Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА III
Весы колеблются

Мучительная борьба, как мы уже сказали, раздирала сердце Магги, когда она возвращалась в тот вечер из Красного Оврага. Какая была это борьба – вы, без сомнение, могли заметить уже из ее свидание с Филиппом. Мрачные скалы, теснившиеся вокруг нее, расселись и обнаружили выход из этой долины печали и унижение. Целью ее стремлений было теперь уже не одно далекое, недосягаемое небо; казалось, что и земное блаженство, пленительные образы которого рисовало ее воображение, становилось ей доступным. Она могла читать, могла находить развлечение в разговорах, могла любить; до нее доходили бы вести из света, отлучение от которого для нее было бы добрым делом. Филипп был действительно достоин сожаление: он был, просто, несчастлив; и кто знает? быть может, ей представлялся в этом случай развить свои умственные способности и сделать их более достойными того высокого служение, которому она их посвятила; истинная набожность невозможна без умственного развития. К тому же в ее дружбе с Филиппом не было ничего предосудительного; побуждение, запрещавшие ее, были так неосновательны, так противны христианской любви! Но при этих, мыслях в ней снова пробуждались опасение, что эта дружба повлекла бы за собою скрытность и таким-образом ее жизнь потеряла бы свою прежнюю откровенную простоту. Ей казалось, что до этой вечерней прогулки в Красном Овраге она имела власть над собою; но теперь, при всей ее решительности расстаться с Филиппом, ее невольно влекло туда, под таинственную, не ясную сень оврага, на встречу страстным взглядам, в объятия дружбы. Она знала, что один Филипп дорожил ее речами, ловил каждое сказанное ею слово, между тем, как другие не удостаивали ее своего внимание. Тяжко было ей лишить себя этой единственной отрады, но она решилась и вы– сказала ему, что была намерена сказать, хотя лицо ее и обнаруживало глубокую затаенную тоску.

– Филипп, – сказала она: – я решилась: нам должно расстаться; но это никогда не помешает нам забыть друг друга. Я не могу видеться с вами открыто… Постойте, я знаю, что вы готовы ответить: вы скажете, что эта скрытность будет вынуждена чужим недоброжелательством; но, как бы то ни было, каково бы ни было побуждение, скрытность всегда порочна. Я предчувствую, что из этого не выйдет никакого добра ни мне, ни вам. А если узнают нашу тайну – подумайте, какая может выйти беда, и нам все же придется расстаться, но только тогда будет гораздо тяжелее.

Яркий румянец выступил на щеках Филиппа; лицо его выражало сильную внутреннюю тревогу. Казалось, он всеми силами хотел противиться этому решению, но он превозмог себя и с притворным спокойствием сказал:

– Если так, Магги, если нам суждено расстаться, то постараемся это забыть, хоть на полчаса. Поговорим еще немного в последний раз.

Он взял ее руку; Магги не противилась. Она видела по его спокойному виду, что он был убит, и желала показать, как не намеренно она его огорчила. Они шли рука об руку в глубоком молчании.

– Присядем здесь, на этом уступе, где мы стояли в прошлый раз, – сказал Филипп. – Посмотрите, как этот шиповник осыпался; его нежные лепестки покрывают землю.

Они уселись под наклонною ясенью.

– Я уже начал ваш портрет, где я изображу вас в темной зелени сосен, – сказал Филипп: – вы должны дать мне время, изучить ваши черты, так как мне более не приведется вас видеть. Взгляните в эту сторону, пожалуйста.

Это было сказано таким умоляющим голосом, что Магги не могла отказать его просьбе. Она взглянула на его маленькое, бледное лицо с выражением богини, сознающей, что ей покланяются.

– Итак, мне придется сидеть во второй раз, – сказала она, улыбаясь: – будет этот портрет более первого?

– О, гораздо более! он будет написан масляными красками. Вы будете подобны величественной Дрияде, только что вышедшей из дупла в те таинственные часы, когда вечерняя тень ложится на луга.

– Живопись поглощает теперь все ваши мысли?

– Быть может, – сказал Филипп с грустным выражением: – меня занимает слишком многое: я много сею; но ничего не пожинаю. На мне лежит тяжелое проклятие. Я могу сочувствовать всему изящному, всему высокому, но я неспособен ничего создать. Я люблю живопись, музыку, люблю я литературу и классическую, и средневековую, и современную. Я бросаюсь на все, берусь за все – и ни в чем не успеваю.

– Но и это уже составляет счастье: иметь столько наклонностей и иметь возможность ими наслаждаться, задумчиво – сказала Магги. – Пристрастие к какому-нибудь отдельному предмету мне всегда казалось чем-то в роде мономании.

– Это могло бы мне доставить счастье. Если б я был, как другие, с горечью возразил Филипп: – я бы мог, как и они, достигнуть значение и отличие одною только посредственностью; по крайней мере, мне было бы доступно та чувство довольства, которое заставляет людей забывать отсутствие более возвышенных благ. Быть может, тогда и общество Сент-Оггса показалось бы мне приятным. Но в моем положении только какой-нибудь блестящий талант, который бы возвысил меня над общим уровнем провинциальной жизни, может доставить счастье да и еще одно – любовь могла бы заменить и талант.

Магги не слышала конца; слова Филиппа пробудили дремавшее в ней чувство недовольства судьбой.

– Я пони маю, что вы хотите сказать, – сказала она: – хотя я знаю гораздо менее вашего. Я также полагала, что никогда не буду в состоянии вести жизнь однообразную, заниматься мелочами, дрязгами, и не знать ничего возвышенного. Но, милый Филипп, мне всегда кажется, что мы только малые дети, о которых печется кто-то, кто мудрее всех нас. Не следует ли нам всегда и во всем покоряться судьбе, каковы бы ни были наши лишение? В этой мысли я нахожу утешение; эти последние два-три года мне даже приятно уничтожать свою собственную волю.

– Да, Магги, с жаром возразил Филипп: – и вы предаетесь самому узкому, самообольщающему фанатизму для того, чтоб избегнуть страданий; вы хотите заморить, уничтожить все благородные стремление вашей души. Напрасно вы думаете, что покорность судьбе приносит радости и душевное спокойствие. Покорность судьбе, это – добровольное безропотное перенесение страданий, которым нельзя помочь и которым не предвидится исхода. Заглушить же в себе все чувства, разорвать все связи с обществом не значит покориться судьбе. Я не покоряюсь судьбе. Я даже уверен, что никогда не приду к этому убеждению. И вы не покоряетесь судьбе, вы только сами себя обманываете.

Губы Магги дрожали; она чувствовала, что в словах Филиппа было много правды, но в то же время она сознавала, что, в применении к настоящим обстоятельствам, они были совершенно ложны. Это двоякое впечатление вполне соответствовало двоякому побуждению говорившего. Филипп действительно был твердо убежден в том, что говорил; он говорил это с таким жаром, потому что эти слова представляли важный довод, опровергавший намерение Магги, противное его желанием. Но личико Магги, которому слезы придавали какое-то детски-прекрасное выражение, пробудило в нем более нежные и менее эгоистические чувства. Он взял ее за руку и – сказал нежно:

– Но постараемся не думать об этом в течение этого краткого получаса. Мы, ведь, останемся друзьями, несмотря на разлуку… Мы всегда будем думать друг о друге. Я буду счастлив, покуда вы живы, потому что буду надеяться когда-нибудь быть вам полезным.

– Какой добрый брат вы были бы! – сказала Магги, улыбаясь сквозь слезы: – я думаю, вы так бы пеклись обо мне, так бы дорожила моей любовью, что даже я чувствовала бы себя счастливою; вы любили бы меня на столько, что все сносили бы, все бы прощали. Вот, что я всегда желала видеть в Томе. Я никогда не довольствовалась малым – вот почему мне лучше бы и не мечтать о счастье… Музыка никогда не удовлетворяла меня: мне всегда хотелось, чтоб поболее инструментов играло вдруг, чтоб голоса были глубже, полнее. Продолжаете ли вы еще петь, Филипп? прибавила она отрывисто, как бы забыв, о чем говорила прежде.

– Да, ответил он: – почти каждый день. Но, ведь, мой голос только посредствен, как и все во мне.

– Так спойте мне что-нибудь, хоть одну песенку, прежде чем я уйду, что-нибудь такое, что ни певали по субботам вечером в Лортоне, когда мы оставались одни в гостиной, а я закрою глаза, чтоб лучше слышать.

– Знаю, знаю! – сказал Филипп.

Магги закрыла лицо руками, и он запел Sotto-voce (любовь в ее глазах играет) и потом сказал:

– Ведь это оно – не так ли?

– Нет, нет, я не останусь здесь! вскричала Магги, вскакивая с своего места: – оно только будет меня всюду преследовать. Идемте, Филипп. Мне пора домой.

И она пошла, так что он принужден был встать и последовать за нею.

– Магги, – сказал он увещательным тоном: – не упорствуйте в этом добровольном, безумном тиранстве. Мне грустно и страшно видеть, как вы подавляете и насильствуете свою природу. Еще ребенком, вы были полны жизни. Я полагал, что из вас выйдет женщина с блестящим умом и пылким воображением. Да и теперь еще, когда вы только не облекаетесь в унылый покров молчание, она проглядывает на вашем лице.

– Зачем вы говорите с такою горечью, Филипп? – сказала Магги.

– Потому что я предвижу, что это дурно кончится; вы не в силах будете перенести этой добровольно-налагаемой на себя муки.

– Мне дадутся силы свыше, – сказала Магги.

– Никогда, Магги! Никому не даются силы переносить то, что неестественно. Не подумайте, что этим образуется твердый характер. Вы не хотите удовлетворить теперь этим стремлением, этой потребности разумных наслаждений, и увидите, с какой яростью они овладеют вами, когда вам придется снова попасть в свет.

Магги вздрогнула и бросила испуганный вгляд на Филиппа.

– Филипп, как смеете вы потрясать мои убеждение? Вы соблазнитель, Филипп.

– Нет, Магги, я не соблазнитель. Любовь делает меня проницательным, наполняет мою душу тревожными опасениями. Послушайте меня. Позвольте мне снабжать вас книгами, позвольте мне видеться с вами время-от-времени, позвольте мне быть вашим братом и наставником, как вы, бывало, говорили в Лортони. Поверьте, гораздо грешнее медленно убивать себя, как вы делаете, нежели видеться со мною.

Магги чувствовала, что не в состоянии говорить. Она покачала головой и молча продолжала идти вперед. Когда она достигла того места, где прекращались сосны, она также молча протянула к нему руку.

– Так вы меня навсегда изгоняете отсюда, Магги, или я могу приходить сюда гулять? Если я когда-нибудь случайно встречу вас, то в этом уже не будет скрытности. Это последняя минута, когда наша решимость готова осуществиться, сделаться не отменимою, когда роковые врата готовы закрыться за нами – вот эта минута всего более испытывает наши силы! Тогда, после многих часов здравых рассуждений и твердого убеждение, мы цепляемся за какой-нибудь пустой софизм, который разрешает всю нашу борьбу и приводит нас к поражению, которое в ту минуту нам лучше победы.

Магги обрадовалась этой увертке Филиппа. Лицо ее невольно обнаружило ее чувства. Он – заметил это и они молча разошлись. Филипп очень хорошо сознавал положение дела и опасался, не слишком ли самовольно он старался приобрести влияние над Магги. Но нет! Он уверял себя, что его побуждение не были эгоистические.

Он имел мало надежды на взаимность ее чувств; он только полагал, что для нее же будет лучше, когда она вырвется из этой неволи, причиняемой семейными дрязгами, что это время не было потеряно, что она имела случай развить свои умственные способности сношениями с человеком, которой стоял гораздо-выше той невежественной среды, в которой ей суждено было вращаться. Нам стоит только мысленно проследить все последствия наших действий, чтоб найти какое-нибудь основание, которое бы совершенно оправдывало это действие. Принимая на себя роль провидение, которое располагает последствиями, или философа, который их предвидит, мы всегда можем, делать только то, что нам приятно. Точно таким же образом и Филипп оправдывал свои усилия превозмочь то отвращение, которое Магги питала к скрытности и к той двойственности в жизни, которая бы причинила новые бедствия тем, кто имел самые священные права на нее.

Но в нем был излишек страсти, который делал его пристрастным. Желание видеть Магги нашло в нем характер необузданной жадности, с которою люди, страждущие нравственно и физически, цепляются за малейший призрак удовольствия и счастья.

Он не имел счастья в жизни, как другие; он даже не мог пройти в толпе незамеченным – нет, ему суждено было быть всегда напоказ, каким-то печальным исключением, предметом всеобщего сожаление. Даже и для Магги он был исключением: было ясно, что ей и в голову не приходила мысль, что он мог быть ее любовником.

Но не будем слишком строги к Филиппу.

Некрасивые и уродливые люди нуждаются в необыкновенных добродетелях, потому что им должно быть очень неловко без них; но также, с другой стороны, и предположение, что физические недостатки производят необыкновенные добродетели, подобно тому, как животные получают более обильную шерсть в холодных климатах, кажется, немного натянуто. Много говорят об исключениях, которым подвергается красота; но мне кажется, что они находятся в таком же отношении к тем, которым подвергаются люди, лишенные красоты, как пресыщение на пиру, где все льстит чувствам, относится к невоздержанию, возбуждаемому голодом. Не считается ли Башня Голода самым страшным мучением, которое только может выпасть на долю человека? Филипп, никогда не знал, что такое любовь матери, та любовь, которая изливается на нас тем обильнее, чем мы более в ней нуждаемся, и жмется к нам тем нежнее, чем сомнительнее кажется нам успех в жизни, и сознание отцовской любви и снисходительности омрачалось в нем сознанием его ошибок. Воспитанный вдали от практической жизни и от природы, одаренный почти женскою чувствительностью, он питал то отвращение к светской жизни и чувственным наслаждением, которое свойственно многим женщинам; а единственные родственные отношение его, как сына, были ему чем-то вроде болезненной раны. Есть что-то поражающее, болезненно-неприятное в человеческом существе, представляющемся исключением из общего круга явлений до-тех-пор, пока нравственная сила не восторжествует в нем; а в двадцать-два года это еще невозможно. Эта сила присутствовала в Филиппе. Но, ведь, и солнце светит тускло сквозь утренний туман.

ГЛАВА IV
Еще любовная сцена

В первые дни следующего апреля, почти чрез год после только что описанной нами сцены расставание, хотя и очень сомнительного, мы опять видим Магги в Красном-Овраге. Она только что входит туда сквозь группу сосен. Но теперь не вечер, как в прежнее ее посещение, а ранние часы полудня. Холодный весенний воздух заставляет ее кутаться в широкую шаль и ускоряет ее шаги, хотя она и по-прежнему ежеминутно повертывается, чтоб любоваться своими любимыми деревьями. Ее взгляд несколько оживленнее прошлогоднего, а чудная улыбка мелькает на ее губках, как будто она готовит кому-нибудь, кого она ждет, веселую, забавную речь. Тот, кого она ждала, не заставил себя долго ждать.

– Возьмите вашу «Коринну», – сказала Магги, вынимая из-под шали книгу. – Вы правы были, говоря, что она мне не сделает никакого добра; но вы ошиблись, полагая, что я бы желала быть на ее месте.

– Неужели, Магги, вы не желали бы быть десятой музой? – отвечал Филипп, взглянув на нее таким взглядом, каким мы смотрим на расходящиеся черные, тяжелые тучи, обещающие нам опять зрелище светлого, голубого неба.

– Ни за что! – смеясь, подхватила Магги. – Музы, я думаю, очень незавидные богини: они обязаны всегда таскать с собою свитки пергамента и музыкальные инструменты. Притом, если б я была музой и носила с собою арфу, то, вы знаете, в нашем климате надо было бы непременно всегда иметь ее в зеленом футляре, а это с моею памятью невозможно: я бы на всяком шагу теряла его.

– Так вы разделяете мою нелюбовь к Коринне?

– Я не кончала книги, – сказала Магги: – как только я дошла до того места, где является эта блондинка, читающая книгу в парке, я кинула книгу и решилась более не читать. Я предвидела, что эта белокожая девушка отнимет у Коринны ее любовь и сделает ее несчастной. Я решилась более не читать книг, в которых все счастье выпадает на долю блондинок. Я начинаю иметь против них предубеждение. Если б вы теперь могли мне дать какой-нибудь роман, в котором бы и брюнетки были бы счастливы. Это мне необходимо для равновесия. Я хочу непременно отомстить за всех этих Ребекк, Флор, Мак-Анвер, Мин и всех других несчастных черноволосых девушек. Так как вы мой наставник, то вы должны спасти меня от предубеждений и пристрастий; вы так много всегда против этого говорите.

– Может быть, вы сами лично отомстите за всех брюнеток, лишив вашу кузину Люси всех ее поклонников. У ней наверно теперь есть какой-нибудь прекрасный обожатель; он теперь у ног ее, он раб ее. Но достаточно вам показаться – и ваш свет совершенно затмит и уничтожит мерцающий блеск вашей хорошенькой, маленькой кузины.

– Филипп, нехорошо принимать за серьезное всякую шутку, – отвечала Магги, несколько обидясь: – зачем применять тотчас к жизни всякий вздор, который сорвется с языка? Точно, я в своих старых платьях, без всякого таланта или знание, могу быть соперницею моей хорошенькой Люси, имеющей столько прекрасных дарований, так отлично-образованной и которая в десять раз красивее меня. Уж я не говорю о том, была ли бы я так подла, чтоб желать быть ее соперницею. К тому же, я никогда не бываю у тетки Дин, когда у них гости. Милая же Люси только из доброты сердца и любви ко мне иногда к нам приезжает и заставляет меня по временам и ее посещать.

– Магги, – сказал с удивлением Филипп: – это на вас не походит: все брать за чистую монету. Ведь я пошутил. Должно быть, вы были сегодня утром в Сент-Оггсе и потому что-то скучны.

– Ну, если вы это сказали шуткой, так плохая она шутка, улыбаясь, – заметила Магги. – Я приняла ее за выговор; я думала, что вы хотите напомнить мне, что я надменна и желаю, чтоб все меня обожали. Нет, право не потому я сочувствую блондинкам, что у меня самые черные волосы, а потому, что они несчастны, а я всегда сочувствую несчастью. Если б блондинка была покинута своим любовником, я бы ее любила; я всегда, читая романы, на стороне покинутой любви.

– Так вы никогда не имели бы духу покинуть любовника? – спросил Филипп, несколько краснее.

– Право не знаю, – отвечала Магги, несколько запинаясь; потом, улыбнувшись, она прибавила: – впрочем, кажется, я могла бы отвергнуть его, если б он был очень надменный; и то если б он впоследствии смирился сердцем, то я бы возвратила ему свою любовь.

– Я часто думал, Магги, – сказал Филипп с некоторым усилием: – что вы скорее бы полюбили именно такого человека, которого никакая другая женщина не полюбила бы.

– Это зависело бы от того, за что другие не любили бы его, смеясь, – отвечала Магги. – Он мог бы быть очень неприятен; он бы например, мог ходить всегда со стеклышком в глазу и строить от этого очень смешные рожи, как молодой Тори. Я не думаю, чтоб другие женщины любили это, но я все-таки не чувствую никакого сожаление к нему. Мне никогда не жаль надменных людей; по-моему, они находят счастье в своем собственном высокомерия.

– Но положим, Магги, что это был бы человек вовсе не надменный и гордиться ему было бы не чем, если б он имел какой-нибудь физический недостаток и при всем том видел в вас звезду своей жизни, любил бы, обожал бы вас до того, что считал бы высшим счастьем вас видеть хоть на минуту…

Филипп остановился, он боялся, чтоб это признание не уничтожило всего его счастья; он чувствовал тот же самый страх, который мешал ему высказаться так долго. Он вдруг постиг, что было безумие высказать все, что он сказал. Магги обходилась с ним, особенно сегодня, так непринужденно и равнодушно.

Но теперь она была далека от равнодушие. Пораженная необычайным чувством, слышавшемся в каждом слове Филиппа, она повернулась к нему, и чем долее он говорил, тем более и более изменялось ее лицо. Она вся вспыхнула и дрожь пробежала по всему ее телу. Это бывает всегда, когда человек слышит новость, заставляющую его взглянуть верно на прошедшее, представлявшееся ему до-тех-пор в неясных мечтания. Она молчала и, пройдя несколько шагов, села на близ стоявший старый пень, точно как будто у ней не было силы стоять. Она вся дрожала.

– Магги, воскликнул Филипп, которого каждая минута молчание все более и более тревожила: – я дурак! Забудьте, что я сказал; я буду доволен, если все может остаться по-прежнему.

Отчаяние, с которым Филипп произнес эти слова, заставило Магги сказать что-нибудь:

– Я так удивлена, Филипп, я никогда не воображала… и слезы заглушили ее слова.

– Вы меня теперь ненавидите, вы думаете, что я наглый, надменный дурак? воскликнул с жаром Филипп.

– О, Филипп! – сказала Магги: – как можете вы так думать, точно я не была бы благодарна за всякую любовь. Но я никогда не воображала, чтоб вы меня любили. Мне казалось так невозможно, мне грезилось как сон, как сказка, что меня кто-нибудь может полюбить.

– Так вы не отворачиваетесь от моей любви? – сказал Филипп, садясь подле нее и взяв ее за руку. Неожиданная надежда мелькнула в его голове. – Любите ли вы меня? – спросил он тихо.

Магги побледнела. На такой прямой вопрос было трудно отвечать; но глаза ее встретились с глазами Филиппа, которые в эту минуту сияли умолявшей любовью и сдержанной слезою. Она начала говорить не колеблясь, но с простою, чудною нежностью девушки.

– Я думаю, я не могла бы никого любить более вас, хотя я и не могу именно сказать, зачем я вас люблю. Она остановилась и через минуту продолжала: – но, милый Филипп, гораздо-лучше нам об этом более не говорить. Вы знаете, что если откроют нашу дружбу, то мы не можем остаться друзьями. Я никогда не думала, что хорошо делаю, поддаваясь желанию вас видеть, хотя это было во многих отношениях так дорого мне. Теперь опять мне сдается, что это не кончится добром.

– Но, ведь, не было же от этого никакого зла, Магги. А если б вы и прежде руководились этим страхом, то вы бы еще прожили один скучный год в совершенном онемении, тогда как по крайней мере теперь вы очнулись и походите на то, что вы были прежде.

Магги покачала головою.

– Конечно, проговорила она: – мне было очень приятно разговаривать с вами, читать ваши книги, ждать с нетерпением нашей прогулки, когда я могла передать вам все, что я думала вдали от вас; но я как-то теперь никогда не могу быть спокойна: я все думаю о жизни, о свете, о других людях, и как-то дом мой мне постыл, и мне досадно, и мне от души жаль, что я могла дойти до того, что мне наскучили отец и мать. Мне кажется то, что вы называете онемением, гораздо лучше, ибо тогда немы и мои себялюбивые желание.

Филипп, между тем, встал и нетерпеливо ходил взад и вперед.

– Нет, Магги, – сказал он: – вы имеете, как я уже прежде старался вам доказать, очень превратные понятия о том, что такое победа над собою, над своими чувствами и желаниями. То, что вы называете победой над собой, то есть насильственное заглушение органов слуха и зрение в отношении всех предметов, исключая одного избранного вами, не есть в подобном существе, как вы, победа над собою – нет, это только развитие мономании.

Он – сказал эти слова с видимым раздражением; но, кончив, опять сел подле Магги и взял ее руку.

– Не думайте, Магги, начал он: – теперь о прошедшем, думайте только о нашей любви. Если действительно ваше сердце влечет вас ко мне, то нечего нам унывать: все препятствия уничтожатся сами собою со временем. Нам остается только ждать; я могу жить в надежде на будущее. Посмотрите на меня, Магги, и повторите, что вы можете меня любить. Не отворачивайтесь от меня, не смотрите на это расколотое дерево, это дурной признак.

Магги повернулась к нему и, взглянув на него своими черными глазами, грустно улыбнулась.

– Скажите мне, Магги, хоть одно доброе словечко, а то, право, вы были ко мне добрее в Лортоне. Вы тогда – помните? – спросили, рад ли я был бы, если б вы меня поцеловали. Вы никогда не исполнили своего обещание.

Воспоминание о приятном детстве отвратило внимание Магги на минуту от настоящего; оно даже как бы сделало ей настоящее не столь странным. Она поцеловала его почти так просто и спокойно, как прежде, когда ей было двенадцать лет. Филипп вспыхнул от счастья и тотчас с недовольством сказал:

– Магги, вы, кажется, недовольно счастливы, вы, из сожаление ко мне, принуждаете себя говорить, что вы меня любите.

– Нет, Филипп, – сказала Магги, качая головою, как, бывало, ребенком: – нет, я говорю правду. Это чувство ново мне и непостижимо; но я не думаю, чтоб я могла кого-нибудь любить более вас. Я бы так желала всегда с вами жить, чтоб сделать вас счастливым. Я всегда была счастлива, когда была с вами. Одно только есть на свете, чего я для вас не сделаю: я никогда не позволю себе сделать, что может оскорбить отца. Этого вы никогда не должны и просить у меня.

– Нет, Магги, я ничего не буду просить; я все перенесу; я готов ждать целый год второго поцелуя, если только я буду знать, что занимаю у вас в сердце первое место.

– Нет, – сказала Магги с улыбкою: – так долго я вас не заставлю ждать. Потом, опять приняв прежний серьезный вид, она прибавила, вставая с своего места. – Но, что б и ваш отец сказал, Филипп? О! нам невозможно быть более как брат и сестра и то тайными, как мы были до сих пор. Откажемся лучше от всякой мысли о других отношениях.

– Нет, Магги, я от вас отказаться не могу, Конечно, исключая тот случай, если вы действительно во мне не видите ничего более, как вашего брата. Скажите мне всю правду.

– Уверяю вас, я говорю правду. Имела ли я когда более счастья, как быть с вами, с самого малолетства, в те дни, когда еще Том меня любил? А ум ваш совершенно заменяет мне целый мир: вы всегда можете все растолковать мне. Мне, кажется, никогда не наскучило бы быть с вами.

Говоря это, Магги, шедшая рука в руку с Филиппом, ускорила шаг, ибо она чувствовала, что им пора расстаться; но это чувство заставляло ее еще более позаботиться, чтоб не оставить каким-нибудь не нарочно сказанным словом неприятное впечатление в Филиппе. Эта была одна из тех опасных минут, когда говоришь в одно и то же время и искренно и обманчиво, когда чувство, поднявшись выше своего обыкновенного уровня, оставляет на берегах знаки, до которых впоследствии никогда не доходит.

Поравнявшись с соснами, они остановились, чтоб проститься.

– Так жизнь моя будет полна надежды, Магги, – говорил Филипп: – я, вопреки всему, буду счастливейший человек в свете? Мы теперь принадлежим друг другу навсегда, все равно, живем ли мы вместе или порознь?

– Да, Филипп, я бы желала никогда не расставаться, я бы желала вас сделать очень счастливым.

– Я чего-то другого жду… посмотрим получу ли ожидаемое.

Магги улыбнулась; в глазах у ней сияли слезы; она наклонила голову и поцеловала бледного юношу, взгляд которого выражал умолявшую, робкую любовь, любовь, похожую на любовь женщины.

Была и у Магги минута совершенного счастья, минута уверенности, что если и была в этой любви жертва с ее стороны, то тем самым эта любовь делалась чище и драгоценнее.

Поцеловав Филиппа, она отвернулась от него и поспешила домой, чувствуя, что с этой минуты настает в ее жизни новая эпоха. Ее прежние грезы и мечтание должны будут все более и более давать место думам, желанием и заботам о жизни действительной.