Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА II
Сент-Оггс произносит приговор

Вскоре сделалось известно в Сент-Оггсе, что мисс Теливер воротилась; итак, она не бежала за тем, чтоб вступить в брак с мистером Стивеном Гест или, по крайней мере, мистер Стивен Гест не женился на ней, что было бы все равно, относительно тяжести ее вины. Мы судим о поступках по последствиям; иначе быть не может, когда мы не знаем того процесса, посредством которого таковые результаты достигаются. Если б мисс Теливер, после нескольких месяцев приятного путешествия, воротилась как мистрис Стивен Гест с хорошим приданым и всеми преимуществами, которыми пользуется даже самая нежеланная жена единственного сына, то общественное мнение, которое в Сент-Оггсе, как и везде, всегда знало, что ему следует думать, произнесло бы суд, строго соображенный с этими последствиями. Общественное мнение в подобных случаях бывает женского пола – не свет, а жена света, и она нашла бы, что красивая молодая пара (в которой молодой человек принадлежал к самому знатному сент-оггскому семейству), находясь в фальшивом положении, увлеклась до поступка, в высшей степени необдуманного (говоря еще весьма умеренно), который повлек за собою много горя и разочарование, в особенности для бедняжки мисс Дин. Мистер Стивен Гест, без сомнение, поступил нехорошо; но молодые люди подвержены этим внезапным обольстительным привязанностям, и хотя было очень худо со стороны мистрис Гест допустить ухаживанье за собой любовника ее кузины – тем более, что она сама была несвободна и обещала свою руку молодому Уокиму, о чем намекал сам мистер Уоким-отец – но, с другой стороны, она была так молода и, притом, малый Уоким так безобразен – вы знаете, между тем, как мистер Стивен Гест так очарователен. Говорят, он положительно обожает ее (без сомнение, это не может, быть продолжительно). Он увез ее в лодке совершенно против ее воли. Что же было ей делать? Она не могла воротиться: никто не стал бы говорить с ней. А как ее палевое атласное платье идет к ее цвету лица! Передние складки его как будто совершенно входят внутрь; у нее несколько платьев, сшитых таким образом; он, говорят, ничего не жалеет для нее. Бедная мисс Дин! Ее очень жалко; но ведь, решительного обещание не было дано ими друг другу и морской воздух поможет ей. Наконец, если молодой Гест любил ее так мало, то для нее же лучше, что она не вышла за него. Какая чудная партия для такой девушки, как мисс Теливер, и какая романическая! Мистер Гест верно запишется в кандидаты на следующие выборы. Теперь ничто не может сравниться с торговлей. Молодой Уоким чуть-чуть не свихнулся с ума; он к тому же всегда был немного странный и отправился путешествовать; это самая лучшая вещь для такого безобразного юноши. Мисс Юнит объявила, что она ни за что не поедет к мистеру и мистрис Стивен Гест; какой вздор, вечно считать себя лучше других! Общество распалось бы, если б мы стали таким образом вмешиваться в чужие семейные дела, и подолгу христианства мы не должны во всем видеть одно зло; но мое убеждение, что мисс Юнит говорит это потому, что молодые не сделали ей визита.

Но мы знаем, что последствия не могли возбудить подобных толков. Магги воротилась без приданого, без мужа, в том униженном, отверженном состоянии, которое бывает последствием подобных заблуждений; и общественное мнение с тем тонким чутьем, которое дано ему для охранение общества, тотчас же увидело, что поведение мисс Теливер в этом деле было самого дурного свойства. Могло ли что-нибудь быть отвратительнее? Девушка, столь многим обязанная своим друзьям, которой мать, равно как и она сама были так обласканы Динами, решилась отбить любовь молодого человека у своей кузины, которая поступала с ней как родная сестра! Отбить любовь? Не так следует выразиться про такую девицу, как мисс Теливер; правильнее; сказать: ею не руководила женская наглость и необузданная страсть; в ней всегда было что-то двусмысленное. Связь ее с молодым Уокимом, продолжавшаяся уже много лет, имела какой-то подозрительный и даже противный характер, право! Но чего же ожидать от девицы с такими склонностями? В глазах света в самой наружности мисс Теливер всегда было что-то обещавшее недоброе.

Что же касается мистера Стивена Геста, то он заслуживает скорее сожаление. Молодого двадцатипятилетнего человека нельзя в подобных случаях судить слишком строго: он обыкновенно очень легко попадает в сети наглой предприимчивой девицы. Ясно, что он увлекся против своей воли; он кинул ее как только мог, и то обстоятельство, что они так скоро расстались, выставляло ее в очень дурном свете. Правда, что он написал письмо, в ротором брал всю вину на себя, и рассказывал происшествие в романическом виде, так, чтоб она могла казаться совершенно невинною; но он, без сомнение, должен был поступить так. Тонкое чутье общественного мнения не могло, благодаря Богу, быть обмануто этим; а не то, что сталось бы с обществом? Родной брат ее вытолкал ее из своего дома: а он, верно, насмотрелся на многое, прежде нежели сделать это. Мистер Том Теливер истинно достойный уважение молодой человек: он обещает возвыситься в свете. Позор его сестры был, само собой разумеется, тяжелым для него ударом. Надо надеяться, что она удалится из околотка в Америку или в другое место, лишь бы очистить сент-оггский воздух от своего присутствия, вредного для тамошних девиц! Из нее не может выйти ничего путного; надо надеяться, что она раскается и что Господь ее помилует: на нем не лежит попечение об обществе, как лежит оно на общественном мнении.

Подобное настроение умов обнаружилось лишь чрез две недели, когда пришло письмо от Стивена, в котором он сообщал отцу все приключившееся и прибавлял, что он уехал в Голландию, вытребовав деньги от их агента в Медпорте.

Магги во все это время ощущала слишком томительное беспокойство, чтоб тратить мысли на то, какими глазами маленький сент-оггский мир смотрел на ее поведение. Забота о Стивене, Люси, Филиппе поднимала в ее бедном сердце жестокую неумолкаемую бурю любви, раскаяние и сожалений. Если б она и могла подумать о несправедливости и нетерпимости к ней света, то ей, вероятно, показалось бы, что она уже испытала худшее, и что вряд ли она способна почувствовать какой бы то ни было удар с тех пор, как услыхала столь жестокие слова из уст брата. Слова эти снова и снова мелькали в ее памяти сквозь все тревожные мысли о тех, кого она любила и огорчила, и причиняли ей одну из тех невыносимых болей, способных превратить в страдание самые высокие наслаждения. Возможность когда-либо снова быть счастливою ни на одно мгновение не приходила ей на ум; казалось, что все чувствительные струны были в ней слишком потрясены горем, чтоб отозваться на какое-либо другое впечатление. Вся предстоящая жизнь являлась ей долгим покаянием и все, к чему она стремилась, на чем останавливались ее мысли о будущем – это быть обеспеченною от нового падение. Ее собственная слабость преследовала ее как видение, исполненное страшных вероятий, и она не допускала другого спокойствия, кроме того, которое могло бы дать ей сознание верного убежища.

В ней, однако ж, были некоторые практические намерение: любовь к независимости была в ней слишком наследственна и чересчур укоренилась, чтоб дать ей забыть, что она сама должна была добывать хлеб свой; и когда все другие планы были в ней слишком смутны, то она возвращалась к мысли заниматься шитьем и таким образом платить за свое помещение у Боба. Она намеревалась убедить свою мать воротиться на мельницу и жить с Томом, а сама как-нибудь будет содержать себя в Сент-Оггсе. Пастор Кенн, быть может, не оставит ее своим содействием и советами. Она вспомнила его прощальные слова на базаре, припомнила минутное чувство доверия к нему, пробудившееся в ней в то время, как он говорил, и с жадным нетерпением стала ждать случая рассказать ему все. Мать ее ежедневно посещала Динов, с целью узнать о состоянии, в котором находилась Люси: известия всегда были грустные; до сих пор ничто не могло вывести ее из того состояние слабости и апатии, в которое, повергло ее первое уведомление о постигшем ее ударе. О Филиппе мисс Теливер не узнала ничего. Само собою разумеется, что никто из встречных не заговаривал с ней о случившемся с ее дочерью. Наконец она собралась с духом и пошла к сестре Глег, которая, без сомнения, знала обо всем и даже в отсутствие мисс Теливер ездила на мельницу повидаться с Томом, который, однако ж, не сказывал о том, что при этом произошло между ними.

Как только ушла ее мать, Магги надела шляпку. Она решилась пойти к мистеру Кенну и попросить, чтоб ее допустили к нему. Он сам был в глубоком огорчении; но чужое горе в подобных случаях не бывает нам в тягость. Она в первый раз выходила из дома со времени ее возвращение, тем не менее мысли ее были так заняты предпринимаемым ею делом, что неприятность быть предметом пытливых взоров со стороны людей, которых могла встретить, не приходила ей на ум. Но не успела она выйти из узких переулков, ведущих к жилищу Боба, как – заметила, что на нее бросили необыкновенные взгляды – сознание, которое заставило ее ускорить шаги, не решаясь взглядывать по сторонам. Вслед за этим она столкнулась с мистером и мистрис Тернбуль, старыми знакомыми ее родителей, которые поглядели на нее как-то странно и молча слегка своротили в сторону. Всякий жестокий взгляд оскорблял Магги; но теперь упреки ее совести были слишком сильны, чтоб допустить в ней неудовольствие. «Не удивительно, что они не хотят говорить со мной» подумала она: «они так любят Люси». Затем она должна была пройти мимо группы молодых людей у входа в бильярдную и не могла не увидеть молодого Торри, который выступил несколько вперед, со стеклышком в глазу, и поклонился ей с такой небрежностью, с какою мог бы поклониться знакомой горничной. Магги была слишком горда, чтоб, несмотря на свою печаль, не почувствовать себя уколотою, и в первый раз ее сильно заняла мысль, что она будет подвержена еще другим толкам, кроме тех, которые могло возбудить ее вероломство относительно Люси.

Но вот она дошла до дома пастора; здесь, быть может, найдет она не одно осуждение. Осуждение может быть произнесено всеми; самый жестокий, грубый мальчишка может выразить его на перекрестке, между тем как помощь и сожаление, Конечно, более редки и могут быть оказаны одними праведными людьми.

О ней доложили и тотчас же попросили в кабинет доктора Кенна. Он сидел посреди кипы книг, которые, однако ж, по-видимому, был мало расположен читать, и прислони л свою щеку к голове младшего своего ребенка, девочки лет трех. Он выслал ребенка с служанкой, доложившей о приходе Магги, и когда дверь за ними затворилась, сказал, придвинув стул для Магги:

– Я собирался к вам, мисс Геливер, но вы предупредили меня, и я очень этому рад.

Магги взглянула с тою же детскою откровенностью, с которой посмотрела на него на базаре, и – сказала: – я хочу все рассказать вам… Но вслед за тем глаза ее наполнились слезами и дотоле скрываемое ею ощущение унижений, встреченных ею на пути к пастору, разразилось в слезах, прежде, нежели она могла продолжать говорить.

– Да, поверьте мне все, – сказал мистер Кенн и спокойный, твердый голос его выражал добродушие. – Смотрите на меня как на человека, приобретшего долголетнюю опытность, которая, может быть, доставит мне возможность пособить вам.

Магги начала недлинный рассказ о своей внутренней борьбе, служившей началом продолжительной печали, сперва отрывисто и с усилием, потом спокойнее, по мере того, как она стала чувствовать облегчение. Только лишь накануне пастор Кенн узнал содержание стивенова письма и тотчас же поверил ему, не дожидаясь подтверждение со стороны Магги. Это невольное восклицание ее: «о! я должна уйти» служило ему доказательством, что в ней действительно происходила внутренняя борьба.

Магги наиболее распространялась о чувствах, побудивших ее возвратиться к матери и брату и не отторгнуться от прошедшего.

Когда она кончила, доктор Кенн помолчал несколько времени; в уме его было некоторое сомнение. Он встал и прошелся взад и вперед перед очагом, сложив руки назад. Наконец, он снова сел и сказал, глядя на Магги:

– Ваше побуждение возвратиться к ближайшим друзьям вашим, остаться там, где сложились все узы вашей жизни – доброе побуждение, на которое церковь, по основным законам своим, обязанная наблюдать до последней возможности за своими детьми и никогда не оставлять их, покуда они не безнадежно испорчены, должна отвечать, отверзая свои объятия кающемуся. Церковь должна быть органом чувств прихожан, так, чтоб каждый приход составлял одно семейство, связанное узами христианского братства и главою которого духовный отец. Но идеи о дисциплине и христианском братстве совершенно ослабли; едва ли можно сказать, что они еще существуют в общественном мнении; они сохранились еще разве только в том частном и неправильном виде, который они приняли в тесных еретических сектах. И если б меня не поддерживала твердая вера, что церковь должна снова приобрести во всей силе это влияние, которое одно согласно с людскими потребностями, то я часто падал бы духом, замечая недостаток единства и сознание в необходимости взаимной ответственности, распространенный в моей пастве. Теперь все, по-видимому, клонится к ослаблению уз, к замену произволом того, что некогда считалось обязательным. Ваша совесть и ваше сердце уяснили вам это, мисс Теливер, и я – сказал вам все это для того, чтоб вы знали, чего я бы желал для вас и что я бы вам посоветовал, если б я соображался с моими личными чувствами и мнением, без влияния посторонних и враждебных обстоятельств.

Пастор Кенн умолк на время. В его манере было совершенное отсутствие излишней благосклонности, в голосе и взгляде было даже что-то почти холодное. Если б Магги не знала, что доброта его была тем неизменнее; чем менее он ее выражал, она, быть может, была бы оттолкнута и испугана. Но теперь она слушала в ожидании, будучи уверена, что в словах его будет действительная помощь. Он продолжал.

– Ваше незнание света, мисс Теливер, не позволяет вам ожидать в точности тех несправедливых предположений, которые, вероятно; будут сделаны относительно вашего поведения – предположений, которые будут иметь пагубное действие, несмотря даже на самые осязательные и очевидные опровержение.

– О, да; я начинаю пони мать это, – сказала Магги, не будучи в состоянии подавить в себе ощущение еще свежих оскорблений. – Я знаю, что буду поругана, что меня будут считать хуже, чем я в самом деле.

– Вы, быть может, еще не знаете, – сказал пастор Кенн с видом несколько большего участия: – что получено письмо, которое должно было бы удовлетворить всех, кто знал вас сколько-нибудь, письмо, из которого видно, что вы предпочли узкий и крутой путь, ведущий обратно к добру, в ту минуту, когда возвращение было наиболее трудно.

– О, где он теперь? – спросила Магги с трепетом и жаром, которых не могло сдержать ничье присутствие.

– Он уехал за границу и писал обо всем приключившемся своему отцу. Он защищает вас сколько можно; и я надеюсь, что сообщение этого письма вашей кузине будет иметь благотворное на нее действие.

Пастор Кенн дал Магги успокоиться прежде нежели продолжал.

– Письмо это, повторяю, должно бы быть достаточным, чтоб уничтожить ложные о вас толки. Но я принужден сказать вам, мисс Теливер, что не только долголетняя опытность, но и наблюдение мои в течение последних трех дней заставляют меня опасаться, что едва ли самая очевидность избавит вас от тяжелых последствий ложных обвинений. Те особы, которые наименее способны на такую добросовестную борьбу, какова была ваша, по всей вероятности первые отступятся от вас, потому что не поверят в эту борьбу. Я боюсь, что жизнь ваша здесь встретит не только много горя, но и много препятствий. По этой причине – и только лишь по этой – я прошу вас сообразить: не лучше ли было бы для вас поискать должности где-нибудь подальше отсюда, как вы сперва желали. Я без потери времени употреблю все усилия, чтоб содействовать вам к этой цели.

– О, если б я могла остаться здесь! – сказала Магги. – У меня не хватает духу начать новую жизнь. Мне казалось бы, что я не имею покоя, что я, одинокий путешественник, отрезанный от прошедшего. Я написала к даме, предлагавшей мне место у себя и отказалась от него. Если я останусь здесь, то, может, буду иметь возможность загладить зло, сделанное мною Люси и другим: я бы могла убедить их в своем раскаянье. К тому же, присовокупила она, и глаза ее блеснули старым огнем гордости: – я не уйду потому, что люди клевещут на меня. Я заставлю их отказаться от своихслов. И если я и принуждена буду впоследствии уйти отсюда, согласно желанию некоторых, то я все же не уйду теперь.

– Хорошо, – сказал мистер Кенн после короткого размышления: – коль скоро вы решаетесь на это, мисс Теливер, то вы можете рассчитывать на влияние, которое мне даст здесь мое положение. Самое значение мое приходского священника обязывает меня оказать вам содействие и опору. К этому я присовокуплю, что, кроме того, я принимаю личное участие в вашем душевном спокойствии и благосостоянии.

– Все, что я требую, это – какое-нибудь занятие, которое доставило бы мне средство зарабатывать свой хлеб и быть самостоятельной, – сказала Магги. – Я буду нуждаться в немногом и могу остаться жить там, где я теперь нахожусь.

– Я должен зрело обдумать все это, – сказал пастор Кенн: – и чрез несколько дней я лучше буду в состоянии удостовериться во всеобщих чувствах к вам. Я посещу вас. Знайте, что вы ни на минуту не выйдете у меня из головы.

Когда Магги его оставила, доктор Кенн простоял с руками, сложенными за спиной, и устремленными на ковер глазами, в глубоком размышлении; он думал о предстоявших затруднениях. Тон стивенова письма, которое он прочел, и отношение, бывшие в настоящее время между всеми лицами, о которых в нем шла речь – все это заставило его подумать о вынужденном браке между Стивеном и Магги, как о меньшем зле; а невозможность их близости при всяком другом предположении иначе, как чрез многие годы разлуки, возбуждала в будущем непобедимые препятствия для Магги оставаться в Сент-Оггсе. С другой стороны, он со всей понятливостью человека, изведавшего душевную борьбу и посвятившего целую жизнь служению ближнему, вник в то состояние ума и сердца Магги, которое заставляло ее смотреть на этот брак, как на нечто ненавистное. Ее совестью не следует играть; правило, принудившее ее поступить так, было для нее путеводителем надежнее всяких последствий. Его опытность говорила ему, что вмешательство влекло за собой слишком большую ответственность, чтоб легко решиться на него: так как вероятные последствия как попытки возобновить прежние отношение ее к Люси и Филиппу, так и совета покориться этому новому потоку чувств были скрыты во мраке, тем более непроницаемом, что каждый шаг мог принести зло. Задача согласовать страсти с обязанностями покажется трудна всякому, кто способен понять ее. Вопрос: наступила ли та минута, когда возможность самоотвержение с пользой уже миновалась, и когда человеку остается подчиниться страсти, с которой он боролся, как со смертью, есть такой, для решение которого мы не имея ключа, годного на все случаи. Слово казуист сделалось словом упрека; но сквозь их испорченный, всеосуждающий ум проглядывает истина, которою мы слишком редко проникаемся, именно, что нравственные суждение должны быть ложны и пусты, если они не проверены постоянным применением к тем особенностям, которыми отличается в частности судьба каждого человека.

Недюжинные и широкие натуры вообще чувствуют род инстинктивного отвращения к людям тесных правил. Это происходит от того, что они рано приходят к убеждению, что таинственная сложность нашей жизни не может быть вполне подчинена избитым правилам, и что стеснить себя таким образом в готовых формулах, значит, подавить все высокие побуждение и внушение, проистекающие от симпатии и основательного изучение человеческой души. Муж принципа есть олицетворение тех умов, которые в своих нравственных суждениях управляются лишь общими правилами, полагая, что этим готовым, патентованным способом они достигнут правды, не имея труда употреблять в дело терпение, беспристрастие и заботы убедиться, достигли ли они знание человеческой души, выработанного способностью оценивать искренне, или жизнью на столько полною и обдуманною, чтоб развить в них глубокое сочувствие ко всему человеческому.