Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА VIII
Уоким в новом свете

Не прошло и трех дней после этого разговора, а Люси уже успела найти случай поговорить тайно с Филиппом. Магги в то время была с визитом у тетки Глег. В продолжение целых суток Филипп обдумывал с лихорадочным волнением все, что – сказала ему Люси, наконец он решился, как действовать. Ему казалось, что он видел теперь возможность изменить свое положение в отношении к Магги и, устранить хоть одно препятствие, мешавшее их любви. Он сочинил подробный план действия и с разумной осторожностью шахматного, игрока обдумал все ходы свои. Его план был смелый и мастерски рассчитанный, потому неудивительно, что он сам изумился внезапно открывшимся в нем, гениальным способностям к тактике. Выждав удобную минуту, когда отец его, от нечего делать, перелистывал газеты, Филипп подошел к нему сзади, положил свою руку ему на плечо и сказал:

– Батюшка, не пойдете ли вы теперь взглянуть на мои рисунки? Я их привел в порядок в моей мастерской.

– Стар я стал, Филя, чтоб взбираться на твою лестницу, – сказал Уоким, добродушно смотря на сына. – Но, впрочем, пойдем. А, ведь, славная это для тебя комната, Филя, и какой отличный свет от стеклянной крышки! – сказал он, входя в мастерскую сына. Это были его обычные слова, когда он посещал эту комнату. Он любил напоминать и себе и сыну, что это он, из любви к нему, устроил такую отличную мастерскую. Уоким всегда был добрый отец. Эмилия, если б встала из гроба, не могла бы его ни в чем упрекнуть в этом отношении.

– А славная у тебя тут выставка! говорил он, усаживаясь в кресло и надевая лорнет. – Я право не вижу, чем твои рисунки хуже того лондонского артиста… забыл его имя, вот того, у которого накупил картин за такую дорогую цену Лейбурн.

Филипп улыбнулся и покачал головой. Он сел на свой рабочий стул и чертил что-то карандашом, желая скрыть свое волнение. Он следил за всеми движениями отца, который, между тем, встав, тихонько обходил всю комнату, добродушно останавливаясь перед каждой картиной и рассматривая их долее, чем можно было ожидать, зная его нелюбовь к пейзажам. Наконец он остановился пред мольбертом, на котором были расположены две картины, одна побольше, а другая поменьше, и в кожаном футляре.

– Боже мой! это что? – воскликнул Уоким, пораженный неожиданным переходом от пейзажей к портретам. – Я думал ты бросил писать портреты. Чьи это?

– Это портрет одного и того же лица, только в различном возрасте, поспешно – сказал Филипп, сохраняя наружное спокойствие.

– А, что это за барышня? – спросил Уоким резко, устремляя на большую картину взгляд, полный подозрение.

– Это мисс Теливер. На маленьком портрете она представлена, как она была в то время, когда я с ее братом был в школе, в Кинг-Лортоне. Большой же, довольно плохой, рисован по моем приезде из-за границы.

Уоким грубо повернулся к сыну с раскрасневшимся лицом и взглянул на него так жестоко, так дико, что можно было подумать, что он готов сбросить его со стула. Чрез минуту, он кинулся в кресло, сунул руки в карманы панталон и злобно продолжал смотреть на сына. Филипп не – отвечал отцу на его жестокие взгляды тем же, а продолжал спокойно глядеть на кончик своего карандаша.

– Должен ли я пони мать из твоих слов, что ты имел какие-нибудь сношение с нею с тех пор, что ты приехал из заграницы? – сказал наконец Уоким, пытаясь выразить свою злобу в словах, так как нельзя было этого сделать побоями.

– Да, я ее часто видал в продолжение года, предшествовавшего смерти ее отца. Мы встречались в рощице, в Красном Овраге, что близь дорнкотской мельницы. Я ее люблю и никогда не полюблю никого кроме нее. Я думаю о ней с самого малолетства…

– Продолжайте, продолжайте, сэр! И вы с ней все это время переписывались?

– Нет. Я признался ей в любви только что перед тем, что мы расстались и она обещала своему брату не видаться и не переписываться со мною. Я не совсем уверен, что она меня любит и согласится выйти за меня замуж. Но если б она согласилась и любила меня, я бы на ней женился.

– Так-то ты платишь мне за всю мою любовь и снисхождение к тебе! – сказал Уоким, побледнев и начиная чувствовать свое бессилие пред спокойной уверенностью и хладнокровием Филиппа.

– Нет, батюшка, – отвечал Филипп, взглянув в первый раз еще на отца. Я не считаю это уплатой. Вы были для меня снисходительным отцом, но я всегда чувствовал, что вы это делали из желания дать мне столько счастья, сколько моя горькая судьба могла мне позволить. Но я никогда не думал, что вы этим хотели наложить на меня долг, который я не могу иначе заплатить, как жертвуя всеми моими надеждами на счастье, и все для того, чтоб удовлетворить вашим чувствам, которых я не могу разделять.

– Я думаю, все сыновья в этом отношении разделяли бы чувства отца, – сказал с горечью Уоким. – Отец девчонки этой, безграмотный мужик, меня чуть-чуть не убил – весь город это знает. Брат ее такой же грубиян, но, более умеренный. Ты говоришь, он запретил ей с тобой видеться. Смотри, он тебе все ребра пересчитает, все косточки, переломает. Но ты, кажется, на все решился. Вероятно, ты не рассчитал могущие быть последствия. Что касается меня, то ты, Конечно, совершенно независим. Ты можешь, если хочешь, завтра же на ней жениться. Тебе, ведь, уж двадцать пять лет, ты можешь идти своей дорогой, а я своей. Между нами все кончено.

Уоким встал и пошел к дверям, но, как будто что-то его удержало, он повернулся и начал ходить взад и вперед по комнате. Филипп долго не – отвечал, но наконец – сказал еще тише и хладнокровнее чем прежде:

– Нет, я не могу жениться на мисс Теливер, если б она даже этого и хотела. Я не могу жениться без всяких средств, кроме моего труда. Меня не выучили никакому ремеслу. Я не могу ей предложить бедность вместе с моей уродливой фигурой.

– А, так у тебя есть уважительная причина со мной не ссориться! – сказал Уоким, с большею еще горечью, несмотря на то, что последние слова Филиппа поразили его: они затронули в нем чувство, сделавшееся привычкой уже двадцать пять лет. Он опять кинулся в кресло.

– Я всего этого ожидал, начал опять Филипп. – Я знаю, такие сцены часто случаются между отцами и сыновьями. Если б я был подобен молодым людям моих лет, я бы – отвечал на ваши грубые слова еще грубее; мы расстались бы и я женился бы на женщине, которую люблю, и имел бы случай быть счастливым, как все другие. Но если вам может доставить удовольствие уничтожить мое счастье, для которого вы до сих пор столько трудились, то вы имеете важное преимущество пред другими отцами: вы можете лишить меня одного, что могло бы еще жизнь со мною сделать сносною.

Филипп остановился, но отец его молчал.

– Вы лучше меня знаете, какое удовольствие вас ждет, кроме удовлетворения смешной злобе, достойной только диких варваров.

– Смешная злоба! воскликнул Уоким. – Что ты этим хочешь сказать? Черт возьми! Неужели я должен любить олуха, меня отпоровшего? К тому его сын, холодный, гордый черт, сказал мне такое словцо, при моем водворении на мельнице, что я никогда его не забуду. Вот бы славная цель для пистолета, если б он только стоил этого!

– Я вовсе не подразумевал вашей неприязни к ним, – сказал Филипп, который имел основание отчасти разделять это мнение о Томе, хотя, впрочем, чувство мести вовсе не такое хорошее чувство, чтоб его стояло сохранить. – Я хотел сказать, что смешная злоба была питать неприязнь к беззащитной девушке, имеющей довольно рассудка и доброты, чтоб не разделять их предрассудки. Она никогда не вмешивалась в фамильные распри.

– Что это значит? Мы не спрашиваем о женщине, что она делает, или говорит, а какого она семейства. Вообще тебе унизительно даже думать о женитьбе на дочери старика Теливера.

В первый раз во время разговора Филипп несколько забылся и покраснел от злобы.

– Мисс Теливер, – сказал он резко: – обладает такими качествами, что только глупцы могут считать ее принадлежащей к среднему сословию. Она в высшей степени воспитана и образована, а ее друзья, кто бы они там ни были, почитаются всеми за людей благородных и честных.

Уоким злобно и вопросительно взглянул на сына. Филипп, однако, на него не смотрел и чрез несколько минут, как бы почувствовав укор совести, продолжал развивать свою мысль:

– Найдите одного человека в Сент-Оггсе, который бы не сказал, что я не стою такой красавицы.

– Ее ты не стоишь, нет! воскликнул Уоким, забыв все на свете, кроме своей гордости, как отца и человека. – Это было бы чертовское счастье ей выйти за тебя. Все пустяк. Что значат случайные физические недостатки, когда девушка только действительно любит.

– Но девушки обыкновенно не влюбляются в таких людей, – сказал Филипп.

– В таком случае, – отвечал Уоким, несколько резко: – если она не любит тебя, то ты бы мог меня пощадить и не говорить о ней вовсе, и не давать мне труда отказать в том, что, вероятно, никогда бы не случилось.

С этими словами Уоким вышел из комнаты, не оборачиваясь, и хлопнул дверью за собою.

Филипп почти не сомневался, что сцена эта подействует на отца желанным образом. Но его нервы, чувствительные как у женщины, были сильно потрясены. Он решился не идти вниз обедать, ибо чувствовал, что не может видеть отца. Уоким имел привычку, когда у него не было гостей, ходить гулять вечером часов в шесть или семь, и потому Филипп, так как было уже много после полудня, запер свою комнату и пошел из дома, думая воротиться только тогда, когда отец уйдет гулять. Он сел в лодку и поехал вниз по реке в любимую им деревеньку, где он пообедал и остался до тех пор, когда пришла пора идти домой. Он никогда еще не ссорился с отцом и ему тошно было подумать, что эта распря могла продолжаться несколько недель; а чего не могло случиться в это время? Он не позволял себе ясно определить значение этого вопроса. Но если он будет признан публично законным женихом Магги, то оставалось менее оснований для подозрений и страха.

Пришел домой, Филипп опять удалился в свою комнату и кинулся, от усталости, в кресло. Сначала он бессмысленно смотрел на виды озер и скал, расставленные по комнате; и наконец задремал. Во сне он видел, как будто Магги скользила вниз по гладкому, зеленому руслу водопада, а он стоял около, бессильный, не имея возможности ей помочь. Какой-то внезапный, страшный треск разбудил его.

Это был скрип отворявшейся двери. Взглянув в окно, Филипп удостоверился по незаметной перемене в свете, что спал не более нескольких часов. Вошедший был его отец. Филипп предложил ему сесть в кресло, но тот поспешно сказал:

– Нет, сиди. Я лучше похожу по комнате.

Он несколько раз прошелся взад и вперед, потом, остановившись против сына и сунув руки в боковые карманы, он начал говорить, как бы продолжая непрерванный разговор:

– Однако, эта девушка верно любила тебя, Филя, а то бы она не приходила на свидание.

Сердце Филиппа забилось, и он несколько покраснел. Он не вдруг – отвечал.

– Она любила меня еще в Кингс-Лортоне за то, что я долго сиживал у ее брата, когда он ушиб себе ногу. Она этого не забывала и считала меня своим другом уже с давних пор. Она не воображала, что я ее люблю, когда приходила на свидание.

– Хорошо; но, ведь, ты, наконец, объяснился же ей, в любви. Что ж она тогда – сказала? – спросил Уоким, продолжая ходить по комнате.

– Она – сказала, что любит меня.

– Черт возьми! чего ж тебе больше? Кокетка она?

– Она тогда была очень молода, продолжал, несколько заикаясь Филипп. – Я боюсь, она едва пони мала, что чувствовала. Я боюсь, наша долгая разлука и мысль, что обстоятельства наши должны нас всегда разлучить не изменили ли ее чувств.

– Но она в городе. Я видел ее в церкви. Ты с ней говорил с тех пор, что воротился?

– Да, у мистера Дина. Но я не мог по нескольким причинам возобновить моего предложение. Одно препятствие было бы устранено, если б вы дали свое согласие и не прочь были бы назвать ее невесткой.

Уоким несколько минут молча смотрел на портрет Магги.

– Она совсем не похожа на твою мать, Филя, – сказал он, наконец. – Я видел ее в церкви. Она лучше, чем на портрете; чертовски славные глаза и фигура. Но, кажется, она опасная женщина, с ней трудно справиться.

– Она очень нежна и полна любви и привязанности; в ней столько простоты и совершенное отсутствие искусственности и жеманства, столь свойственных другим женщинам.

– А! – сказал Уоким; повернувшись к сыну, он продолжал: – твоя мать казалась гораздо нежнее; у ней были, как у тебя, серые глаза и каштановые, вьющиеся волосы. Ты не можешь ее хорошо помнить. Тысячу раз жаль, что у меня нет ее портрета.

– Вот, видите ли, не рады ли бы вы были, чтоб и я имел такое же счастье, батюшка, чтоб жизнь моя была так же светла? Для вас не существует уз святее тех, которые вы заключили двадцать восемь лет назад, и с тех пор они все становились вам более и более святыми.

– Ах, Филипп! ты один можешь из меня все сделать, – сказал Уоким, протягивая руку сыну. – Мы не должны расставаться, если только это возможно. Что ж мне теперь делать? Пойдем вниз и научи меня. Прикажешь ли мне ехать к этой черноокой красавице?

Когда главное препятствие было устранено, Филипп свободно мог толковать с отцом о будущем родстве с Теливерами, о их желании достать назад мельницу и о временном ее перемещение в руки Гест и комп. Он теперь мог себе позволить говорить убедительно и неотступно, и отец его на все согласился с большею готовностью, чем он ожидал.

– Что касается мельницы, то мне, право, все равно, – сказал он, наконец, с какой-то сердитой сговорчивостью. – У меня было, черт знает, сколько забот с ней, особенно это последнее время. Я ничего более не желаю, как чтоб мне уплатили за все мои улучшение. Но ты не должен, однако, у меня просить: я ни за что не хочу иметь прямо дело с молодым Теливером. Ты можешь, если хочешь, проглотить его ради сестры, но я не знаю соуса, который помог бы мне его проглотить.

Оставляю вам, читатели, вообразить, с каким приятным чувством пошел Филипп на другой день к мистеру Дину, чтоб передать, что отец его готов открыть переговоры. Люси была в восторге и с торжеством спрашивала отца: не выказала ли она действительно гениальных способностей к делам? Мистер Дин был несколько озадачен и подозревал, что, верно, между молодыми людьми было что-нибудь, чего он не знал. Но для людей, подобных мистеру Дину, отношение между молодыми людьми столь же были чужды настоящих целей жизни, как и отношение между птицами или бабочками. Они могли быть только важны, если можно было доказать, что они имеют дурное влияние на денежные дела. А в этом случае, напротив, они, казалось, в высшей степени благоприятствовали делам.

ГЛАВА IX
Милостыня в праздничной одежде

В день базара Магги, уже без того имевшая большой успех в сент-оггском обществе, затмила своею красотою всех окружавших ее разодетых в пух женщин, хотя рама была в простом, белом, кисейном платье, которое, сколько я подозреваю, было взято из гардероба тетки Пулет. Нам редко случается видеть, как много зависят наши успехи в обществе от внешней обстановки, разве только когда мы встречаем женщину вполне красавицу и вместе с тем безыскусственную без красоты, мы привыкли называть простоту неловкостью.

Девицы Гест были слишком хорошо воспитаны, чтоб основывать свои удачи в свете на гримасах и аффектированных манерах, принадлежащих только дурному тону; но как их лавка была возле той, где сидела Магги, то казалось странно, как в этот день мисс Гест высоко поднимала подбородок, а мисс Лора болтала без умолку и беспрестанно, ворочалась с явною целью произвести эффект.

Все прилично одетые обитатели Сент-Оггса и его окрестностей были там и, право, стоило приехать издали, чтоб взглянуть на эру великолепную старинную залу, с резными дубовыми стропилами, дубовыми большими дверями и светом, проникавшим сверху и освещавшим предметы всех возможных цветов. Стены этой оригинальной залы были окрашены широкими полосами различных цветов, уже полинявших от времени; там и сям виднелись гербы с различными изображениями геральдических зверей, с длинными гривами и уродливыми головами – уважаемые эмблемы древнего рода, когда-то владевшего этой залой, в настоящее же время сделавшейся общественной. Аркада верхней стены одного из концов залы образовала хоры, с дубовою решеткою, сзади была еще комната с оранжерейными растениями и столами, с различными угощениями – весьма приятное развлечение для мужчин, любящих шататься и предпочитающих давке внизу удовольствие спокойно смотреть на зрелище сверху.

Вообще, это старинное здание весьма хорошо выполняло все условия затейливых современных потребностей и всякому входившему в залу ясно бросались в глаза: праздничный вид, который принимало доброе дело, и тщеславие богатых, снисходивших к нуждам недостаточных.

Близь большой арки, над эстрадой, находилось огромное стрельчатое окно с разноцветными стеклами – одна из несообразностей старинной залы; близь него-то Люси выбрала себе лавку и продавала большие неизящные товары, приняв на себя эту обязанность вместо мистрис Кинн. Магги же предпочла поместиться в открытой части залы и взялась распродавать обыкновенные, общеупотребительные вещи, не желая брать на свою ответственность произведение изящной промышленности, о которых она имела весьма смутное понятие. Но вскоре оказалось, что мужские халаты, бывшие в числе ее вещей, привлекали всеобщее внимание и беспрестанные расспросы, возбуждая любопытство касательно подкладки сравнительного их достоинства; находились даже такие, которые изъявляли желание примеривать их, что придало большее значение ее должности. Остальные дамы, имевшие свои собственные товары для продажи и ненуждавшиеся в халатах, удивлялись мелочности и дурному вкусу мужчин, оказывавшим предпочтение вещам Магги, которые можно найти у каждого портного; и очень вероятно, что недоброжелательство к Магги и злые толки, возбужденные этим обстоятельством, бросили самую черную, невыгодную тень на последующее ее поведение. Не потому, чтоб злоба, или зависть, могла найти себе убежище в сострадательных сердцах человеколюбивых дам, а скорее потому, что малейшая ошибка особы, стоявшей высоко в общественном мнении, кажется громадным проступком в сравнении с прежним ее совершенством: к тому же, настоящее поведение Магги случайно выказало именно те свойства ее характера, которые во мнении света послужили поводом к ее падению. В самой красоте Магги было что-то резкое, ставившее ее в глазах сент-оггских барышень гораздо ниже мисс Дин; должно знать, что к этому времени все нежные сердца в Сент-Оггсе уже уступили Люси все свои права на Стивена Геста, хотя далеко не добровольно.

Что касается милой Люси, то ее победа на мельнице и все прекрасные планы, которые создавало ее пылкое воображение для Магги и Филиппа, были причиной ее веселого расположение духа в этот день, и она чувствовала только удовольствие при виде маггиного успеха. Конечно, сама она была тоже чрезвычайно хороша и привлекательна, и Стивен в этом публичном собрании окружил ее особенным вниманием: он ревностно покупал все вещи, которые были собственной работы пальчиков Люси, и, весело помогая ей завлекать покупателей, он шутками принуждал мужчин покупать всевозможные дамские безделушки; он даже вздумал, сняв свою шляпу, надеть вместо нее красную феску ее работы; но посторонние зрители приняли эту выходку менее за комплимент Люси, нежели за желание пофрантить какою-нибудь особенностью. «Гест большой франт», – заметил молодой Торри; «но, впрочем, он привилегированный человек в Сент-Оггсе; ему дела нет до других. Попробовал бы кто другой выкинуть такую штуку, всякий бы сказал, что он дурака ломает».

У Магги Стивен решительно ничего не купил, так что, наконец, Люси – сказала ему почти сердито, вполголоса:

– Посмотрите, все вязанья Магги почти распроданы, а вы ни одной вещички не купили. Вон, взгляните на эти прекрасные теплые и мягкие нарукавники – купите их, пожалуйста.

– О, нет, – сказал Стивен: – они деланы для людей с большим воображением, которые в состоянии дрожать при мысли о суровом Кавказе в такой жаркий день, как нынче. Вы рекомендуйте их Филиппу. Да, кстати, отчего его здесь нет?

– Он никогда не любит бывать там, где много народу. Я, впрочем, его приглашала. Он мне сказал, что он готов купить те из моих товаров, которые другим людям не понравятся. А вы ступайте и купите, пожалуйста, что-нибудь у Магги.

– Нет, нет… смотрите, у ней есть уже покупщик: вон сам старик Уоким к ней подходит.

Люси быстро устремила любопытный взгляд на Магги, желая видеть, как произойдет первое свидание после тяжелого для воспоминаний времени с человеком, к которому она должна была иметь такую смесь различных чувств. Но ей приятно было видеть, что Уоким имел довольно такта прямо повести разговор о товарах на базаре; его, казалось, интересовала эта торговля. Улыбаясь от времени до времени и глядя на Магги, он не давал ей случая много говорить, заметив, что она была немного бледна и сконфужена.

– Ну, Уоким, кажется, очень разлюбезничался с вашей кузиной, – сказал Стивен вполголоса Люси: – это очень великодушно с его стороны. Вы, кажется, говорили о семейной вражде.

– О! это, я думаю, будет скоро все забыто, ответила Люси, проговариваясь нехотя от избытка удовольствия, и говоря это значительным тоном.

Но Стивен, казалось, не – заметил этого, и в то время, когда подходившие дамы стали покупать мелочи, он незаметно стал пробираться в тот конец, где находилась Магги, пересматривая безделушки и держась в стороне, покуда Уоким, расплатившись, кончил свои покупки.

– Мой сын пришел со мной, – сказал он, уходя: – но он исчез куда-то, оставя на меня эту богоугодную и приятную обязанность. Я надеюсь, вы его побраните за его застенчивость.

Она – отвечала на его улыбку и поклон тем же. Отвернувшись от нее, он только – заметил Стивена и кивнул ему головой. Магги, конфузясь присутствием Стивена, продолжавшемся довольно долго, принялась пристально считать деньги и избегала его взглядов. Она была очень довольна, что в этот день он посвятил себя исключительно Люси и к ней даже не подходил. Поутру они обменялись равнодушным поклоном, и оба были весьма довольны находиться вдали друг от друга, как страдалец, который воздержался от опиума после неоднократного невоздержного употребление.

В последние дни они не удерживали своего увлечение, предвидя впереди обстоятельства, которые должны были их навсегда разлучить, и желая к концу приберечь всю силу воли и характера.

Стивен двигался шаг за шагом, как будто нехотя влекомый постороннею силой, покуда, обогнув открытую часть лавки, он не очутился на половину скрытый перегородкою из драпри. Магги продолжала все еще считать деньги, когда вдруг она услышала тихий и грустно звучащий голос: «Кажется, вы очень устали; позвольте мне принести вам чего-нибудь, или желе – можно?

Неожиданные звуки Потрясли ее до глубины души, как случайно раздавшийся аккорд арфы.

– О, нет! Благодарю вас, – сказала она слабым голосом, и только на половину подняв голову, она мгновенно опустила ее.

– Вы так бледны, настаивал умоляющим голосом Стивен. – Я уверен, что вы устали. Я принужден вас ослушаться и принести что-нибудь.

– Нет, я вас уверяю, я не в состоянии ничего есть.

– Вы сердитесь на меня? Что я мог сделать? Ради Бога взгляните на меня!

– Оставьте меня, пожалуйста, я вас прошу, – сказала Магги, глядя на него безнадежно.

С него глаза ее быстро обратились в противоположный угол эстрады, на половину закрытый складками полинялой, зеленой занавеси. Магги едва успела произнести эту просьбу, как она уже чувствовала с горестью позволение, которое в ней заключалось; но Стивен быстро отвернулся и, следуя за взглядом, брошенным Магги на эстраду, увидел Филиппа Уокима, который сидел, забившись в углу, так что ему только видно было оттуда одну Магги. Совершенно новая мысль мелькнула в голове Стивена. Соображая все это с замечаниями, которые он сделал над Уокимом и ответом Люси на его выходку, он убедился, что между Магги и Филиппом существовали прежде отношение, кроме той детской дружбы, о которой он слышал. Много различных чувств разом побудили его оставить залу. Он пошел наверх, в буфет, и потом, подойдя к Филиппу, присел позади его, положив ему на плечо руку:

– Что ты, изучаешь кого-нибудь, чтоб написать портрет, Фил? – сказал он: – или тебе нравится контур этого стрельчего окна? Право, из этого темного угла оно очень эффектно, особенно при этой занавеске.

– Я изучал экспрессию, – сказал Филипп отрывисто.

– Чью? мисс Теливер? Она как-то дико печальна сегодня; мне кажется она походит теперь на падшую принцессу, служащую за прилавком. Меня кузина ее посылала к ней с вежливым предложением принести ей чего-нибудь закусить; но меня отправили по обыкновению. Между нами вражденная антипатия, сколько я замечаю: мне редко достается иметь честь угодить ей.

– Какой ты фальшивый! – сказал Филипп, краснее от злости.

– Отчего? от того ли, что я по опытности знаю, что имею способность вообще нравиться? Я допускаю этот закон; но здесь какая-то посторонняя сила помехой.

– Я ухожу, – сказал Филипп; вдруг вставая с места.

– И я тоже. Надо подышать свежим воздухом; здесь душно. Кажется, я сегодня верой и правдой послужил довольно долго.

Оба друга спустились по лестнице вниз, не говоря ни слова. Филипп повернул из наружной двери на двор, а Стивен говоря:

– Да, впрочем, мне нужно еще тут зайти.

Пошел прямо коридором на другой конец строение в комнаты, отведенные для общественной библиотеки. Он был очень рад, найдя комнату совершенно пустую и, с сердцем швырнув шляпу на стол, бросился в кресло, устремил глаза на большую каменную стену, и так тяжело вздохнул, как будто, ему только что удалось убить, «великана Пифона». Действия, проистекающие от нравственного столкновения, часто имеют такое сходство с пороком, что разница ускользает, от, внешнего суждение, основанного только на сравнении поступков. Ясно видно, я полагаю, что Стивен не был лицемер, способный на умышленную двуличность для достижения задуманной цели; но все-таки его колебание между чувством, которому он давал волю, и систематическим желанием скрыть его, составили бы важную статью, в оправдание Филиппова осуждение.

Между тем Магги сидела в своей лавке; холодная дрожь пробегала по всему телу ее и болезненное ощущение, которое она чувствовала в глазах, происходило от давно и упорно-сдержанных слез. Неужели вся жизнь ее должна была пройти таким образом? Неужели в жизни ее ожидала только постоянная внутренняя борьба? Она бессознательно слушала суетливые, равнодушные разговоры, звучавшие вокруг нее, и дорого бы дала, чтоб отделаться от своих грустных мыслей и перенестись в этот мир легкий и болтливый. В эту самую минуту пастор Кенн, недавно вошедший в залу, прогуливался взад и вперед по базару, держа руки за спиною и обозревая все, что находилось в зале. Вскоре глаза его остановились на Магги и он был поражен выражением глубокой грусти на ее прекрасном лице. Она сидела покойно, не шевелясь, потому что толпа покупателей уменьшилась значительно в этот поздний час. Джентльмены преимущественно предпочитали полдень для своих посещений, и лавка Магги была почти пуста. Это обстоятельство и ее грустный и задумчивый вид представляли разительный контраст с ее подругами, которые все были заняты, веселы и оживлены. Обстоятельство это сильно заинтересовало. Замечательное лицо ее, весьма естественно, привлекло его внимание в церкви как новость. Побывав как-то по делу у мистера Дина, он был ей представлен, но кроме трех или четырех слов ему ни разу еще не удавалось с ней поговорить. Он направился к ней теперь, и Магги, заметив, что кто-то к ней подходит, встрепенулась, подняла глаза и приготовилась говорить. Когда она увидела лицо пастора Кенна, она почувствовала инстинктивно облегчение от некоторого беспокойства при виде нового покупателя. Лицо Кенна было одно из тех открытых лиц, людей средних лет, с серьезным проницательным добродушием, сиявшим на нем. Оно, казалось, свидетельствовало о человеке, достигшем до твердого и безопасного берега, и смотревшем с бессильным состраданием на несчастных, которые еще боролись с свирепыми волнами. В эту минуту впечатление, произведенное на Магги, когда она впоследствии о нем припоминала, было нечто в роде обещание. Люди средних лет, пережившие уже некоторым образом пору сильных ощущений, живут воспоминаниями; но их воспоминание не совсем еще созерцательны; в них мы видим часто большое участие страстей. Такие люди могут служить натуральными проповедниками; их прямое назначение посвятить себя на то, чтоб быть и избавителями спотыкающихся на пути жизни юношей и несчастных жертв отчаяние. Многие из нас в известные минуты нашей юности с радостью приветствовали бы священника такого природного ордена, вместо всевозможных канонических или неканонических; но – увы! мы должны были, подобно Магги, достигать девятнадцатилетнего возраста без всякой посторонней помощи.

– Мне кажется, вы находите свою обязанность немного утомительною, мисс Теливер? – сказал мистер Кейн.

– Да, немного, – сказала Магги, не привыкшая очевидные факты скрывать любезным и учтивым образом.

– Но я могу передать мистрис Кенн, что вы весьма скоро распродали ее товары, прибавил он: – она вам будет чрезвычайно благодарна.

– О! с моей стороны я ничего не сделала особенного: джентльмены очень скоро раскупили халаты и вышитые жилеты; но я полагаю, что всякая бы другая, на моем месте, распродала бы более. Я ничего не знала сказать о них.

Пастор Кенн улыбнулся.

– Я надеюсь, что вы будете теперь моей постоянной прихожанкой, мисс Теливер – не правда ли? До сих пор вы жили очень далеко отсюда.

– Я была учительницею в одной школе, а теперь перехожу в другую скоро.

– А я надеялся, что вы останетесь между вашими друзьями, которые все в этом околотке, если я не ошибаюсь.

– О! я должна ехать, – сказала Магги, пристально гладя на пастора с выражением упования в глазах, как будто в этих трех словах она ему рассказала всю свою историю.

Это было одно из тех мгновений безмолвной откровенности, которые иногда случаются с людьми, встретившимися совсем неожиданно при путешествии в почтовой карете, или отдыхая на большой дороге. Всегда можно допустить возможность сказанного слова или брошенного взгляда незнакомым человеком, имеющую целью поддержать братство людей между собою.

Пастор Кенн и зрением и слухом убедился, что кроткая откровенность Магги была преисполнена значение.

– Я пони маю, – сказал он: – поступая так, вы убеждены, что делаете хорошо; но это, я уверен, не помешает нам опять увидеться; это не помешает нам короче познакомиться, если я могу вам быть в чем-нибудь полезен.