Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА III
Показывающая, что старые знакомые могут иногда нас удивить

Возвратившись домой, Магги услышала от своей матери о неожиданном поведении тетки Глег. Покуда о Магги не было известий, мистрис Глег полузакрыла свои ставни и опустила шторы; она была убеждена, что Магги утонула. Это было гораздо-вероятнее, чем то, что ее племянница затронула каким бы то ни было образов самую чувствительную струну семейной чести. Когда же, наконец, она услышала от Тома, что Магги возвратилась, и узнала причину ее отсутствия, она разразилась в упреках Тому за то, что он мог так легко поверить чему-нибудь дурному о своей сестре, не будучи принужденным к тому. Если он не намерен стоять за свой «род», покуда в нем еще осталась хоть искра чести, то что ж намерен он отстаивать? Нет, это не было похоже на Додсонов. И хотя мистрис Глег и предсказывала, что Магги дурно кончит, когда все остальные еще не были довольно дальнозорки, однако, не родственникам же было лишать ее доброй славы и семейного крова, предоставляя ее на поругание свету до тех пор, когда она сделается действительно позором семейства. Обстоятельства были такого рода, что мистрис Глег, несмотря на свою обширную опытность, не знала как быть: никогда еще подобного не случалось между Додсонами; но это было дело, в котором ее наследственная прямота и личная твердость характера находились в согласии с ее основными понятиями родового быта почти также, как и в делах денежных. Она поссорилась с мистером Глегом, который, по свойственной доброте, вполне сочувствовал Люси и почти так же строго судил Магги, как и сам мистер Дин, бушевала против сестры Теливер за то, что она не тотчас же обратилась к ней за помощью и советом, заперлась в своей спальне с бакстеровым «Покоем Святых», не выходя из комнаты и не принимая посетителей до-тех-пор, пока мистер Глег не принес от мистера Дина письмо Стивена.

Тогда мистрис Глег почувствовала, что ей предстоит достойная борьба; она отложила в сторону Бакстера и приготовилась встретить кого бы то ни было. Покуда мистрис Пулет, совершенно растерявшись, качала головою, плакала и говорила, что лучше бы уже кузина Абот умерла или приключилось бы несколько похорон, чем такой случай, какого еще никогда не бывало, так что и не знаешь, что делать, как поступать… Срам, просто, в Сент-Оггс показаться: все знакомые пальцами станут указывать. В это самое время мистрис Глег утешала себя мыслью, что вот зайдет к ней мистрис Вул, или кто-нибудь другой, и станут ей рассказывать сплетни о ее племяннице и что она скажет им в ответ.

Она снова делала выговор Тому и на этот раз тем строже, что она имела на это основание. Но Том, как и все неподвижные предметы, казался еще неподвижнее, вопреки всем попыткам потрясти его. Бедный Том! он судил на основании того, что был в состоянии видеть, и суждение это было довольно неприятно для него. Он полагал, что имел в этом доказательство несомненности тех фактов, которые, как ему казалось, он имел случай наблюдать уже несколько лет и которые ясно свидетельствовали о непостоянстве характера Магги и о ее дурных наклонностях; он пришел к тому убеждению, что с нею нельзя быть снисходительным и решился поступать согласно с этим убеждением во что бы ни стало, хотя б это даже должно было отравить всю его жизнь. Том, как и каждый из нас, был заключен в пределах своей личности, а воспитание только слегка коснулось его, оставив только незначительный след полировки. Если вы чувствуете наклонность осуждать эту строгость, то вспомните, что ответственность снисходительности, лежит только на тех, кто одарен от природы проницательностью. Том почувствовал какое-то отвращение к Магги, и это чувство было тем сильнее, что оно растравлялось воспоминаниями о их прежней детвой любви и той привязанности, которая связывала их узами общих обязанностей и общего несчастья; один ее вид, как он уже – сказал ей, был ему ненавистен. В этой отрасли семейства Додсонов тетка Глег нашла характер, которого и она не была в состоянии сломить: в этом характере, чувство семейной гордости потеряло свою исключительность под двойною бронию личной гордости. Мистрис Глег допускала, что Магги следует наказать; она была из таких, которые не отрицали необходимости этого; она знала, что такое хорошее поведение, но наказать следовало сообразно важности доказанной вины, а не на основании сплетней, поднятых лицами, не принадлежащими к семейству, с целью только выставить в более выгодном свете свою родню.

– Ну, уж как твоя тетка Глег разбранила меня! Она еще никогда так не бранилась, – сказала бедная мистрис Теливер, возвращаясь к Магги: – зато, что я к ней не пришла раньше. «Не мне же, говорит, было первой приходить». Зато после она говорила как истинная сестра: у ней ни в чем нет недостатка и она всегда готова пособить. О, горе мне! но она по правде меня утешила. Она говорит, что хотя она и не любит, чтоб у ней в дому прибавилось еще постороннее лицо, для которого должно выдавать ложки и различные вещи сверх обыкновенного числа и которое вообще должно стеснять ее в ее привычках, однако ты получишь приют в ее доме, если будешь почтительна, и она защитит тебя от нападок людей, которые взводят на тебя сплетни и которым в сущности, до тебя дела нет. И я – сказала ей, что, кажется, ты покуда еще никого не хочешь видеть, кроме меня; но она – сказала: «я не стану бранить ее; довольно их найдется в семействе, которые готовы на это, я только дам ей хорошие советы и она должна быть смиренна». Этого я не ожидала от Джэн; она, бывало, всегда швыряла в меня все; что я ни делала дурно, будь это там испортившаяся наливка или слишком горячий пирог – все, все.

– О, матушка! – сказала бедная Магги, ужасаясь при мысли, какую борьбу предстояло вынести ее расстроенному уму: – скажите, что я очень благодарна. Я приду к ней, как только буду в состоянии; но теперь я никого не могу видеть, исключая доктора Кенна. Я была у него; он даст мне совет и поможет найти занятия. Скажите тетке Глег, что я не могу жить у нее или зависеть от кого-нибудь из них; я должна сама вырабатывать свой хлеб. Но не слыхали ли вы чего-нибудь о Филиппе, о Филиппе Уокиме? Не говорил ли вам кто-нибудь о нем?

– Нет, моя милая; но я была у Люси и видела твоего дядю, и он говорит, что они прочли ей письмо, и она осведомилась о мисс Гест и сделала несколько вопросов, и доктор думает, что ей лучше. Что это за свет! сколько горя – о-о!..

Началось оно с тем процессом, а там и пошло все хуже и хуже, и то в самое то время, когда счастье, казалось, так вот и улыбалось. Это была первая жалоба, которую мистрис Теливер пророчила в присутствии Магги: старая привычка проснулась в ней вследствие свидания с сестрою Глег.

– Моя бедная, бедная матушка! разразилась Магги, тронутая до глубины сердце, бросаясь на шею своей матери: – я всегда огорчала вас и причиняла вам хлопоты. И теперь вы бы могли быть счастливы, если б не я.

– Э, моя милая! – сказала мистрис Теливер, прижимаясь к ее горевшей щеке: – я должна примириться с своими детьми; мне других уже не иметь; и хотя они мне и причиняют горе, я должна и тем быть довольна. Мне нечего уже более любить после того, что я лишилась своих вещей. А ты уже начинала было поправляться; право, и ума не приложу, как это могло случиться.

Прошло еще два-три дня, а Магги все еще ничего не слыхала о Филиппе. Опасение на его счет уже начинали ее беспокоить. Она собралась с силами и решилась узнать о нем на следующий же раз у Кенна. Он даже не знал, был ли Филипп дома. Старый Уоким был в дурном настроении духа, вследствие накопившихся неприятностей. За несчастьем молодого Жетсома, к которому он питал большое сочувствие, последовала неприятная катастрофа, разрушившая все надежды его сына, надежды, на которые он, вопреки своим чувствам, должен был дать согласие и о которых он имел неосторожность намекать в Сент-Оггсе – все это приводило его почти в ярость, когда кто-нибудь делал ему вопросы о его сыне. Но Филипп не мог быть болен, иначе призвали бы доктора; всего вероятнее, что его нет в городе. Это состояние неизвестности не давало Магги покоя: ее воображению представлялись те душевные муки, которые должны были терзать Филиппа. И что он мог думать о ней?

Наконец Боб принес письмо без почтовой марки и с адресом, написанным знакомою рукою, которая как-то давно вписала ее имя в одной из книжек ее Шекспира.

Ее мать сидела в комнате и Магги, с бьющимся сердцем, взбежала наверх, чтоб прочесть письмо наедине. Губы ее дрожали, когда она прочитывала его.

«Магги! я верю вам, я знаю, что вы никогда не думали меня обмануть. Вы хотели остаться верными и мне и всему свету – я был убежден в этом прежде, чем имел на это какое-либо основание, кроме того, что я сам знаю о вашей благородной, возвышенной натуре. Всю ночь, которая последовала за нашим последним свиданием, я провел в ужасных душевных муках. То, что я видел, окончательно убедило меня, что вы не были свободны от постороннего влияние, и это лицо имело над вами власть, какой я никогда не имел; но путем этих догадок – убийственных догадок, полных бешенства и жгучей ревности – я убедился в вашей правдивости; я был убежден, что вы останетесь верны мне, что вы отвергнете его, будете бороться с самой собою ради Люси и меня. Но я не предвидел исхода, который бы не был пагубен для вас, и ужас этого сознание делал покорность судьбе невозможною. Я предчувствовал, что он не покинет вас; я думал и тогда и еще теперь думаю, что то чувство, которое влекло вас друг другу, проистекало только от одной стороны вашего характера и принадлежит к тому частному, разрозненному действию нашей природы, которое причиняет половину несчастий, выпадающих на долю человека. В вас есть такие струны, которые напрасно бы я стал искать в нем. Но, может быть, я и неправ, быть может, чувства, которые я питаю к вам, походят на те чувства, которые художник питает к изображению, выработанному, взлелеянному им: он дрожит над ним, он боится вверить его другому, ему не верится, чтоб и для другого оно могло иметь столько же значение, столько же прелести.

«Я сам не был на столько уверен в себе, чтоб видеться с вами в то утро. Я кипел эгоистическою страстью; я был потрясен тем, что перенес в течение ночи. Я вам уже говорил, что я никогда не мог примириться даже с мыслью о слабости своих сил, то мог ли бы я примириться с мыслью о потере единственного существа, которое явилось ко мне с обещанием такого счастья, которое сообщило бы новое блаженное значение даже моим страданием.

«Но страдание той ночи приготовили меня к тому, что случилось на следующий день. Я не был удивлен: я был уверен, что он убедил вас пожертвовать всем для него, и ожидал только известий о вашей свадьбе. Я судил, о вашей и его любви по своей. Но я был неправ, Магги; в вас есть какое-то чувство, которое сильнее вашей любви к нему.

«Не буду вам рассказывать, что я перенес в этот промежуток времени. Но даже во время этой агонии и, среди тех мук, которые любовь должна перенести, чтоб отрешиться от всяких эгоистических побуждений, одной любви к вам было достаточно, чтоб удержать меня от самоубийства. При всем своем эгоизме я был далек от мысли явиться мрачною тенью, чтоб пресечь ваше блаженство. Я не мог покинуть света, в котором вы оставались жить, быть может, нуждались во мне: это составляло часть моей клятвы терпеть и ждать. Магги! это доказывает справедливость того, что никакие муки я не считал слишком дорогою ценою для достижение того блаженства, которое я нашел в любви к вам. Я хочу, чтоб вы не печалились моей печали. Я привык к лишением; я никогда не ожидал счастья; а в знакомстве с вами, в любви к вам я черпаю силы, которые примиряют меня с жизнью. Вы были для моего сердца тем же, что свет и краски для моих глаз, что звуки для моего уха; вы привели в ясное сознание царствовавший во мне хаос. Я нашел новую жизнь в попечении о вашем счастье, и горе предпочтительно пред своим, и это чувство изменило мое недовольствие и ропот в терпение, которое рождает более спокойные привязанности, более нежные страсти. Я полагаю, что только такая совершенная и горячая любовь могла ознакомить меня с жизнью, которая растет и увеличивается, сливаясь с другими существованиями, ибо прежде я всегда был отвлекаем от нее постоянным мучительным самосознанием. Я даже думаю, что этот дар перемещение жизни, который сообщен мне любовью к тебе, может сделаться новою силою во мне.

«Итак, моя милая! несмотря ни на что, вы были радостью моей жизни. Не упрекайте же себя из-за меня. Скоро я должен был бы укорять себя за то, что навязывал вам свои чувства и поторопил вас дать слово, которое тяготит над вами как оковы. Вы хотели остаться верными вашему слову – и вы были верны. Я имею понятие о глубине вашей жертвы по тому получасу свидание, когда я начинал мечтать, что, может быть, вы меня любите. Но нет, Магги, а не имею притязаний ни на что, кроме ваших воспоминаний обо мне.

«Сначала я не хотел вам писать; я не хотел самовольно навязываться, броситься к вашим ногам и тем возобновить свою вину – нет, я был далек от этой мысли; я даже с ужасом отшатнулся от нее. Но вы меня не осудите, вы не припишете мне дурных побуждений. Я знаю, что мы должны еще долгое время оставаться в разлуке: злые языки принудят нас к этому, если не что иное. Но я не уеду отсюда; я всегда буду душою с вами, где бы я ни был. И помните всегда, что я весь принадлежу вам без эгоистических желаний, но с преданностью, которая не допускает этих желаний.

«Да благословит вас Бог, любящее, возвышенное создание! Если и все вас дурно поняли, то не забывайте, что существует человек, который ни на минуту не усомнился и который постиг вас десять лет назад.

«Не верьте никому, что я болен, потому что не выхожу из дома. У меня только нервная головная боль, не сильнее чем бывало прежде. Нестерпимый жар заставляет меня сидеть дома днем. Я довольно силен, чтоб повиноваться малейшему слову, которое скажет мне, что я могу быть вам полезен словом или делом.

Ваш по гроб, Филипп Уоким».

Магги стала на колени у постели, прижимая к сердцу письмо; чувства, накопившиеся в ней, изливались по временам в сдержанном, глухом вопле, выражавшемся постоянно одними и теми же словами:

«О, Боже! есть ли в любви такое блаженство, которое могло бы заставить меня забыть их страдание?»

ГЛАВА IV
Магги и Люси

К концу недели Кейн пришел к убеждению, что существовал только один способ упрочить для Магги приличное существование в Сент-Оггсе. Даже при своей двадцатилетней опытности приходского пастора он был приведен в ужас тем упорством, с которым продолжали взводить на нее всякие небылицы, вопреки очевидности. До сих пор его обожали и обращались к нему за советом более, чем он даже сам того желал; но теперь, когда он попытался раскрыть глаза сент-оггских дам и побудить их быть справедливыми относительно Магги Теливер, он вдруг почувствовал, что был в этом так же бессилен, как он был бы бессилен произвести перемену в покрое чепчиков. Доктору Кенну нельзя было противоречить; его молча выслушивали; но когда он выходил, общее мнение давало почти те же результаты. Поведение мисс Теливер заслуживало осуждение; даже доктор Кенн не отвергал этого, то как же мог он так легко судить о ней и давать благовидное изъяснение всем ее поступкам? Даже предполагая – хотя на это понадобилось бы много веры – что все, что ни было сказано о мисс Теливер, было несправедливо, и в таком даже случае одного факта, что о ней было что-то сказано, было достаточна, чтоб окружить ее зараженною атмосферою, которой должна избегать всякая женщина, пекущаяся о своей доброй славе и об обществе. Взять же Магги за руку и сказать ей: «я не верю тому, что, на тебя клевещут; я не повторю этой клеветы; я закрою уши, чтоб не вдыхать ее, ведь и я могу заблуждаться, могу падать, несмотря на все свои усилия; судьба была только строже относительно тебя, соблазн был тебе не по силам – станем же помогать друг другу, пойдем вместе, чтоб нам более не падать» – чтоб сделать это, потребовалось бы много храбрости, глубокого сострадание, самопознание и великодушной доверчивости; потребовался бы разум, не находящий удовольствия в злословии, не полагающий, что, унижая других, можно тем самым возвысить себя, не обманывающий себя восторженными понятиями о каком-то нравственном начале, возвышенной религии, которое устраняет борьбу за истину, справедливость и любовь к ближним, попадающимся на нашей стезе.

Сент-оггские дамы не обольщали себя никакими умозрительными соображениями, но у них было одно любимое отвлеченное понятие, называвшееся обществом, которое хорошо. служило для успокоение их совести, когда они делали только то, что было приятно их эгоистическим чувствам – дурно думали и говорили о Магги Теливер и отворачивались от нее с презрением. Больно было доктору Кенну, привыкшему быть обожаемым своими прихожанками, встретить теперь в них такое сопротивление; но не сопротивлялись ли они в то же время еще высшей Власти, которой они поклоняются более чем ему. Эта Власть представила довольно ясный ответ тем, кто сомневался относительно того, где начинаются наши обязанности к обществу, или тем, кто были склонны иметь очень обширные взгляды относительно исходной точки. Ответ был обращен не к Конечной пользе общества, но к «некоему человеку», который находился в бедствии на пути.

Не должно думать, чтоб в Сент-Оггсе совсем не было женщин, одаренных чувствительным сердцем и совестью; вероятно, и в нем была такая же пропорция человеческой доброты, как в любом маленьком торговом городке того времени.

Но до-тех-пор, пока все мужчины не сделаются мужественны, мы должны ожидать встретить множество добрых, но застенчивых женщин, слишком застенчивых, чтоб верить в справедливость своих собственных лучших побуждений, когда они бывают на стороне меньшинства. И мужчины в Сент-Оггсе были далеко не все мужественны; иные из них даже были охотники до скандала и сплетней, и в такой степени, что их разговоры имели несколько женский характер, если б они не отличались чисто-мужскими шутками и случайным пожатием плеч, возбуждаемым общею ненавистью к женщинам. В Сент-Оггсе общее мнение мужчин было, что не должно вмешиваться в отношение женщин между собою.

Итак, куда ни обращался доктор Кенн, в надежде достать сведение, или найти место для Магги, везде встречал неудачи. Мистер Джемс Тори и думать не мог взять Магги к себе в гувернантки, даже на время, молодую женщину, о которой «столько говорят» и на чей счет «мужчины шумят»; а мисс Кирк, страдавшая спинною болью и нуждавшаяся в компаньонке, которая бы ей читала. Убеждена, что характер Магги должен был такого рода, что лучше бы держаться подалее от нее. Зачем мисс Теливер не согласилась на предложение тетки Глег? Молодой девушке, в ее положении, не пристало делать такие отказы. Или зачем она не уехала из соседства и не попыталась достать место где-нибудь, где б ее не знали? (А что она внесет свое дурное направление в семейства, неизвестные в Сент-Оггсе, это, по-видимому, было не так важно). Она должна быть очень смела и закоренела, чтоб желать оставаться в приходе, где все бросали на нее двусмысленные взгляды и болтали о ней.

Доктор Кенн, будучи от природы очень нетвердого характера, почувствовал в себе в виду этой оппозиции, как и всякий твердый человек, находясь на его месте, достаточные силы, чтоб достигнуть предположенной цели. Он сам искал гувернантку для своих детей; и хотя сначала он колебался предложить это место Магги, но теперь решимость восстать всем влиянием своего личного и священнического характера и не допустить, чтоб ее раздавили и уничтожили клеветою, заставило его принять действительные меры. Магги с радостью приняла должность, которая налагала на нее обязанности и давала ей опору. Теперь ее дни были бы заняты, а одинокие вечера представляли бы приятное отдохновение. Она теперь более не нуждалась в жертве, которую ее мать принесла ей, оставаясь с нею, и мистрисс Теливер согласилась на убедительные просьбы возвратиться на мельницу.

Но теперь начали замечать, что пастор Кенн, до тех пор примерный во всех отношениях, имел свои грешки, даже, может быть, слабости. Мужские умы в Сент-Оггсе приятно улыбались и не удивлялись, что Кенн находил удовольствие видеть каждый день пару хорошеньких глаз, или что он чувствовал наклонность быть снисходительным к прошедшему. Женские умы, которые считались тогда имеющими меньшее значение, имели более серьезный взгляд на дело, а что, если пастор Кенн увлечется и женится на мисс Теливер? Нельзя ручаться даже за лучшего из людей; ведь и апостол пал, и потом горько сокрушался; и если отречение Петра не имело ничего общего с теперешним случаем, за то раскаяние его, без сомнения, повторится.

Немного еще успело пройти недель после того, как Магги начала свои ежедневные прогулки в пасторский дом, как уже стали поговаривать о возможности ей сделаться пасторскою женою, и так серьезно, что начали горячо рассуждать о том, как им вести себя относительно ее в ее будущем положении, потому что всем было известно, что он однажды провел полчаса в детской, когда мисс Теливер давала урок; нет, он приходил и сидел там по целым утрам; он однажды проводил ее до дома; он почти всегда проводит ее до дома; а если нет, так он был у нее вечером. Какое лукавое она создание! Что за матерь для этих детей? Этого достаточно, чтоб заставить бедную мистрис Кенн перевернуться в могиле, что ее детей поручили досмотру этой девушки чрез несколько недель после ее смерти. Неужели он до того забудет все приличия, что женится на ней прежде истечение года? Мужчины были в саркастическом настроении и полагали, что нет.

Сестры Гест находили утешение в горести, которую причиняло им безумие доктора; по крайней мере Стивен был вне опасности, потому что их близкое знакомство с настойчивым характером брата подавало им постоянный повод опасаться, что он возвратится и женится на Магги. Они не были из числа сомневавшихся в действительности письма брата, но они не были уверены, что Маги искренно отреклась от него; они подозревали, что она скорее отшатнулась от похищение, чем от брака, и что она оставалась в Сент-Оггсе, в надежде на его возвращение. Они всегда находили ее неприятною, но теперь они находили ее лукавою и гордою, и все на таком же основании, на каком и вы, и я произносим не один подобный приговор. Прежде им не очень нравилась будущая женитьба брата на Люси; но теперь опасение, чтоб он не женился на Магги, придавало еще более силы их неподдельному состраданию и негодованию в пользу прелестной покинутой девушки и заставляло их желать, чтоб он возвратился к ней. Было решено, что, как только Люси будет в силах выехать из дома, она отправится искать убежища от августовской жары на берегу моря вместе с сестрами Гест, а дальнейший план состоял в том, чтоб убедить Стивена присоединиться к ним. При первом намеке, при первой разнесшейся сплетне о Магги и докторе Кенне, отчет об этом был отправлен в письме мисс Гест к брату.

Магги часто имела известия или от матери или от тетки Глег, или от доктора Кенна о постепенном выздоровлении Люси, и мысли ее постоянно стремились в дом дяди Дина; она жаждала увидеться с Люси, хотя бы только на пять минут, сказать одно слово раскаяние и прочесть в глазах, в выражении ее уст, что она не верит умышленной измене тех, кого она любила и кому она доверяла.

Но она знала, что если б даже гнев дяди не закрыл для нее дверей его дома, то и тогда; бы потрясающая трогательность этого свидание побудила бы всех приближенных не допустить Люси до него; но только бы ее увидеть, и того, кажется, было бы достаточно для Магги, ибо ее постоянно преследовало лицо, жестокое уже по одной своей кротости, лицо, которое обращалось к ней с сладким выражением любви и доверия уже со времен незапамятных, но теперь грустное, истомленное первым сердечным ударом. Чем более проходило дней, тем яснее становились эти бледные черты; они все более и более выяснялись под каравшею рукою раскаяние; кроткие глаза, выражавшие страдание, были устремлены постоянно на Магги, и этот взгляд был тем пронзительнее, что он не выражал никакого гнева; но Люси еще не была в силах ходить в церковь, или куда бы то ни было, где бы Магги могла ее видеть и последняя надежда на это исчезла, когда Магги узнала чрез тетку Глег, что Люси действительно отправляется чрез несколько дней в Скарборо, вместе с сестрами Гест, которые поговаривали, что ожидают встретиться там с братом.

Только те, кто испытал, что такое тяжкая внутренняя борьба, могут постичь, что Магги чувствовала, сидя одна-одинешенька вечером после того, что услышала эти вести от мистрис Глег; только те, которые знают, что такое значит бояться своих собственных эгоистических желаний, подобно тому, как мать, караулящая сон ребенка, боится действия усыпительного зелья, которое должно прекратить ее собственные страдание.

Она сидела без свечки в сумерках; одно окно, выходившее на реку, было открыто настежь; к ее внутренним страданием присоединялся еще удушливый жар воздуха. Сидя на кресле прямо против окна и положив одну руку на подоконницу, она смутно глядела на реку, быструю вследствие прилива, стараясь всмотреться в прекрасное лицо, омраченное грустью, которое по временам исчезало и скрывалось за каким-то неясным образом, который постоянно старался заслонить его. Услышав, что дверь отворилась, она подумала, что мистрис Джекин пришла, по обыкновению, с ее ужином, и вследствие того отвращение к пустым словам, которое проявляется, когда нас, разбирает тоска, она не хотела обернуться и сказать, что ей ничего не нужно; добрая маленькая мистрис Джекин, верно, нашла бы что-нибудь ответить. Но чрез минуту, не заметив шороха приблизившихся шагов, она почувствовала, что кто-то положил ей на плечо руку и какой-то голос, совсем вблизи ее, произнес: «Магги!»

Вот было оно, это изменившееся лицо, но тем не менее прелестное; вот они, глаза, с их пронзительною нежностью!

– Магги! – сказал мягкий голосок.

– Люси! ответил голос, в котором резко звучало отчаянное страдание.

И Люси бросилась на шею Магги и прижала свою бледную щеку к ее пылавшему лбу.

– Я прокралась сюда, – сказала Люси почти шепотом, садясь рядом с Магги и держа ее руку в своей руке: – когда папа и прочие ушли. Алис пришла со мною; но я могу оставаться очень недолго, потому что уж поздно.

Это было легче сказать, чем что-нибудь другое. Они сидели и молча смотрели друг на друга; казалось, свидание должно было кончиться без дальнейшей речи, потому что речь затруднялась. Каждая чувствовала, что было бы что-нибудь убийственное в словах, которые бы напоминали невозвратимое зло; но вскоре, когда Магги осмотрелась, все отдельные мысли исчезли в потоке любви и раскаяние и слова разрешилась рыданиями…

– Бог тебя наградит, Люси, за то, что ты пришла!

За этим последовали рыдание.

– Магги, душа моя! успокойся, – сказала Люси, прижимая свою щеку к щеке Магги. – Не печалься!

И она замолчала, надеясь этой лаской утешить Магги.

– Я не хотела тебя обмануть, Люси, – сказала Магги, когда она была в состоянии говорить. – Мысль, что я желала скрывать от тебя свои чувства, делала меня всегда несчастною… все потому, что я думала, что я покорю себя и ты ничего не узнаешь, что могло бы тебя огорчить.

– Я знаю, душа моя, – сказала Люси: – я знаю, что ты никогда не думала сделать меня несчастною… это так, несчастье постигло нас всех… Тебе приходится более моего переносить… и ты отказалась от него, когда… о! это, должно быть, было ужасно-трудно!

И они опять посидели несколько времени молча, прижимаясь друг к другу.

– Люси, снова начала Магги: – он также боролся. Он хотел быть тебе верен; он возвратится к тебе. Прости его и тогда он будет счастлив…

Эти слова Магги произнесла из самой глубины души, с усилием, подобным судорожному, отчаянному усилию утопающего. Люси вздрогнула, но промолчала.

Кто-то слегка постучался в дверь. Это была Алис, горничная, она вошла и – сказала:

– Я не смею оставаться далее, мисс Дин: они спохватятся и будут ужасно сердиться, что вы возвратитесь так поздно.

Люси встала и – сказала:

– Хорошо, Алис, я сейчас.

– Я уезжаю в пятницу, Магги, добавила она, когда Алис, притворила дверь. – Когда я возвращусь и буду сильна, мне позволят делать что я хочу, тогда я буду приходить к тебе, когда мне вздумается.

– Люси, – сказала, Магги с новым усилием: – я молюсь, Богу, чтоб мне не быт причиною горя для тебя.

Она пожала маленькую ручку, которую держала в своих обеих руках, и взглянула в лицо, которое было наклонено к ней. Люси никогда не забывала этого взгляда.

– Магги, – сказала она тихим голосом, который имел торжественность исповеди: – ты лучше меня… я не могу…

Она остановилась на этом и не – сказала более ни слова; они снова обнялись последним объятием.