели с каким-то удушливым криком и, как угорелый, стал смотреть на стены спальни.

– Что с вами, мистер Теливер? – спросила его жена.

Он взглянул на нее с удивленным видом и наконец сказал:

– А! я сон видел… Что, разве я нашумел?… Мне показалось, что я его поймал.

ГЛАВА VII
День расчета

Мистер Теливер был человек трезвый; не то, чтоб он совершенно не пил, напротив, он любил вино, но всегда держался в пределах воздержание. Он был от природы горяч и не нуждался в возбудительных средствах, потому желание выпить воды с вином, которое он выразил накануне вечером, означало только, что неожиданная радость опасно потрясла его организм, уже изнемогший под бременем четырехлетнего несчастья и лишений.

Но эта минута прошла и с возраставшим одушевлением возвращались и его силы, и потому, когда он сидел на следующий день за столом с своими кредиторами, с сверкавшими глазами и ярким румянцем на щеках, сознавая снова свое собственное достоинство, никто бы не поверил, что этот гордый, самонадеянный, горячий и добродушный Теливер былого времени был тот же самый, которого можно было еще, за неделю пред сим, встретить верхом, с опустившеюся на грудь головою, устремлявшего исподлобья недовольные и уклончивые взгляды на прохожих.

Он – сказал речь, в которой изложил с прежнею самоуверенностью честность своих правил, упомянул о мошенниках и судьбе, с которыми ему суждено было бороться и над которыми ему удалось в некоторой степени восторжествовать, благодаря своим собственным усилиям и помощи примерного сына и, наконец, заключил свою речь рассказом о том, как Том достал большую часть этих денег. Но это раздражение, причиненное сознанием своего торжества над врагами, вскоре уступило место более честному чувству удовольствия и отеческой гордости, когда был предложен тост в честь Тома. Дядя Дин воспользовался этим случаем и – сказал несколько слов в похвалу способностей и поведение Тома. В ответ на это Том встал и произнес свою единственную в жизни речь. Она была очень коротка. Том благодарил в ней за честь, сделанную ему присутствовавшими, и сказал, что был рад, что мог помочь отцу, доказать свою честность и возвратить себе честное имя; он кончил словами, что надеется никогда не расстроит отцовские дела и не обесчестит его имени. Рукоплескание и похвалы, которыми была осыпана эта речь, были так единодушны, и Том казался таким мужественным и притом чистым джентльменом, что мистер Теливер – заметил, в виде объяснение, своим друзьям, сидевшим рядом с ним что он много израсходовал денег на воспитание сына. Обед кончился в пять часов и все разошлись в совершенно-трезвом виде. Том остался по своим делам в Сент-Оггсе, а мистер Теливер поехал на своей лошадке домой, чтоб рассказать все любопытные подробности об обеде бедной Бесси и своей маленькой девочке. Он был очень одушевлен; но это происходило не от хорошего обеда или других возбудительных средств, нет, источником этого была чистая, торжествовавшая радость. Он более не выбирал задних переулков города, но ехал тихо, с поднятой высоко головою, по главной улице и бросал по сторонам светлые, приветливые взгляды. Зачем он не встретит теперь Уокима, думал он? И это обстоятельство начинало его сердить. Быть может, Уоким нарочно выехал из города, чтоб не видеть неблагородного поступка, могущего возбудить в нем укоры совести. Если б мистер Теливер встретил Уокима, то прямо взглянул бы теперь ему в глаза и, быть может, мошенник потерял бы несколько своей холодной наглости. Он узнает скоро, что человек честный не хочет более у него служить и своею честностью набивать карман, уже переполненный бесчестными прибытками. Быть может, счастье повернулось в другую сторону, быть может, черт не всегда на сем свете имел на своей стороне счастье.

Начиная таким образом понемногу выходить из себя, мистер Теливер подъезжал к воротам дорнкотской мельницы. В эту самую минуту выезжал из них слишком хорошо ему известный человек, на отличной черной лошади. Они встретились в расстоянии пятидесяти ярдов от ворот, между большими каштанами, вязами и высоким берегом.

– Теливер! – отрывисто сказал Уоким, высокомернее обыкновенного, – что вы за глупости там наделали, разбросав комки и глыбы земли на том дальнем загороженном месте. Я вам сказал, что из этого выйдет. Но ваш брат никогда не хочет заниматься земледелием по какой-нибудь методе.

– О! – отвечал Теливер, вспыхнув, – достаньте так кого-нибудь другого, который будет у вас учиться.

– Вы верно пьяны, – заметил Уоким, действительно полагая это единственной причиной красного лица и сверкавших глаз Теливера.

– Нет, я не пьян, – сказал Теливер, – мне ненужно напиться, я и так решил более не служить такому подлецу.

– Хорошо, вы можете убираться завтра же из моего владение. Ну, молчать теперь и дайте мне дорогу.

Теливер, между тем, пятил свою лошадь и стал поперек дороги.

– Нет, я вас не пропущу, – сказал Теливер, горячась все более и более. – Я прежде вам скажу, что я о вас думаю. Вы слишком крупный мошенник, чтоб быть повешенным, вы…

– Пропусти меня, безграмотная скотина или я задавлю!

Мистер Теливер, пришпорив лошадь и взмахнув кнутом, кинулся вперед. Лошадь Уокима, пятясь, сбросила своего седока на землю. Уоким имел довольно присутствия духа, чтоб мгновенно выпустить уздечку. Лошадь вскоре тихо остановилась, и они мог бы вскочить на нее опять, отделавшись небольшим ушибом и потрясением; но прежде чем он встал, Теливер уже соскочил с своей лошади. Вид поверженного на землю, давно ненавистного ему человека возбудил в нем чувство бешеной, торжествовавшей мести, придавшее ему необыкновенную силу и ловкость. Он кинулся на Уокима, только что старавшегося встать на ноги, схватил его за левую руку так, что вся тяжесть тела Уокима висела на правой руке, опиравшейся на землю. В этом беспомощном положении он начал жестоко бить его по спине своим кнутом. Уокщм кричал изо всей силы, прося помощи, но все было тщетно; наконец послышался женский крик и восклицание: «отец, отец!»

Неожиданно Уоким почувствовал, что кто-то схватил Теливера за руку, ибо он перестал его бить и выпустил из рук.

– Ступай прочь, убирайся! говорил Теливер сердито.

Но эти слова были обращены не к Уокиму: стряпчий тихо приподнялся и, повернув голову, увидел, что Магги держала за руки Теливера; но, Конечно, его более сдерживала опасность ее ушибить, чем ее сила, хотя она на нем почти висела.

– Лука! Матушка! придите, помогите мистеру Уокиму! кричала Магги, услышав приближавшиеся шаги.

– Помогите мне взобраться на эту низкую лошаденку, – сказал Уоким Луке: – с ней я, быть может, справлюсь, хотя, мне кажется, я вывихнул руку. Вот проклятие!

С трудом Уоким поместился на лошади Теливера. Он повернулся к мельнику, весь бледный от гнева, и крикнул:

– Вы заплатите дорого за это, сэр. Ваша дочь свидетельница, что вы напали на меня.

– Я не боюсь, – отвечал Теливер гневным, глухим голосом. – Идите, покажите вашу спину; скажите всем, что я хотя и не вполне, а все же утвердил равновесие на сем свете.

– Садись на мою лошадь и проводи меня домой, – сказал Уоким, обращаясь к Луке: – только не через город, а через Тоо-тенский Брод.

– Батюшка, пойдемте домой! говорила Магги умолявшим голосом.

Когда же она увидела, что Уоким уехал и потому не могло быть более драки, она выпустила руки отца и истерически зарыдала. Бедная мистрис Теливер безмолвно стояла, дрожа всем телом от испуга; но Магги вдруг почувствовала, что отец, которого она более не держала, начал опускаться на ее руки и искать в ней опоры. Удивление прервало ее рыдание.

– Мне дурно, – сказал он: – помоги мне войти, Бесси: голова что-то кружится.

Он медленно вошел в дом, опираясь на жену и дочь и опустился в изнеможении на свое кресло. Багровая краска, за минуту покрывавшая лицо его, заменилась страшной бледностью. Руки его были холодны.

– Не послать ли лучше за доктором? – спросила мистрис Теливер.

Он, казалось, был слишком слаб и слишком много страдал, чтоб расслышать ее слова; но вскоре, когда мистрис Теливер – сказала Магги: «поди, и пошли кого-нибудь за доктором», больной взглянул на нее совершенно-сознательно и проговорил:

– Нет, доктора не надо. У меня только голова болит. Помогите мне лечь в постель.

Грустно кончился день, начавшийся так весело, с надеждой, что наступили опять счастливые дни; но смешанные семена должны дать и смешанный урожай.

Чрез полчаса после того, как отец улегся, пришел домой Том; он привел с собою Боба Джекинса, хотевшего поздравить своего старого хозяина и сознававшего, не без простительной гордости, что он был один из виновников томовой удачи в делах. Том также думала, что отец его будет очень рад кончить день разговором с Бобом; но теперь он должен был провести вечер в грустных ожиданиях последствий от этой безумной вспышки долго-сдержанной ненависти. Услышав печальную новость, он молча просидел весь вечер; он не имел ни сердца, ни желание теперь рассказывать матери и сестре подробности об обеде; они же и не спрашивали об этом. По-видимому, различные нити, составлявшие ткань их жизни, были так странно свиты между собою, что не могло быть у них счастья без горя. Том был грустен и уныл от одной мысли, что всегда его старание уничтожаются дурными поступками других. Магги переживала мысленно ту отчаянную минуту, когда она кинулась на отца, чтоб удержать его; но к этому грустному воспоминанию примешивалось у ней и какое-то смутное ожидание будущих несчастий. Никто из семейства не беспокоился очень о здоровья мистера Теливера; признаков его прежнего недуга не было, и они полагали очень естественным, что он занемог от припадка ужасного гнева и физической усталости, как от событий всего дня, так, и особливо, от жестоких усилий в драке. «Отдых, вероятно, его совершенно вылечит», думали они.

Том, сильно-уставший от дневной работы, рано лег спать и тотчас заснул крепким сном. Ему казалось, он только что лег, когда, проснувшись рано утром, он увидел мать свою, будившую его.

– Вставай, мальчик, поскорей. Я послала уже за доктором. Отец требует к себе поскорее тебя и Магги.

– Разве ему хуже?

– У него очень сильно болела голова всю ночь, но он не говорит, чтоб ему было хуже; он только вдруг – сказал мне: «Бесси, приведи детей, да скажи, чтоб они поторопились».

Магги и Том поспешно накинули на себя платье и почти в одно время вошли в комнату отца. Он ждал их; лицо его выражало страдание, но взгляд был совершенно сознательный. Мистрис Теливер стояла у его постели, дрожа от испуга; она казалась постаревшей и изнуренной от того, что прервали ее сон. Магги первая подошла к постели, но отец обратил свой взгляд на Тома, который. стоял за нею.

– Том, мой мальчик, пришел мой час: я уже более не встану… Мир мне был не по силам; но ты, мальчик, сделал все, что мог, чтоб поправить дела наши. Дай мне еще раз пожать твою руку, пока я еще с вами.

Он пожал руку сыну и они с минуту смотрели безмолвно друг на друга. Наконец Том сказал, стараясь говорить твердо:

– Имеете ли вы, батюшка, какое-нибудь желание, которое я мог бы исполнить, когда…

– Ох, мальчик мой!.. ты постараешься опять купит мельницу?

– Да, батюшка.

– Вот мать твоя: ты постараешься вознаградить ее за мои неудачи… а мою девочку…

Больной взглянул на Магги, и бедная девочка, у которой сердце разрывалось от горя, кинулась на колени перед постелью, чтоб быть ближе к этому исхудалому, изнуренному лицу, бывшему так долго предметом всей ее любви и попечений.

– Ты должен ее беречь, Том… Не убивайся, моя девочка… кто-нибудь другой подвернется и будет так же любить тебя и заступаться за тебя… Ты, мальчик, должен быть до нее добр.

– Я всегда был добр для сестры.

– Поцелуй меня, Магги… Подойди ко мне, Бесси… Ты устрой так, Том, чтоб купить кирпичную могилу, где бы мать твоя и я могли лежать вместе.

Проговорив эти слова, он отвернулся от них и лежал молча несколько минут. Они смотрели на него, не смея сойти с места. Утренний свет, пробивавшийся в комнату, дал им возможность заметить какую-то тяжесть во всем его лице и тусклость его глаз. Наконец он подозвал Тома и сказал:

– Я имел свою очередь… я побил его. Это было справедливо. Я никогда ничего не хотел, кроме справедливого.

– Но, отец, милый отец! проговорила Магги (какое-то неизъяснимое чувство тревоги взяло у ней верх над горем): – вы прощаете ему… вы всем теперь прощаете?

Не обращая своего взгляда к ней, он – отвечал:

– Нет, моя девочка, я не прощаю ему… Что тут общего с прощением?… Я не могу любить мошенника…

Голос его становился глуше; он все что-то хотел еще сказать, но напрасно шевелил губами: язык более его не слушался. Наконец он с трудом пробормотал:

– Разве Бог прощает мошенников?… Если прощает… то меня подавно простит…

Он начал судорожно двигать руками, как бы желая отстранить какую-то тяжесть, которая давила это. Два или три раза послышались отрывистые слова: «Мир… не по силам… честный человек… непостижимо…» Вскоре их заменил один невнятный шепот; он никого более не узнавал. Настало последнее молчание; но это была не смерть. Еще с час или более грудь его тяжело поднималась; его усыпленное дыхание постепенно ослабевало; холодный пот выступил на лбу. Наконец наступило совершенное безмолвие, и душа бедного Теливера навсегда перестала заботиться о решении горьких загадок жизни.

Теперь явилась и помощь: Лука с женою и мистер Тернбуль; последний приехал поздно; он только мог сказать «он умер!»

Том и Магги вместе сошли вниз, в комнату, где стояло осиротелое кресло отца. Они оба взглянули на знакомое место и Магги первая – воскликнула:

– Том, прости меня… будем любить друг друга вечно.

Они обнялись и зарыдали.